Без десяти семь

      Кевин сидел в своей комнате, обдумывая слова Аарона. Они крутились в голове, как назойливая мелодия: «Любовь — не пирог... твоя роль — быть братом...». Он злился на эту простоту, на эту надежду, которую она в нем будила. Ему было страшно в нее поверить.       Нат пришел домой за час до ужина. Он прошел в свою комнату тихо, как тень. Оба избегали выходить в коридор одновременно. Когда Дэвид позвал их к столу, атмосфера была густой, как кисель.       Ужин начался в привычной тягостной тишине. Дэвид, однако, сегодня не пытался ее заполнить. Он ел медленно, его взгляд был пристальным, тяжелым. Он видел, как Кевин избегает смотреть на Ната, а Нат буквально растворяется в своем стуле. — Как тренировка? — наконец спросил Дэвид, адресуя вопрос в пространство. — Нормально, — буркнул Кевин. — Эндрю... помог разобраться с тактикой, — тихо добавил Нат.       Имя Миньярда, казалось, задело Кевина. Он резко положил вилку. — Да, капитан наш всем помогает. Особенно тем, кто в этом нуждается, — его голос прозвучал с привычной, едкой колкостью, но в нем была новая, зыбкая нота — почти как вызов самому себе.       Нат вздрогнул, но промолчал, уставившись в тарелку. Дэвид глубоко вздохнул и отложил нож. Его движение было настолько окончательным, что оба взглянули на него. — Я слышал ваш разговор сегодня, Кевин, — сказал он тихо. — В зале. С Аароном.       Воздух в комнате словно вымер. Кевин побледнел, его глаза расширились от шока и предательства. Нат замер, не понимая, о чем речь, но чувствуя, как напряжение закипает. — Ты... подслушивал? — выдохнул Кевин, и в его голосе зазвенела ярость. — Я вернулся за планшетом. И услышал. Я не хотел, но услышал. И я рад, что услышал. Потому что, наконец, понял. Понял глубину. — Понял что? — Кевин вскочил, его стул с грохотом упал назад. — Что я жалкий, ревнивый ребенок? Поздравляю, пап, ты открыл Америку? Хочешь, открытку подарю? — Я понял, как сильно тебе больно! — голос Дэвида перекрыл его, впервые за много лет в нем прозвучала не сдержанная сила, а настоящая, родительская боль. — И это моя вина. Моя. Я так боялся ранить Натаниэля, что не видел, как раню тебя. Я думал, что моя любовь к тебе настолько очевидна, что ее не нужно подтверждать. Но я ошибался.       Нат сидел, превратившись в статую. Он слышал слова, но они не доходили. Он видел только лицо Кевина — искаженное обидой, гневом и какой-то дикой, детской надеждой, которую тот отчаянно пытался задавить. — Очевидна? — захохотал Кевин, но это был горький, надрывный звук. — Ты смотришь на него, когда он говорит о книгах! Ты гордишься им, когда он решает свои задачки! А мне — «молодец, забил». Как будто я твоя экси-машина, а не сын! — Кевин... — Нет! Ты хочешь правды? Вот она! — Кевин повернулся и ткнул пальцем в Ната, который съежился еще сильнее. — Я ненавижу его не потому, что он тут! Я ненавижу его потому, что из-за него ты смотришь на меня и видишь разочарование! Видишь того, кто не может быть таким, как он! Умным, тихим, благодарным! Я — твоя кровь! Я должен быть твоей гордостью по умолчанию! А я должен делить ее с каким-то... с чужим!       Слезы, горячие и яростные, брызнули из его глаз. Он выкрикивал то, что копилось годами, и каждое слово било по Нату, как кулак. — Я потерял тебя из-за него! И я никогда не прощу ему этого! Никогда!       Тишина, наступившая после этого взрыва, была оглушительной. Дэвид стоял, сжав кулаки, его лицо было пепельным. Он шагнул к Кевину. — Ты не потерял меня. Ты никогда не потеряешь меня. Я люблю тебя. Так же сильно, как семь лет назад. Сильнее. Потому что ты мой сын. Мой единственный кровный сын. И это — навсегда. Никто, слышишь, никто не изменит этого.       