Без десяти семь

      Слово повисло в морозном воздухе, короткое, твердое, как удар. Нат смотрел на Эндрю, не в силах пошевелиться. Слезы продолжали катиться, но теперь от стыда и замешательства. Зачем он здесь? Что он хочет?       Эндрю не повторил. Он просто ждал, стоя в стойке чуть шире плеч. Его лицо в тени шапки было нечитаемым, но в нем не было ни насмешки, ни брезгливости. Был лишь холодный, требовательный вызов. — Я... не могу, — хрипло выдохнул Нат, его зубы начали стучать от холода и шока. — Можешь, — отрезал Эндрю. — Здесь холодно. Ты замерзнешь насмерть, и Ваймак мне голову оторвет. Вставай.       Его логика была железной и циничной, но именно это и сработало. Нат сделал усилие, оттолкнулся от скамейки и поднялся. Ноги подкосились, но он устоял. Он стоял, опустив голову, не в силах вынести его взгляд. — Что случилось? — спросил Эндрю, уже не приказывая, а требуя ответа, накидывая свою куртку тому на плечи. — Всё, — прошептал Нат. — Он... Кевин... он все сказал. Всю правду. Что ненавидит меня. Что я чужой. И Дэвид... Дэвид сказал, что Кевин его единственный кровный сын. И он прав. Я... я разрушил их семью. Я ошибка.       Слова вырывались обрывисто, сдавленно. Эндрю слушал, не перебивая. Потом резко вздохнул. — Идиоты. Оба. — Он сделал шаг ближе. — Слушай меня. Ты не ошибка. Ты — факт. Ты здесь. Ты жив. И ты заслуживаешь места под этим дурацким небом не меньше, чем кто-либо другой. Дэвид... он пытался успокоить своего идиота-сына, но сказал то, что ранило тебя. Это не значит, что он тебя не любит. Это значит, что он — человек, и тоже совершает ошибки. — Но Кевин... — Кевин — испуганный щенок, который рычит, потому что боится, что миска с едой не бездонная, — грубо, но точно сказал Эндрю. — Его боль — настоящая. Но направлена не на тебя. На ситуацию. На себя. На отца. Ты просто ближайшая мишень. И сегодня ты перешел его линию терпения. Он увидел, что ты не мишень, а... человек. И это его сломало. Вот и весь его «выход на публику».       Нат смотрел на него широко раскрытыми глазами. Эндрю говорил о Кевине с такой... понимающей снисходительностью. Без злобы. Будто видел его насквозь. — А почему ты... почему ты все это понимаешь? — вырвалось у Ната.              Эндрю на секунду замер. Его взгляд отлетел куда-то в сторону, в темноту парка. — Потому что я тоже когда-то был испуганным щенком, который кусал всех, кто приближался. Потому что у меня есть брат, которого я мог бы ненавидеть за то, что он умнее, добрее, лучше приспособлен к жизни. Но я не ненавижу. Потому что он — мой брат. И мы в одной лодке. Кевин и ты — в одной лодке. В лодке Ваймака. Просто этого еще не поняли. — Он помолчал, потом добавил, уже тише, — И потому что я видел, как мама смотрела на нас с Аароном, когда мы только приехали. Как она видела за нашей злостью и страхом... просто детей. И она выбрала нас. Каждый день выбирала нас. Дэвид выбрал тебя. А Кевину не дали выбора. Вот и вся разница.       Это было самое личное, что Эндрю когда-либо говорил ему. Нат почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не от боли, а от чего-то теплого и щемящего. — Что мне теперь делать? — снова спросил он, и в этот раз это был не стон отчаяния, а поиск решения. — Сначала — согреться. Пойдем, — Эндрю повернулся и сделал шаг в сторону выхода из парка, явно ожидая, что Нат последует.       Но Нат не двинулся с места. — Я... не могу туда вернуться. Не сейчас.       Эндрю обернулся, изучающе посмотрел на него. Увидел не просто упрямство, а животный страх, граничащий с паникой, при мысли о возвращении в тот дом. Он кивнул, как бы принимая это как факт. Он достал из кармана куртки телефон. Его пальцы быстро пробежали по экрану.       Личный чат Эндрю — Мама: Эндрю (21:47): Мам. Задержусь. Нашел в парке одного идиота, который решил превратиться в сосульку. Приведу его отогреться. Не пугайся.       Ответ пришел почти мгновенно. Мама (21:47): Приводи. Чайник уже ставлю. Будет горячий шоколад.       Эндрю сунул телефон обратно в карман и посмотрел на Ната. — Ладно. Раз не хочешь к Ваймакам — пойдешь к Миньярдам. У нас тепло, есть шоколад, и мама не станет задавать лишних вопросов. А теперь шевелись, а то я сам замерзну.       Он не ждал согласия. Просто развернулся и пошел своей уверенной, широкой походкой, явно не сомневаясь, что Нат пойдет за ним. И Нат пошел. Потому что больше идти было некуда. Потому что этот угрюмый парень с золотыми волосами только что назвал его «идиотом» самым спасительным тоном на свете. И потому что где-то в глубине души, подо льдом страха, теплилась дикая, нелепая надежда. Надежда на то теплое, уютное убежище, которое он видел лишь со стороны. И на человека, который шел сейчас впереди, не оглядываясь, но беззвучно подтверждая: я веду. ты в безопасности.       Пока они шли, Эндрю поймал себя на мысли. Он посмотрел на свое запястье, выступающее из-под рукава толстовки, отодвинул ткань термобелья. Чистая кожа. Никакого сердечка. «Что за бред», — резко отрезал он сам себе, отгоняя абсурдную мысль, занесенную игрой ужина. Чувства — это не магия. Это выбор. Решения. Действия. Как решение привести замерзающего сокомандника домой. И как выбор, который ему, возможно, предстоит сделать в будущем, глядя на этого хрупкого, изломанного, невероятно сильного парня, шагающего за его спиной. Он ускорил шаг. Впереди горели окна его дома. Его крепости. И сегодня ее двери откроются для того, кто в этом отчаянно нуждался.       Дверь открылась, выпустив наружу волну тепла и света, пахнущую яблочным пирогом, лавандой и чем-то невероятно домашним. Бетси стояла на пороге не в рабочем джемпере, а в мягком кардигане и домашних штанах, с улыбкой, в которой не было ни капли удивления или профессиональной оценки — только теплое, материнское приветствие. — Заходите, заходите, наверное промерзли насквозь, — сказала она, отступая и пропуская их внутрь. Ее взгляд мягко скользнул по лицу Ната, заметив следы слез и общий вид несчастного щенка, но она ничего не сказала. — Раздевайтесь. Эндрю, повесь куртку. Иди на кухню, Натаниэль, я как раз доливаю в какао и зефирки.       Она говорила с ним так, будто он был здесь в сотый раз. Будто его ночной визит в слезах был самой обычной вещью. Это сняло первый, самый острый слой паники. Нат молча снял обувь и последовал за Эндрю на кухню. На столе уже стояли четыре большие кружки с дымящимся горячим шоколадом, увенчанными шапкой взбитых сливок и розовыми зефирками. Бетси пододвинула одну Нату. — Пей, пока горячее. Греет лучше любого лекарства.       Он взял кружку дрожащими руками и сделал маленький глоток. Сладость и тепло разлились по всему телу, заставляя содрогнуться. Это было не просто какао. Это было спасение.       В этот момент на кухню, потирая глаза, спустился Аарон. Он был в растянутой футболке с надписью «Не буди биохимика» и клетчатых пижамных штанах. Увидев Ната, он не удивился, лишь кивнул, словно его появление здесь было абсолютно логичным. — Привет, — сказал Аарон хриплым от сна голосом и потянулся за своей кружкой. — Мам, ты мой какао тоже зефирками испортила? — Не нравится — не пей, — парировала Бетси, но глаза ее смеялись. — Придира, — беззлобно буркнул Эндрю и устроился на стуле рядом с Натом, как будто так и надо.       Они сидели в теплой, уютной тишине, нарушаемой только потягиванием горячего напитка. Потом Бетси мягко сказала: — Я написала Дэвиду. Сказала, что ты здесь и все в порядке. Он ответил «спасибо». Волновался.       Нат кивнул, чувствуя новый виток стыда, но Бетси продолжила, словно читая его мысли: — Иногда всем нужно побыть не там, где должны, а там, где можно просто быть. Даже на час.       Аарон, отхлебнув какао, оживился. — Так, раз уж мы все здесь, и в ближайшее время явно спать никто не планирует... продолжение вечерней битвы? Мама выиграла последний раунд с «ударом током за клише». Справедливо. Предлагаю новый: что если бы у людей была встроенная функция «пауза» для эмоций? Нажал кнопку — и гнев, паника, боль замирают на час, чтобы можно было трезво все обдумать.       Эндрю, сидевший напротив и смотревший в свою кружку, хмыкнул. — Злоупотребление гарантировано. Все бы ходили зомби, нажимая на кнопку при первой же неприятности. Никто бы ничему не учился. — Зато не было бы иррациональных ссор! — настаивал Аарон. — Зато не было бы и страсти, — неожиданно вступила Бетси. — Иногда именно эти сильные, неконтролируемые эмоции подсказывают нам, что для нас по-настоящему важно. Даже боль.       Нат слушал, держа обоими руками кружку какао у губ, и постепенно его собственные эмоции, еще недавно такие оглушительные, начали отступать, уступая место любопытству. Это была игра. Безопасная, умная, отвлекающая. — А что если... — тихо начал он, и все трое повернулись к нему, — что если бы можно было один раз в жизни полностью стереть одно свое воспоминание? Не травму даже, а просто любое.       