Без десяти семь

      Когда Нат впервые вошел в их дом, Эндрю почувствовал странное сжатие в груди. Не жалость — он презирал это чувство. Скорее, острое, почти физическое признание: он сломлен. И он здесь, потому что я его привел. Ответственность, тяжелая и незнакомая в таком контексте, легла на его плечи.       Пока мама поила их какао, Эндрю наблюдал краем глаза. Как Нат сжимал кружку, будто это якорь. Как его плечи постепенно переставали быть поднесенными к ушам. Хорошо, — подумал Эндрю. — Тепло, еда, тишина — базовые алгоритмы выздоровления души. Работают.       Игра в «что если» стала неожиданным спасением. Он видел, как Нат сначала отключился, потом начал прислушиваться, а потом — о чудо — втянулся. Когда тот задал свой вопрос про стирание памяти, у Эндрю внутри что-то ёкнуло. Он помнил свои первые годы с Бетси, как он сам иногда отчаянно хотел стереть все, что было до нее. И он выдал свой ответ про шрамы почти на автомате, но это была чистая правда. Его собственная.       А потом он задал тот самый, каверзный вопрос. Про любовь, видимую только для одного. Он не планировал этого. Слова выскочили сами, подогретые вечерней игрой и тем, что этот хрупкий, умный парень сидел за соседним стулом, слушая его. Эндрю тут же пожалел, почувствовав на себе взгляд мамы — проницательный, всепонимающий и... — О, боже, вот он, вопрос на миллион от мистера «не лезьте в мою личную жизнь». Эгоистично, но практично.       Эндрю закатил глаза.       Когда мама объявила о времени спать, и Аарон попросил тот самый плед, его мотивы были двойственны. Да, плед — лучший утешитель в доме. Но также это был способ дать Нату что-то свое. Ну, общее. Свое и Аарона. Частичку их мира. Мама осталась помогать Нату расстилать диван, а близнецы удалились в кладовую.       Аарон полез на верхнюю полку за подушками, бросив через плечо: — Клетчатая реликвия, говоришь? Ты же после четырнадцати лет к нему не прикасался, называл «тряпкой для вытирания соплей». — Он согреет лучше любого другого, — отрезал Эндрю, снимая с вешалки знакомое, потертое полотно. — Ага, — Аарон спрыгнул, нагруженный постелью, и посмотрел на брата с хитрой улыбкой. — И дело тут, конечно, только в термоизоляционных свойствах шерсти. Никак не в том, чтобы передать ему кусочек нашей «брони», как ты это любишь называть. — Заткнись, — буркнул Эндрю, но беззлобно. — Он тебе нравится, — констатировал Аарон, уже выходя в коридор. — Он — мой игрок. И головная боль, — парировал Эндрю, следуя за ним. — Да, да, конечно, — засмеялся Аарон. — Просто «игрок». Оттого ты и привел его к маме, и сидишь тут, строя из себя сурового капитана, а сам глаз с него не сводишь. Успокойся, я не против. Он... хороший. Сломанный, но хороший.       Эндрю не ответил. Ответить было нечего. — Вот, — вернулся Аарон, нагруженный постельными принадлежностями и тем самым большим, мягким, слегка потертым пледом в красно-черную клетку. — Этот плед — святое семьи Миньярдов. Ему лет двадцать, он пережил три переезда и одну попытку Эндрю его выбросить, когда ему было четырнадцать и он решил, что он «немужской». — Он был колючим и вонял собакой, — буркнул Эндрю. — Он пах детством! Эндрю пошел на верх, оставляя Натаниэля на маму и Аарона. Он дошел до своей комнаты и сел за стол, отпустив на него голову. Холод деревянного покрытия остудил голову, но не на долго. В далеко послышались шаги. Это Аарон, стук в дверь, он вошел, не дожидаясь ответа: — Что будешь делать? — спросил Аарон, садясь на кровать. — Ничего. Мама справится. — Не про маму. Про тебя. Ты впустил его. Не в дом. Сюда, — Аарон ткнул пальцем себе в грудь, в область сердца. — Не драматизируй, — огрызнулся Эндрю, но встал к окну, глядя в темноту, где мерцали огни дома Ваймаков. — Я не драматизирую. Я наблюдаю. И вижу, как ты, Эндрю «стены-нет-эмоциям» Миньярд, таешь как снег весной возле этого