Без десяти семь

      Два месяца тихой, методичной работы сделали свое дело.       Дом Ваймака не превратился в картинку из рекламы, но в нем появился ритм. Утром не было ледяного молчания, а были приглушенные звуки душа, скрип ступенек и запах кофе. Кевин, взяв на себя завтраки по средам (после своего первого, слегка подгоревшего, но съедобного опыта), теперь вполне уверенно управлялся с тостером и яичницей. — Так, у меня сегодня доп. тренировка в три, — говорил Кевин, наливая себе сок. — Потом, наверное, к Джен из группы по истории. — У меня консультация у Бетси в четыре, — отозвался Нат, отодвигая тарелку. — А после, если хочешь, можем занести тебе конспекты по финансам, которые я дописал.       Кевин кивнул, не глядя. Не «спасибо», не «не надо». Просто кивок — принятие факта, что они теперь могут обмениваться услугами без подтекста и унижения. Это и был прогресс.       Пробежка с Эндрю с утра стала таким же ритуалом, как воскресный «тихий день». Они не болтали. Просто бежали в одном темпе, и этого было достаточно. На паре по математическому анализу они сидели рядом, и когда Нат не мог решить интеграл, Эндрю карандашом выводил на его листке короткий алгоритм, не произнося ни слова.       И вот, сидя на следующей паре, Нат переписывался с девчонками в общем чате. Рене снова всех обыгрывала в какой-то мобильной игре и хвасталась. Элисон, как всегда, была на острие шуток. Элисон: Ну что, Натти, как там наши совместные учебные вечера с капитаном? Уже дошли до совместного разбора «Критики чистого разума» при свечах?       Нат фыркнул и покраснел, стараясь не смотреть в сторону Эндрю. Нат: Заткнись. Мы просто учимся. Элисон: «Просто учимся» — знаменитые последние слова перед тем, как найти себя на крыше в романтичном порыве ветра и сигаретного дыма. Рене: Ой, да он уже там был. Следующий уровень — под пледом. Их общим, клетчатым. Я вижу будущее!       Он судорожно сунул телефон в карман, уткнувшись в конспект. Нат чувствовал, как жар расходится по щекам, шее, даже кончикам ушей. Глупые шутки Элисон всегда были безобидными, но сегодня они попали в какую-то новую, незащищенную точку. «Под пледом. Их общим, клетчатым». Мысленный образ был таким ясным и таким невозможным, что от него перехватывало дыхание. Он судорожно сунул телефон в карман, уткнувшись в конспект, молясь, чтобы Эндрю ничего не заметил.       А потом раздался оглушительный грохот. Нат вздрогнул и поднял голову как раз в тот момент, когда Эндрю вскакивал с места. Его лицо было искажено не просто раздражением — на нем читалась настоящая, физическая боль. Паника? Нат замер, сердце уйдя в пятки. Что случилось? Я что-то сказал? Сделал? Эндрю стремительно вышел, не глядя ни на кого, оставив аудиторию в легком недоумении.       Инстинкт сработал раньше мысли. Нат не схватив свои вещи, бросился вслед, извинившись шепотом перед профессором. В коридоре было пусто. Он выбежал на улицу и увидел его — Эндрю прислонился к стене, его плечи напряженно поднимались и опускались. Он дышал так, как дышит человек, пытающийся не захлебнуться. — Эндрю? — его собственный голос прозвучал неуверенно.       Тот обернулся. И в его глазах Нат увидел не просто панику. Он увидел ужас. Чистый, животный ужас, направленный… на него? Нет, сквозь него. Но от этого не становилось легче. — Что случилось? — Нат сделал шаг вперед, его рука потянулась сама, желая успокоить, прикоснуться, помочь. Это был жест заботы, отточенный на сеансах с Бетси: «Когда кому-то плохо, можно предложить поддержку». — Не надо! — Эндрю отпрянул, как от удара током. Его взгляд, полный этого леденящего ужаса, на секунду встретился с Натом, и в нем мелькнуло что-то еще — стыд? Отвращение? — а потом он развернулся и побежал. Просто побежал, сломя голову, как будто за ним гнался сам дьявол.       Нат остался стоять на месте, рука все еще безвольно протянутая в пустоту. Холодный ветер обжег лицо, но внутри все горело. Что он сделал? Что он сделал не так? Он мысленно пролистал последние минуты: шутка, его смущение, побег Эндрю… связь не выстраивалась. Единственное, что приходило в голову — его смущение, его краска на лице были настолько отвратительны, что Эндрю не выдержал этого зрелища. Может, он понял что-то? Догадался о его чувствах? И его это… напугало. Оттолкнуло.       Мысль ударила с такой силой, что Нат пошатнулся. Он медленно опустил руку, сжал ее в кулак. Внутри все превратилось в ледяную, тошную пустоту. Он испортил все. Самую важную, самую крепкую нить в своей новой жизни. Он напугал единственного человека, рядом с которым мог дышать полной грудью.       Он почти бессознательно дошел до скамейки во дворе и сел. Мир вокруг потерял цвет и звук. Он достал телефон, пальцы дрожали. Общий чат Девочки и Натти. Нат: Я все испортил. С Эндрю. Он убежал от меня. Буквально. Видел, как я покраснел от ваших шуток, и сбежал как от чумы.       Ответы пришли быстро, полные недоумения и поддержки. Элисон: Что?? Натти, нет, это не из-за тебя! Может, ему просто плохо стало? Рене: Он не из тех, кто сбегает. Что-то случилось. Ты уверен, что это из-за тебя?       