Но слова, которые должны были утешить, прозвучали для Ната как приговор. «Мой единственный кровный сын». Да, Дэвид любил и его. Но это была другая любовь. А для Кевина он навсегда останется «чужим». Препятствием. Причиной боли.       Нат медленно поднялся. Его движения были механическими. Он не смотрел ни на кого, просто встал, отодвигая стул собой. — Натаниэль... — начал Дэвид, но Нат не слушал.       Он вышел из столовой, прошел через гостиную, открыл входную дверь и шагнул в ноябрьскую ночь. Дверь сама мягко закрылась за ним, словно поставив точку.       Он не побежал сразу. Он просто шел, куда несли ноги, пока холод не начал жестоко щипать лицо и руки. Он свернул в ближайший сквер, опустился на ледяную скамейку под голыми ветвями клена. И только тогда его тело сотрясла первая судорога. Слезы хлынули потоком, горячие и горькие, и тут же замерзали на щеках ледяными дорожками. Он плакал бесшумно, давясь своими рыданиями, обхватив голову руками. Он плакал за все: за свою украденную мать, за отца-монстра, за Кевина, чье детство он отравил своим присутствием, за Дэвида, разрывающегося между ними. Он был лишним. Он был ошибкой. Он был тем самым «чужим», который разрушил все.       Внезапно рядом с ним по гравию дорожек мягко остановились чьи-то ноги. Нат резко поднял голову, отпрянув в ужасе, ожидая увидеть Кевина, пришедшего добить его. Но в тусклом свете уличного фонаря перед ним стоял Эндрю Миньярд. Он был в черной куртке, шапке, надвинутой на лоб. Его лицо было серьезным, дыхание вырывалось белыми клубами пара. Он, видимо, тренировался здесь, в парке, в одиночку.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Нат, с лицом, размазанным слезами и льдом, дрожащий от холода и горя. Эндрю — неподвижный, как изваяние, его ореховые глаза скользнули по его лицу, по одной толстовке на теле, по рукам, которыми он обхватил себя, чтоб не замерзнуть окончательно, по всему его жалкому виду.       Эндрю ничего не спросил. Не сказал «Что случилось?» или «Ты чего ревешь?». Он просто вздохнул, резко выдохнув пар, и сказал одно-единственное слово, низким, твердым голосом, не терпящим возражений: — Вставай.

***

      В доме Миньярдов пахло запеченной курицей с травами и яблочным пирогом — Бетси отметила удачное завершение сложного случая на работе. Ужин прошел шумно и тепло. Близнецы, отложив в сторону дневные заботы, делились новостями. — Так и не понял, что у них с Дейем и Веснински, — говорил Аарон, аккуратно нарезая курицу. — Кевин сегодня был... другим. Не злым. Заблудившимся. — А Веснински после тренировки выглядел так, будто прошел через мясорубку, но держался, — добавил Эндрю, не глядя ни на кого, сосредоточенно ковыряя вилкой в тарелке. — Заставил их работать. Вроде, дошло, что на поле они — одно целое. — Вы оба постарались, — улыбнулась Бетси. — Аарон — как друг, Эндрю — как капитан. Иногда людям просто нужно, чтобы им показали направление. И дали понять, что они не одни.       После ужина, когда кухня сияла чистотой, они переместились в гостиную с чаем и еще теплым куском пирога. Бетси, устроившись в своем кресле, предложила: — Давайте поиграем в «Что если». Я начинаю. Что если бы, когда человек по-настоящему влюблялся, у него на запястье появлялась половина сердечка? А когда его чувство становилось взаимным, и вторая половинка тоже влюблялась, у нее появлялась вторая половина, и оба сердечка начинали светиться?       