Воцарилось молчание. Первой ответила Бетси, ее голос стал очень мягким. — Тогда мы потеряли бы часть себя. Даже самые тяжелые воспоминания делают нас теми, кто мы есть. Стирая их, мы стираем и силы, которые они в нас вырастили. — Но иногда сила — это просто шрам, который болит, — еще тише сказал Нат. — Шрам — это отметина о том, что рана зажила, — поправил Эндрю, не глядя на него. — И что ты выжил.       Аарон кивнул, а Бетси смотрела на Эндрю с такой нежной гордостью, что у Ната сжалось сердце. Они любят его. Они любят друг друга. Так просто. Так сильно. Эндрю, почувствовав взгляды, откашлялся и задал свой вопрос, глядя куда-то в пространство над головой Ната: — Что если бы любовь была видна только тому, кого любишь? А все остальные видели бы просто... нейтральное отношение. Никаких слухов, сплетен, давления со стороны.       Вопрос повис в воздухе. Аарон закатил глаза. — О, боже, вот он, вопрос на миллион от мистера «не лезьте в мою личную жизнь». Эгоистично, но практично.       Бетси же смотрела на Эндрю понимающим, чуть грустным взглядом. Она видела, откуда растут ноги у этого вопроса. От желания оградить что-то хрупкое от посторонних глаз. От страха оценки. От потребности в чистоте чувства, без шума извне. — Это было бы... очень интимно, — сказала она наконец. — И очень одиноко. Потому что иногда поддержка со стороны тех, кто видит и радуется за тебя, очень важна. Эндрю лишь пожал плечами, как бы говоря: «Мое мнение неизменно».       Игра продолжалась еще какое-то время, пока кружки не опустели. Потом Бетси встала. — Ладно, философы, пора на боковую. Натаниэль, ты останешься тут, конечно. Диван в гостиной очень удобный. Аарон, принеси, пожалуйста, запасное одеяло и подушки из гардеробной. — И плед, — добавил Эндрю, вставая. — Тот, клетчатый.       Аарон ухмыльнулся. — О, наша реликвия. Погоди, расскажу историю, когда принесу.       Пока Аарон и Эндрю ходили, Бетси помогла Нату обустроить место на диване. — Вот, — вернулся Аарон, нагруженный постельными принадлежностями и тем самым большим, мягким, слегка потертым пледом в красно-черную клетку. — Этот плед — святое семьи Миньярдов. Ему лет двадцать, он пережил три переезда и одну попытку Эндрю его выбросить, когда ему было четырнадцать и он решил, что он «немужской». — Он был колючим и вонял собакой, — буркнул Эндрю. — Он пах детством! — парировал Аарон, раскидывая плед на диване. — И традиция в нем вот какая. Если один из нас болен, грустит или просто замерз — мы укутываемся в него. Вдвоем. Потому что под ним все проблемы кажутся меньше, а холод — не такой страшный. Он как... броня из тепла и воспоминаний. Сегодня он твой.       Нат потрогала край пледа. Ткань была мягкой, уютной, пропитанной запахом этого дома — безопасности, любви, покоя. — Спасибо, — прошептал он, и голос его наконец перестал дрожать. — Не за что, — улыбнулся Аарон. — Спокойной ночи. Не дай кошмарам зайти, а то я рядом, с учебником по биохимии — это усыпляет мгновенно.       Бетси подошла, поправила угол пледа и нежно коснулась руки Ната. — Спи спокойно, сынок. Если что — мы все тут, за стенкой.       Она называла его «сынок» так же естественно, как называла так Эндрю и Аарон. Не как психолог, а как мама. От этих слов в груди у Ната распустилось теплое, болезненное, прекрасное чувство, от которого снова навернулись слезы, но на этот раз — совсем другие. Они ушли, погасив верхний свет, оставив только мягкий свет ночника. Нат устроился под тяжелым, теплым пледом. Он уткнулся лицом в мягкую ткань. Здесь, в этой тишине, в этом тепле, под этим пледом-броней, весь ужас вечера начал отступать, превращаясь в далекий, не такой страшный гул.       За стеной он слышал тихие шаги, скрип двери, приглушенный смех Аарона и низкий голос Эндрю, что-то отвечающий. Потом тишина. Они были рядом. Он был в безопасности. Не как пациент, не как обуза, не как «чужой». А как гость. Как человек, которого впустили под их крышу и под их плед.       И впервые за много лет, закрывая глаза, Нат не боялся темноты. Потому что она была наполнена не страхом, а тихим, мягким светом из-под двери и запахом горячего шоколада, лаванды и домашнего тепла.