Они пытались. Они были на его стороне. Но их слова были логичными, а в его голове царил иррациональный, но от этого не менее реальный ужас отвержения. Он не мог им объяснить, какой именно взгляд был у Эндрю. Он не мог передать ту глубину паники, которая была направлена в его сторону. Нат: Я уверен. Я видел его лицо. Мне нужно… побыть одному.       Он выключил телефон. Их логичные утешения только усиливали чувство изоляции. Они не понимали. Не могли понять. Он встал и пошел. Не домой, куда придет Дэвид с вопросами, и Кевин с молчаливым наблюдением. Он пошел в другой, маленький парк, в двух кварталах от кампуса, где почти никого не было в это время. Он нашел укромную скамейку за зарослями кустов и сел, обхватив голову руками.       Паника, знакомая и чужая одновременно, подкатила к горлу. Но это была не его обычная паника — страх темноты, громких звуков, воспоминаний. Это была паника потери. Потери того хорошего, что у него только-только появилось. Он отогнал Эндрю. Сам. Своей неловкостью, своей неприкрытой симпатией.       Он достал телефон снова, нашел контакт Бетси. Его пальцы замерли над клавиатурой. Он должен был быть у нее через час. Он не мог. Не мог ни с кем говорить. Никому смотреть в глаза. Он набрал короткое сообщение, каждое слово давалось с трудом: Нат: Бетси, здравствуйте. Простите, я не смогу сегодня приехать. Со мной все в порядке, просто нужно побыть одному. Извините за неудобства.       Он отправил и снова выключил телефон, засунув его глубоко в карман. Теперь он был совершенно один. Своим страхом, своей виной и ледяным ветром, пробирающим сквозь куртку. Он просидел так, не зная, сколько времени прошло. Мир сузился до хруста гравия под ногами прохожих, далеких голосов и гула города. Мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу: вина – страх – потеря – вина.       И тогда он услышал шаги. Медленные, тяжелые, по гравию. Они остановились неподалеку. Нат не поднял голову. Пусть проходит. Пусть все проходят. — Нат.       Голос был низким, хрипловатым. Знакомым. Нат замер. Сердце в груди сделало один огромный, болезненный толчок и заколотилось, как в клетке. Он медленно, очень медленно поднял голову. Эндрю стоял в двух метрах от него.       Он выглядел… измотанным. Бледным. Но в его глазах не было того ужаса. Была усталость, стыд и какая-то новая, незнакомая Нату уязвимость. И он начал говорить. О панической атаке. О своей реакции. О том, что это была не вина Ната. «Я испугался себя», — сказал он.       Нат слушал, и лед внутри начал трескаться с тихим, мучительным звоном. Это не было отвержением. Это была… своя собственная война. Война, которую Эндрю вел внутри себя, и Нат по незнанию стал полем боя. Чувство вины не исчезло, но к нему добавилось острое, щемящее сочувствие. Он понял это. Понял слишком хорошо.       «Я не хотел причинить тебе боль. Это последнее, чего я хочу. Всегда».       Эти слова прозвучали как приговор и как отпущение грехов одновременно. Эндрю извинялся. Эндрю Миньярд извинялся перед ним. И объяснялся. Это было настолько невероятно, что не укладывалось в голове.       Когда Эндрю спросил, куда его отвезти, Нат сказал «домой». Ему правда нужно было побыть одному, чтобы переварить этот странный, болезненный, но в чем-то обнадеживающий поворот. В машине царила тишина, но теперь она была не гнетущей, а… восстанавливающей. Как тишина после грозы.       У дома, выходя из машины, Нат обернулся и поблагодарил. Не за то, что довез. За то, что вернулся. За то, что не оставил его одного в этом ледяном парке отчаяния.       Он зашел в дом. Было тихо. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Дрожь, наконец, начала отпускать. Он включил телефон. Пришло ответное сообщение от Бетси: «Хорошо, Натаниэль. Береги себя. Помни, что ты в безопасности. Мы перенесем на завтра, если захочешь. Я здесь». И еще десяток сообщений от подруг, полных беспокойства.       Он не ответил сразу. Он просто сидел и чувствовал. Страх отступал, оставляя после себя глубокую, изматывающую усталость и… странное спокойствие. Эндрю не отверг его. Не испугался его. Он испугался чего-то внутри себя. И он вернулся, чтобы сказать об этом. Это было больше, чем Нат мог надеяться.       Он подошел к стене, за которой была комната Кевина. Прислушался. Тишина. Он не стал стучать. Вместо этого он сел за стол, достал учебник и попытался сосредоточиться на задачах. Руки все еще немного дрожали, но разум понемногу прояснялся.       Он не решил ничего. Не узнал правды о чувствах Эндрю. Но он узнал что-то не менее важное: их хрупкий мир, их «фундамент», выдержал землетрясение. И Эндрю, его капитан, его стена, оказался не бездушной скалой, а человеком, который тоже может испугаться, сбежать, но потом — найти в себе силы вернуться и залатать брешь. И в этом знании была какая-то новая, невероятная надежда. Более твердая, чем все, что было до этого.