Аарон, поправляя очки, оживился. — С медицинской и биологической точки зрения — фантастика, но интересно! Это бы свело к минимуму неопределенность, психологические травмы от неразделенной любви. Но с другой стороны... убило бы всю романтику, тайну, волнение. Любовь стала бы констатацией факта, а не путешествием. — И было бы скучно, — буркнул Эндрю, отхлебывая чай. — Все бы только и делали, что смотрели на запястья. «О, у тебя светится, а у меня нет — до свидания». Никакой работы над отношениями, никакого выбора. Просто биология, как у каких-нибудь жуков с феромонами. — Но подумай о тех, кто сомневается, — парировал Аарон. — Они бы точно знали, что их чувства — не иллюзия. Это могло бы дать уверенность. — Уверенность в чем? В том, что тебе повезло найти свою «батарейку»? — Эндрю фыркнул. — Любовь — это не про совпадение меток. Это про то, чтобы каждый день заново выбирать человека, даже когда метка могла бы потухнуть из-за какой-нибудь глупости. Без этого выбора — это не любовь, а программа.       Бетси слушала их, улыбаясь. Ей нравилось, как Аарон видел потенциал для исцеления, а Эндрю — цену человеческого усилия и свободы воли. — Хорошие аргументы, — сказала она. — Аарон, твой ход.       Второй раунд. Аарон предложил: «Что если бы люди могли на 24 часа поменяться телами с любым живым существом?» — Чтобы понять их боль! — сразу сказал Аарон. — Врачи, психологи, ветеринары... Представь, как бы продвинулась медицина и этика! — Ха, — отозвался Эндрю. — Первое, что сделают 90% людей — полезут в тела знаменитостей или своих врагов, чтобы натворить дел. А потом еще и забыли бы, как управлять своим телом. Полный хаос и нарушение границ. Ужасная идея. — Но знание, эмпатия! — настаивал Аарон. — Эмпатии и так можно научиться. Головой. А не устраивая карнавал подмен.       Третий раунд выиграл Эндрю, заставив всех смеяться своим цинично-прагматичным сценарием: «Что если бы за каждое сказанное клише или глупость человек тут же получал легкий удар током?» — Мир стал бы тише и умнее за день, — заявил он. — И скучнее! — засмеялась Бетси. — И абсолютно бесчеловечнее. Мы учимся на ошибках и глупостях, дорогой. Даже на клише.       После трех раундов и бесчисленных чашек чая они включили телевизор. Шла научно-популярная передача о черных дырах и искажении пространства-времени. Бетси устроилась в своем любимом кресле с вязанием, а близнецы забрались на большой диван. Аарон снял очки и положил их на столик, Эндрю скинул носки. Они улеглись в противоположные концы дивана, но ногами к центру, и натянули на себя один большой, потертый плед в клетку, под которым их ступни иногда сталкивались в борьбе за лучшее место. Тридцать минут они провели в молчаливом, уютном комфорте, изредка комментируя что-то на экране. Здесь, в этой комнате, под этим пледом, не было капитана команды «Лисы» или будущего врача. Были просто два брата, чувствующие себя в полной безопасности.       Когда передача закончилась, Аарон потянулся и зевнул. — Пойду, посижу над биохимией. Завтра тест. — Удачи, ботаник, — беззлобно бросил Эндрю, не шевелясь из-под пледа. — Спокойной ночи, мам. — Спокойной, солнышко.       Аарон ушел наверх. Бетси еще немного повязала, потом сложила работу и встала. — Иду читать. Не задерживайся допоздна на пробежке, сынок. На улице холодно. — Я ненадолго, — пообещал Эндрю, наконец высвобождаясь из-под пледа.       Он поднялся, потянулся, костяшки пальцев хрустнули. Надел спортивные штаны, теплую куртку, шапку. Перед выходом он заглянул в гостиную — она была пуста, в темноте светился только светильник в форме лисы на полке. Его мир. Его крепость. Тихий, теплый, надежный.       Он вышел в холодную ночь. Воздух обжег легкие, но это было знакомо и даже приятно. Его ноги сами понесли его привычным маршрутом — через несколько улиц к скверу, где было немного света. Он бежал, сбрасывая остатки дневного напряжения, чувствуя, как мышцы наполняются силой, а разум проясняется. Здесь, в ритме бега и свисте ветра, он был наедине с собой. И это было его второе убежище. Он даже не предполагал, что в этом самом сквере, под голыми ветвями клена, его ждет не привычная пустота, а сломленная, замерзающая тень того, кого он только что на ужине обсуждал как «своего игрока». И что его привычная пробежка обернется чем-то гораздо более важным.