Без десяти семь

      Следующее утро началось с напряженной тишины в машине Ваймаков по дороге на тренировку. Кевин, чувствуя грозовую тучу между ними (Нат молчал, уставившись в окно, с темными кругами под глазами), ограничился дежурным «Привет» и включил музыку погромче.       В раздевалке атмосфера была еще гуще. Обычно Нат и Эндрю перекидывались парой слов о тактике или просто молча готовились рядом. Сегодня Нат одевался в самом дальнем углу, а Эндрю делал вид, что завязывает шнурки вечность, уткнувшись в свой шкафчик. Остальные ребята, особенно те, кто помнил недавний инцидент с новичками, переглядывались, но молчали. Аарон, видя это, лишь тяжело вздохнул и потянулся, делая вид, что ничего не замечает.       Но на поле скрыть ничего было нельзя. Экси — это танец доверия, особенно между нападающим и вратарем. Это интуитивное понимание, куда полетит пас, где будет свободное окно. Их связка, которую тренер Ваймак только начал хвалить, рассыпалась на глазах.       Первое упражнение: отработка быстрого прорыва. Нат, получив мяч, вместо того чтобы сделать резкий рывок и отдать пас вперед, замешкался, ища глазами Эндрю у своих ворот. Эндрю в этот момент смотрел куда-то в сторону, будто оценивая облака. Пасс опоздал на долю секунды, и мяч перехватили. — Веснински! Голова на поле, а не за его пределами! — рявкнул Ваймак, но в его голосе было больше недоумения, чем гнева.       Второе упражнение: игра в квадрате на удержание мяча. Нат и Эндрю оказались в одной команде. Нат, пытаясь вырваться из давления, резко развернулся и отдал пас назад, своему вратарю — рискованный, но отработанный ими прием. Эндрю, казалось, был не готов. Мяч ударил его по щитку и отскочил к сопернику. — Миньярд! Проснись, у тебя клюшка в руках, а не подушка! — уже жестче крикнул Ваймак.       Третий удар: учебная игра. Кевин, игравший на другой половине поля, сделал идеальный забег и крикнул Нату, требуя пас. Нат его увидел, но в последний момент передумал и попытался сделать длинную, сложную передачу через все поле… прямо Эндрю. Передача была неточной, мяч улетел за лицевую. Эндрю даже не шелохнулся.       Свисток Ваймака прозвучал резко, режуще. — Стоп! Все, на сегодня хватит! — Он прошелся взглядом по потным, смущенным лицам команды. — Душ, переодевайся. Миньярд, Веснински — ко мне. Остальные свободны.       В раздевалке повисло молчание, пока все, кроме двоих виновников, быстро собирались и уходили, бросая на них сочувственные или любопытные взгляды. Аарон задержался у выхода, бросив брату выразительный взгляд: «Соберись, идиот». Эндрю не ответил.       Когда за всеми закрылась дверь, Ваймак подошел к ним. Он не кричал. Он выглядел усталым и озадаченным. — Объясните, — сказал он просто, скрестив руки на груди. — Что это было? Вы играете как будто впервые увидели друг друга. Как два первокурсника, которые боятся друг до друга дотронуться клюшкой.       Нат потупился, уставившись в пол. Эндрю стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. — Ничего, тренер, — пробормотал Нат. — Просто… не выспались. — Не выспались, — повторил Ваймак без выражения. — И вы оба не выспались одинаково неудобно, что разучились играть в пас? Я не слепой. Вчера что-то произошло. Я не лезу в ваши личные дела, — он сделал паузу, глядя то на одного, то на другого, — но если это «личное дело» начинает влиять на команду — это уже мое дело. Вы — ключевые игроки. Ваша связка — это позвоночник нашей атаки. Я не могу позволить ему быть сломанным.       Он вздохнул и махнул рукой в сторону пустого поля. — Вы остаетесь здесь. И будете отрабатывать элементарные вещи, пока не вспомните, как играть вместе. Без разговоров. Только мяч, вы и ворота. Начните с передачи в движении. Десять точных пасов подряд. Потом двадцать. Пока не почувствуете ритм. Я ухожу в офис. Когда закончите — скажете.       Он развернулся и ушел, оставив их одних в гулкой тишине пустого спортивного зала под мерцающими лампами дневного света.       Неловкость повисла в воздухе, почти осязаемая. Нат не решался посмотреть на Эндрю. Эндрю, стиснув челюсти, первым двинулся к корзине с мячами. — Что ж, — его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом. — Придется.       Они вышли на поле. Расстояние в десять метров между ними казалось пропастью. — Начнем, — сказал Эндрю и бросил мяч. Пас был резким, точным, но абсолютно бездушным. Как передача снаряда.       Нат поймал, почувствовав знакомый удар в сетку клюшки. Он сделал несколько шагов, отдал обратно. Мяч полетел чуть левее, Эндрю поймал его с видимым усилием. — Концентрация, Веснински, — бросил он сухо. — Виноват, — прошептал Нат.       Так они и метали мяч друг другу, как роботы. Раз, пять, десять. Пассы были техничными, но между ними не было той самой энергии, того предвосхищения движения партнера. На двенадцатом пасе Нат снова ошибся, мяч отскочил от его клюшки. — Черт, — выругался он тихо, больше на себя.       Эндрю ничего не сказал. Просто подобрал мяч и снова бросил. Но на этот раз его взгляд на секунду встретился с Натом. И в этом взгляде не было упрека. Была та же самая усталая решимость, что и вчера в парке: «Надо это пройти. Надо это исправить».       И что-то щелкнуло. Нат поймал мяч, и вместо того чтобы сразу отдать, сделал обманное движение, короткий рывок в сторону, как они отрабатывали раньше, и отдал пас не прямо в руки, а в точку, куда Эндрю должен был сместиться. И Эндрю сместился. Поймал. Остановился. Они смотрели друг на друга через поле. — Еще раз, — сказал Эндрю, и в его голосе впервые за сегодня появились отзвуки нормальности.       Они начали снова. Медленно, неловко, но уже не как два отдельных организма. Движения стали увереннее. Мяч летал туда-сюда, становясь не просто снарядом, а связующим звеном. Они не разговаривали. Но язык тела, язык игры начал возвращаться. На пятнадцатом точном пасе Нат не удержался и позволил себе слабую улыбку. Эндрю, увидев это, лишь слегка кивнул, но уголок его рта тоже дрогнул.       Они не решили своих проблем. Не поговорили. Но они сделали то, что умели лучше всего — нашли общий ритм в игре. И в этом ритме, в физической усталости после двадцати, тридцати, а потом и пятидесяти безупречных передач, начала таять ледяная стена неловкости. Она еще была там, но теперь в ней были трещины, сквозь которые пробивался свет общего дела, общей цели.       Когда они наконец остановились, тяжело дыша, пот стекал по их лицам, но в воздухе уже не висело тяжелое напряжение. — Думаю, хватит, — хрипло сказал Эндрю, опираясь на клюшку. — Да, — согласился Нат, вытирая лоб. Он осмелился посмотреть на него. — Прости, за… за вчера. И за сегодня. — Я уже сказал, не твоя вина, — отрезал Эндрю, но без злости. Он помолчал. — И… я тоже. За то, что сорвал игру.       Это было больше, чем Нат ожидал. Он кивнул. — Пойдем скажем тренеру? — Пойдем.       Они побрели к офису, плечом к плечу, не в полной гармонии, но уже и не в непонимании. Они прошли через еще одно испытание. И снова выстояли. На этот раз — на своем поле, в своем мире, где правила были понятны, а цель — ясна. Это было не решение, но это был шаг. Еще один кирпичик в фундаменте, который, казалось, только крепче становился от таких проверок на прочность.       Они доложили Ваймаку, стоя в дверях его офиса, что «отработали и все в порядке». