Без десяти семь

      Библиотека тонула в вечерней тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и тихим гулом вентиляции. Их угол на втором этаже был освещен только настольной лампой, отбрасывающей теплый круг света на разложенные учебники и конспекты.       Эндрю пришел первым. Он сидел, откинувшись на стуле, одной рукой листая учебник по физике, другой подпирая подбородок. Его лицо было сосредоточенным, но не на уравнениях. Он ждал.       Нат появился через десять минут, тихо скользнув между стеллажами. Он выглядел измотанным, с темными кругами под глазами, но в его движении не было прежней готовности к бегству. Скорее, усталая покорность. Он кивнул Эндрю, сбросил сумку и сел. — Эндрю... — Неуверенно начал Нат. — Конспекты по термодинамике, — сказал Эндрю без предисловий, пододвигая к нему стопку аккуратных листов. — Бери. Чтобы завтра на паре не позориться. — Спасибо, — тихо сказал Нат, принимая листы. Его пальцы слегка дрожали. — Не за что. Взамен — ответы на вопросы.       Нат поднял на него настороженный взгляд с листов. Эндрю смотрел на него прямо, его ореховые глаза в полумраке казались почти черными и невероятно проницательными. — Что ты хочешь знать? — спросил Нат, хотя догадывался. — Что происходит с тобой и Дейем. В деталях. Не ту херню, которую вы оба пытаетесь изображать на поле.       Нат опустил глаза на конспекты. Красивый, четкий почерк Эндрю. Все по полочкам. Как и он сам. Расскажи ему, — подумал Нат. Он заслужил правду. Он втянулся в эту войну, сам того не желая. Но страх оголить свою боль перед Эндрю Миньярдом, этим образцом контролируемой силы, был почти физическим. — Это... долго и неприятно, — пробормотал он. — У меня время есть. А неприятности — часть игры. Говори.       Давление в его голосе было не агрессивным, а требовательным. Как от капитана, который должен понимать слабые места команды, чтобы их прикрыть. И это, как ни странно, сработало. Эндрю спрашивал не из праздного любопытства, а из прагматичной необходимости. И Нат мог ответить на таком языке. Он глубоко вдохнул. — Он ненавидит меня. Думает, я украл у него отца. — Это и ежу понятно, — отрезал Эндрю. — Почему? Ваймак не дурак, он бы не позволил. — Не позволил... что? — Нат с горькой усмешкой посмотрел на него. — Любить меня? Интересоваться мной? Ваймак... Дэвид, он... он пытается быть отцом для нас обоих. Но для Кевина этого недостаточно. Ему нужно быть единственным. А я... я напоминание о том, что он не единственный. И о том, что его отец выбрал кого-то еще, пусть и из жалости. — Жалости? — Эндрю фыркнул. — Ваймак не из тех, кто берет кого-то из жалости на семь лет. Он взял тебя, потому что увидел игрока. И, наверное, человека.       Эти слова, сказанные так просто, заставили Ната вздрогнуть. Но он продолжил, потому что разогнался. — А еще... есть прошлое. Мое. Он знает обрывки. Знает, что со мной делал мой отец. И, кажется, в глубине души он понимает, что я не виноват. Но это только злит его сильнее. Потому что злиться на жертву — стыдно. А злиться — единственное, что у него остается, чтобы не чувствовать себя преданным по отношению к своему отцу.       Нат сказал это ровным, аналитическим тоном, как будто разбирал чужую проблему. И в этом был страшный надрыв. Эндрю слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым, но глаза сузились, становясь еще внимательнее. — А что насчет тебя? — спросил он наконец. — Почему ты терпишь? Почему не даешь сдачи? Хотя бы словами.       