Без десяти семь

      Сон был поверхностным и тревожным, но он все же случился. Нат проснулся от первого серого проблеска зари в окне. Он лежал неподвижно, осознавая тепло рядом, ровное, глубокое дыхание Кевина, которое уже не было напускным. Ночь закончилась. Наступила реальность.       Он медленно, с величайшей осторожностью, словно разминируя поле, приподнялся на локтях. Кевин спал, отвернувшись к стене, одеяло сползло до его талии. В тусклом свете он выглядел моложе, без привычной маски раздражения. Его лицо в утренней заре было почти таким, каким был он помнил его в то первое воспоминание.       Нат задержал дыхание и бесшумно сполз с кровати. Он поднял свои одеяло и фонарик, который лежал на полу у кровати, почти закатившись под нее. На секунду он замер у кровати, глядя на спину Кевина. Слова застряли в горле: «спасибо», «извини», «я…». Но он не произнес ничего. Просто кивнул в тишине, как будто тот мог его видеть, и на цыпочках выскользнул из комнаты, бесшумно прикрыв дверь.       В своей комнате он стоял посредине, глядя на свою кровать, на свою холодную кровать. Если бы он сам не был её хозяином, то подумал бы, что она еще теплая и с нее только встали, простынь, слегка помятая, съехала с кровати, подушка лежала полу боком, а одеяла на кровать и вовсе не было. Ночной визит казался сном. Но запах чужой комнаты на его одеяле и тяжесть в веках были реальны. Он быстро переоделся в джинсы и свитер, стараясь заглушить дрожь, которая вернулась с утренним холодом и осознанием произошедшего. Чтобы отвлечься от мыслей он сел за конспекты.       Через час внизу на кухне запахло кофе и яичницей. Нат уже сидел за столом, склонившись над кружкой чая, когда на кухню спустился Кевин. Он был одет, собран, лицо — привычная каменная маска. Их взгляды встретились на долю секунды — быстрый, острый, как укол иглой — и тут же разошлись. Ни слова. Ни кивка. Просто взаимное, неловкое признание факта: да, это было, но это ничего не поменяет...       Кевин молча налил себе кофе и сел на противоположном конце стола, максимально далеко. Напряжение между ними было почти осязаемым, густым, как сироп. Но это было другое напряжение. Не враждебное, а... смущенное. Оба понимали, что произошло что-то, выходящее за рамки их войны, и не знали, как с этим жить дальше.       В кухню вошел Дэвид, бодрый, в тренировочных штатах. — Доброе утро, Кевин, Натаниэль! — сказал он, разминая плечи. Его взгляд скользнул по сыновьям, задержался на расстоянии между ними и на их уклончивых взглядах, но он ничего не спросил. Он научился читать их молчание. И это молчание сегодня не было ледяным. Оно было... задумчивым. — Планы на день? Кевин?       Кевин, не отрываясь от тарелки, пробурчал: — Пара, потом тренировка в семь. Ники звал после в зал. — Хорошо. Натаниэль? Нат вздрогнул. — У меня... лекция в десять, потом библиотека. К... к четырем освобожусь.       Дэвид кивнул. — Отлично. Я как раз еду в кампус, подброшу вас. Быстренько завтракайте.       Завтрак прошел в почти полной тишине, нарушаемой только стуком приборов и глотками. Дэвид пытался поддерживать разговор о предстоящем матче, но получал в ответ лишь односложное мычание. Он не настаивал. Видел, как Кевин краем глаза следит за тем, как Нат отодвигает тарелку, почти ничего не съев. Видел, как Нат, проходя к раковине, чуть задел стул Кевина и мгновенно отпрянул, будто обжегшись, а Кевин лишь слегка дернул плечом, но не огрызнулся.       Что-то случилось, — подумал Дэвид с осторожной, трепетной надеждой. Не мир, нет. Но, может быть, перемирие? Или хотя бы пауза.       В машине по дороге в колледж они сидели сзади оба, каждый у своего окна, создавая между собой целую вселенную молчания. Дэвид ловил их отражения в зеркале заднего вида. Кевин, уставившись в пейзаж за окном, но невидящим взглядом. Нат, сжавшийся в своем углу, но без привычной дрожи жертвы — скорее, с выражением глубокой, уставшей задумчивости.       Он высадил их у главного корпуса. — Удачи на парах. Кевин, не забудь про доп. тренировку с защитой. Натаниэль, увидимся позже. Они вышли, захлопнули двери и, не глядя друг на друга, разошлись в разные стороны, как две расходящиеся планеты, чьи орбиты лишь на мгновение, в темноте ночи, дрогнули и едва коснулись.       Дэвид смотрел им вслед, пока они не скрылись в толпе студентов. Он вздохнул. Дорога к миру была длинной и тернистой. Но сегодня утром он впервые за долгое время не почувствовал в воздухе запаха надвигающейся грозы. Был лишь запах осенней сырости, кофе и невысказанных слов, которые, возможно, однажды найдут путь из тишины.

***

      Лекция по спортивной психологии проносилась мимо него белым шумом. Профессор что-то говорил о мотивации и групповой динамике, но слова разбивались о непроницаемую стену его мыслей.       Перед его внутренним взором стояла картинка: Нат в дверном проеме, бледный как смерть, с этим дурацким фонариком в руках. Детский, животный страх в его глазах. Не тот испуг, который вызывали его колкости. Настоящий. Из глубины.       Что его сподвигло прийти? Опять кошмары про детство?       Мысль сама по себе была неприятной. Кевин ненавидел чувствовать себя виноватым. Но теперь, в холодном свете дня, злость не хотела разгораться с прежней силой. Ее место занимало назойливое, неудобное любопытство.       Он краем сознания вспомнил обрывки слухов, отрывочные фразы отца, сказанные с сжатыми челюстями, когда дело Натаниэля только началось. «Издевательства». «Систематические». «Смерть матери при подозрительных обстоятельствах».       Тяжело увидеть смерть мамы. Это Кевин знал по себе. Ему было пять, когда его мать, Кейли Дей, погибла в автокатастрофе. Он почти не помнил ее лица, только чувство — тепло, запах, а потом пустота и растерянность. Но у него был Дэвид. Его отец, который, несмотря на собственную боль, стал для него всей вселенной. Опорой, защитой, надеждой.       А у Ната? У Ната был Балтиморский мясник. Отец, который был не защитой, а главной угрозой. Который отнял у него последнее — мать. И оставил одного в аду.       В голове Кевина что-то щелкнуло. Тихий, но отчетливый звук, как сдвигающийся с места тяжелый механизм. Он увидел не соперника, не вора, а... мальчика в ловушке. Мальчика, который пришел к нему вчера не потому что хотел что-то забрать, а потому что искал хоть какой-то островок безопасности. Как семь лет назад.       Он сжал ручку так, что пластмасса треснула. Нет. Он не готов был это принять. Это разрушало всю его картину мира, все оправдания его гнева. Если Нат не виноват, то в чем смысл всей этой войны? В его собственной слабости? В его детской ревности?       Он резко тряхнул головой, пытаясь сбросить эти мысли. Нет. Все осталось по-прежнему. Нат занял его место в сердце отца. Он отнимал у него внимание, гордость, теперь вот даже его покой по ночам. Он будет вести себя как обычно. Холодно. Отстраненно. Это был его щит, его крепость. И он не собирался открывать ворота.       Но щит дал трещину. И он чувствовал ее всем своим существом.

***

      На лекции по матанализу Нат сидел с идеально пустой тетрадью. Цифры и символы на доске казались тарабарщиной с другой планеты. Его разум был где-то далеко.       Он думал о теплых, уютных красках кабинета Бетси. О ее голосе, который разрешал чувствовать боль. О детских рисунках ее сыновей, которые она хранила как величайшие сокровища. «Они — мое сердце». Как сильно должны были любить ее Эндрю и Аарон, чтобы нарисовать такое. Как сильно она должна была любить их, чтобы из двух замкнутых, испуганных мальчишек вырастить таких... цельных людей. Пусть один — колючий как ёж, а другой — мягкий как плюш. Но они были целыми.       Он думал о Дэвиде. О его руке на своей, о словах: «Ты — мой сын». Не по крови, а по выбору. Какая это была роскошь — быть выбранным. Быть не обузой, не благотворительным проектом, а... сыном.       И он думал о Кевине. О том, как тот, сквозь сон и раздражение, молча подвинулся. Не простил. Не принял. Но... впустил. Дал переждать бурю. Нат вспомнил обрывки разговоров: Кевин тоже потерял мать в детстве. У него был Дэвид, но все равно... это боль. Общая, страшная боль, которая, возможно, делала их не врагами, а... странным отражением друг друга. Оба — мальчики, потерявшие что-то не заменимое, родное. Только Кевин боялся потерять еще и отца. А у Ната отца не было вовсе. Был палач — его ночной кошмар.       Мысли переключились на тренировку. На ту самую комбинацию с Эндрю. Он чувствовал себя по-другому после вчерашнего. Не сильнее, но... четче. Как будто часть тумана страха рассеялась, и он начал видеть контуры того, кем мог бы быть.       Профессор закончил лекцию и дал задание. Нат тупо смотрел на исписанную доску. Похоже, придется у кого-нибудь просить конспекты, — с легкой досадой подумал он. У Элисон? Нет, она на другом потоке. У... Аарона? Нет, он тоже не ходит на эти лекции с ним. Может, у кого-то из одногруппников. Или... у Эндрю? Они же на одном потоке. Эндрю всегда делал идеальные, лаконичные конспекты.       Сама эта мысль — попросить что-то у Эндрю Миньярда, кроме советов по игре, — казалась немыслимой. Но неделю назад немыслимым казался и ночной визит в комнату Кевина.       Он медленно собрал вещи. Мир вокруг него не изменился. Но внутри что-то сдвинулось. Небольшая, но критическая масса понимания, сострадания и... усталой решимости. Решимости не бежать. Решимости смотреть в лицо и своему страху, и Кевину, и этой новой, сложной реальности, в которой он, вопреки всему, начал по камешку строить что-то, отдаленно напоминающее жизнь.