тихого математика. Это мило. — Аарон, клянусь богом... — Ладно, ладно! — Аарон засмеялся, поднимая руки в знак сдачи. — Просто... будь осторожен. У него столько боли. И у тебя свои шрамы. Не наступайте друг другу на больные места. — Мы не... ничего. Мы просто... — Эндрю не нашел слов. Потому что и правда, они были не «просто». Они были союзниками по несчастью, партнерами на поле, соучастниками ночных библиотечных занятий. Это было больше, чем он допускал с кем-либо, кроме Аарона и мамы. — Просто что бы это ни было, — тихо сказал Аарон, — я рад. Он тебе нужен. Хоть ты в этом никогда не признаешься.       Через двадцать минут они разошлись по своим комнатам, но тихий смех и этот разговор еще долго висели в воздухе, смешиваясь с беспокойством Эндрю.       Сон не шел. Эндрю ворочался, в голове прокручивая сегодняшний день: ярость Кевина, слова Ваймака, слезы Ната в парке, его собственное решение привести его сюда. В конце концов он встал, чтобы попить.       В гостиной было тихо, освещено только слабым светом ночника. Нат спал на диване, укутанный в тот самый плед. Он спал на боку, одна рука под щекой, другая вытянута поверх одеяла, из-под края пледа высовывалась босая стопа.       Эндрю замер. Он не планировал подходить. Но ноги сами понесли его. Он остановился в шаге от дивана и смотрел. Минуту. Две. Пять. Он всматривался в черты его лица, теперь расслабленные, без привычной маски страха или сосредоточенности. В длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. В едва заметный шрам над бровью. От отца? от игры? В тонкие пальцы вытянутой руки, один из которых слегка подергивался во сне. В эту хрупкую, выступающую из-под пледа лодыжку.       Это не было анализом. Это было созерцание. И Эндрю ловил себя на мысли, что это... красиво. В том смысле, в каком красив точный бросок или элегантное решение уравнения. Была чистая, хрупкая геометрия в этой незащищенности. И тогда, совершенно непроизвольно, его взгляд упал на собственное запястье. Чистая кожа. «Что если бы любовь была видна только тому, кого любишь?» — его же вопрос прозвучал в голове эхом. А если бы она была видна? Что он увидел бы сейчас? Тусклое свечение? Яркую вспышку? Ничего? Он резко тряхнул рукой, будто сбрасывая с себя глупые фантазии. Бред. Чушь собачья. Игра.       Он так и не попил воды. Развернулся и так же тихо ушел наверх, в свою комнату. Лег в постель, уставившись в потолок. В груди было непривычно тепло и... страх. Потому что эта новая ответственность, это внимание, эта тяга — все это было неизведанной территорией. А Эндрю Миньярд ненавидел терять контроль.       Но когда он наконец уснул, его последней мыслью были не экси, не тактика, а образ босой ноги под клетчатым пледом и чувство тихого, непоколебимого права находиться рядом, чтобы защитить это хрупкое спокойствие.       Утро настало незаметно. Их разбудил не свет и не шум, а тихий, мелодичный голос Бетси, доносившийся снизу вместе с запахом жареного бекона и свежесваренного кофе: — Мальчики, завтрак готов! Поднимайтесь, а то остынет.       Эндрю открыл глаза. Первое, что он осознал — непривычную тишину в доме.       Он быстро оделся и вышел в коридор как раз в тот момент, когда из гостиной, с еще сонным и немного потерянным выражением лица, появлялся Нат, все еще закутанный в клетчатый плед, как в римскую тогу. Их взгляды встретились.       Нат смущенно отвел глаза, но не было в этом страха. Была утренняя неловкость гостя. — Спал? — глухо спросил Эндрю, спускаясь по лестнице. — Да, — коротко ответил Нат, следуя за ним. — Хорошо.       Эндрю кивнул, удовлетворенно. Миссия «не дать превратиться в сосульку и обеспечить безопасный сон» выполнена. Но теперь начиналось сложное: возвращение в реальность. И завтрак под предводительством его матери, которая, он не сомневался, уже все видела и все понимала без единого слова.