Нат замер. Это был самый страшный вопрос. — Потому что он прав, — прошептал он, и голос его предательски дрогнул. — Я занял место в его доме. Я отнимаю у него время и внимание Дэвида. Я... я вор. И воры не имеют права жаловаться, когда на них злятся. — Бред сивой кобылы, — холодно парировал Эндрю. — Ты не вор. Тебя привели. Ты не просился. А если бы и просился — имел бы право. У каждого есть право на безопасность. — Он помолчал, как бы взвешивая слова. — Он пришел к тебе прошлой ночью?       Нат резко поднял голову, глаза полные паники. Откуда? — Не смотри так. Аарон сказал, что вы с Кевином о чем-то говорили, и Кевин был сегодня не в себе. Я сложил два и два. Он пришел? — ...Нет, — тихо признался Нат. — Это я пришел к нему.       Теперь удивление мелькнуло на лице Эндрю. Это он не ожидал. — Зачем? — Кошмар. Паника. Я... я не мог оставаться один. А он... семь лет назад, в первую ночь, когда мне было плохо... он тоже пустил. — Нат говорил, глядя в стол, его щеки горели от стыда. — И вчера... он снова пустил. Не сказал ни слова. Просто... впустил.       Эндрю долго смотрел на него, и в его взгляде что-то менялось. Исчезала доля привычного цинизма, появлялась сложная смесь понимания и... почти уважения. — И после этого сегодня на поле он тебе пас не отдавал? — уточнил Эндрю, и в его голосе прозвучало что-то вроде презрения, но не к Нату. Нат кивнул. — Значит, проблема не в тебе. А в нем. Он разрывается. Между тем, что считает правильным (ненавидеть тебя), и тем, что чувствует (что ты не виноват, и, может, даже... нуждаешься в помощи). Это его война. А ты — просто поле боя.       Эта формулировка была настолько точной и безжалостной, что у Ната перехватило дыхание. — Что мне делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала не паника, а просьба о совете. — То, что ты и делаешь. Ходи к моей маме. Работай над своей хреней. И играй в экси. На поле ты не поле боя. Ты игрок. Мой игрок. И я буду требовать от тебя игры, а не рефлексии. А с Дейем... — Эндрю пожал плечами, — дай ему еще время. И пространство. Не лезь. Если он захочет разобраться — сам придет. Как ты пришел к нему ночью. Или как ты пришел ко мне в библиотеку.       Он сказал это последнее так небрежно, как о само собой разумеющемся. Но для Ната это прозвучало как откровение. «Как ты пришел ко мне в библиотеку». Эндрю считал их встречи здесь чем-то значимым. Не просто исполнением приказа Ваймака. Они замолчали. Тишина снова обволокла их, но на этот раз она была другой. Более доверительной. Нат рискнул спросить: — А ты... почему тебе не все равно? Ты же капитан, мог бы просто заставить нас играть и не лезть.       Эндрю на секунду задумался, глядя на свои руки. — Потому что раздоры в команде губят игру. А мне нужна победа, — сказал он прагматично. Но потом, после паузы, добавил тише, как будто не себе: — И потому что я знаю, каково это — жить в доме, где тебя ненавидят. И каково это — найти то место, где тебя наконец-то впускают. Даже если впускают с неохотой.       Он встал, резко, как будто сожалея, что сказал лишнее. — Ладно. Мне пора. Завтра на тренировке — никаких косяков. Отрабатываем комбинацию до автоматизма. И с Дейем ты будешь работать, даже если придется привязать вас друг к другу. Понял? — Понял, — сказал Нат, и в его голосе звучала не покорность, а решимость.       Эндрю кивнул, взял свою сумку и ушел, его шаги быстро затихли среди стеллажей. Нат остался сидеть один в круге света. Он чувствовал странное облегчение. Он не просто выговорился. Он был услышан. Эндрю Миньярд, капитан, циник, человек-крепость, не только выслушал, но и понял. И дал ему не жалость, а четкий, почти военный план действий: держать фронт, работать над собой, и ждать.       Это было не теплое объятие Бетси. Это было крепкое, надежное рукопожатие в темноте. И для Ната в этот момент оно значило ничуть не меньше.