Без десяти семь

      Машина Бетси пахло свежестью и ее легкими духами. После инцидента с новичками в салоне повисло напряженное молчание. Аарон смотрел в окно, но было видно, что он на взводе. Эндрю сидел прямо, сжав кулаки на коленях. — Зачем? — спросил он наконец, не глядя на брата. Голос был низким, опасным. — Ты сам видел. Болтали, — отозвался Аарон, стараясь говорить нейтрально. — Видел. И видел, как ты и Дэй встали у них над душой, как гангстеры из плохого кино. Понимаю почему ты. Но, что гораздо интереснее, зачем ему?       Аарон вздохнул. Он знал, что от матери не скроется ни тень фальши. Да и брату он врать не стал бы. — Кевин… он сказал, что видел, как Нат замирает, когда на него смотрят. Не хочет, чтобы «тихое перемирие» развалилось из-за ерунды.       Эндрю резко повернулся к нему. — А ты? Ты что, тоже переживаешь за «тихое перемирие» Ваймаков? — Я переживаю за тебя! — выпалил Аарон, и тут же смягчил тон, видя, как мать тико наблюдает за ними в зеркало заднего вида. — Ты и так везешь на себе команду, учебу, этих со всей их драмой… Последнее, что тебе нужно — идиотские сплетни.       Эндрю что-то пробормотал невнятное и отвернулся к своему окну. Бетси не вмешивалась. Она просто вела машину, давая сыновьям выговориться. Когда они заехали в родной квартал и Аарон, выдохнув, закончил свой короткий отчет («В общем, мы их припугнули. Думаю, хватит»), она наконец заговорила, паркуясь у дома. — Вы оба поступили, исходя из желания защитить. Это благородный импульс, — сказала она спокойно, выключая двигатель. — Но запомните: сила — это не только в том, чтобы заставить замолчать. Сила — в том, чтобы создать атмосферу, в которой такие разговоры просто не возникают. Вы — столпы команды. Своим отношением, своей работой, своим уважением друг к другу вы задаете тон. Запугивание — это быстрый костыль. Уважение — это фундамент. Постарайтесь строить фундамент.       Ее слова не звучали как упрек, скорее как руководство к действию. Братья кивнули, каждый переваривая сказанное.       Ужин прошел в более спокойной атмосфере. Они ели пасту, говорили о нейтральном, и Бетси, как всегда, делилась какими-то забавными случаями из учебной практики (без имен, конечно). Но Эндрю был отстранен. Он механически пережевывал еду, его мысли явно были где-то далеко. Аарон поглядывал на него с беспокойством, но после утренней перепалки в ванной решил не лезть.       Позже, когда Бетси скрылась в кабинете, а Аарон ушел к себе, Эндрю попытался взяться за учебники. Бесполезно. Слова расплывались перед глазами. В голове крутились обрывки: холодные глаза Кевина, защищающего Ната; спокойные слова матери о фундаменте; и самое главное — образ Ната на крыше, его дрожащий голос, признающийся в страхе, что все закончится.       Сердце билось неровно, назойливо, будто пытаясь выстучать какой-то код, который Эндрю отказывался расшифровывать. Контроль, его главный и единственный щит, давал трещину. Он встал и вышел из комнаты. На площадке он замер, глядя на полоску света под дверью материнского кабинета. Потом, почти неслышно, спустился вниз. Подошел к двери. Поднял руку.       Стук получился тихим, робким, совсем не похожим на его обычные уверенные удары. Он приоткрыл дверь и просунул голову в щель, как делал в десять лет, после очередного кошмара или когда в школе становилось невыносимо. — Мам?.. Ты занята? — его голос прозвучал чуть хрипло, неуверенно. — Я… хочу поговорить. Только… никому. Я знаю, что ты никому… но мне надо было это сказать.       Бетси подняла глаза от бумаг. И в ее взгляде не было ни удивления, ни вопроса. Было лишь безграничное, терпеливое понимание. Она узнала эту позу, этот тон. Это был ее мальчик, тот самый, который пришел к ней когда-то с «неразрешимой» проблемой — страхом, что он сломает новую кружку, которую ему подарили, и его за это выгонят обратно. Она тогда долго его обнимала, пока он рыдал от облегчения, что его монстр оказался бумажным тигром. — Конечно, дорогой, — она мягко отодвинула стул от стола. — Заходи. Дверь можно закрыть.       Эндрю вошел, прикрыв за собой дверь. Он стоял посреди кабинета, не зная, с чего начать, огромный и вдруг такой маленький в свете настольной лампы. — Садись, — предложила Бетси, указывая на мягкое кресло для клиентов. Но Эндрю не сел. Он прошелся по комнате, остановился у книжного шкафа, снова повернулся к ней. — Это про Ната, да? — мягко спросила она, избавляя его от необходимости произносить это первым.       Он кивнул, сжав челюсти. — Аарон прав, — выдохнул он наконец, слова вырывались с трудом, будто ржавые гвозди. — И эти идиоты-первогодки… они, может, и не так уж неправы в своих тупых сплетнях. Потому что это… это не нормально. Что я чувствую.       Он замолчал, ожидая осуждения, диагноза, чего угодно. Но Бетси просто ждала. — Я хочу… знать, где он. Все время. Я слушаю, как он дышит, когда мы в библиотеке. Я думаю, как бы его не спугнуть, не сломать. И в то же время… — он сглотнул, — …в то же время, когда он смотрит на меня своими большими голубыми глазами, мне хочется… хочется, чтобы он боялся еще меньше. Чтобы он видел… меня. Не капитана. Не каменную стену. А…       Он не смог закончить. Не хватило слов. Не хватило смелости. Вместо этого он подошел к креслу и наконец рухнул в него, закрыв лицо руками. — Я боюсь, — прошептал он в ладони, и это признание стоило ему большего, чем любая физическая боль. — Боюсь, что это сломает его. Боюсь, что это сломает… все. Команду. Наше… все. И боюсь, что если я ничего не скажу, не сделаю… это съест меня изнутри.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Потом раздался легкий скрип кресла. Бетси встала, подошла и села на край своего стола рядом с ним, не пытаясь обнять — он не любил объятия в такие моменты, — но просто находясь рядом. — Эндрю, — начала она очень тихо. — То, что ты описываешь… это забота. Глубокая, пронзительная забота. И да, возможно, нечто большее. И это прекрасно.       Он поднял на нее глаза, полные неподдельного изумления. Прекрасно? — Ты боишься причинить боль — это говорит о том, что ты не твой биологический отец и не твоя мать. Ты думаешь о его чувствах прежде, чем о своих — это говорит о том, какой ты человек. А то, что это «съедает» тебя… это просто значит, что чувства настоящие. Им нужен выход. Но выход — это не обязательно действие. Не обязательно признание ему прямо сейчас.       Она наклонилась чуть ближе. — Ты строишь с ним доверие. Каждый раз, когда ты отвечаешь на его вопрос, когда защищаешь его на поле, когда просто молчишь рядом, давая ему побыть в тишине, — ты закладываешь кирпичик в фундамент. Тот самый, о котором я говорила в машине. Построй этот фундамент таким прочным, чтобы на нем можно было безопасно стоять вам обоим. А когда он будет готов… ты сам поймешь, что делать дальше. Или он даст тебе понять. — А если… если он не захочет? Если это я все в своей голове придумал? — Тогда у тебя будет самый верный и смелый друг, которого ты помог спасти, — сказала Бетси твердо. — И в этом нет поражения. В этом есть большая победа. Твоя и его.       Эндрю слушал, и железные тиски вокруг его груди понемногу ослабевали. Это не было волшебным решением. Проблема не превратилась в «банальную», как в детстве. Она осталась огромной и сложной. Но теперь у него была карта. И проводник. — Спасибо, мама, — прошептал он, и его голос снова обрел твердость, ту самую, что была у него на крыше, когда он говорил Нату о тропинках. — Всегда, сынок, — улыбнулась Бетси. — И, Эндрю? Не торопись. И не бойся своих чувств. Они делают тебя сильнее, а не слабее. Помнишь, как ты боялся сломать ту новую кружку?       Он кивнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — А ты ее не сломал. Ты берег ее. И до сих пор пьешь из нее чай по утрам. Иногда самые хрупкие вещи… они прочнее, чем кажется. Если беречь их правильно.       Она погладила его по волосам — быстрым, почти невесомым движением, которое он еще позволял. — А теперь иди. Попробуй поспать. Завтра снова тренировка, и вашему вратарю нужна ясная голова.       Эндрю оттолкнулся от стены. Он чувствовал себя не легче, но… четче. Более собранным. Страх никуда не делся, но теперь у него был союзник в борьбе с ним. — Спокойной ночи, мама. — Спокойной ночи, Эндрю.       Он вышел из кабинета, закрыв дверь тише, чем открыл. Поднимаясь по лестнице, он уже не чувствовал той беспомощной паники. Была усталость. Была решимость. Была та самая карта, на которой был намечен долгий, осторожный путь под названием «фундамент». И первый шаг по нему он уже сделал — признавшись в своем страхе самому безопасному человеку на свете.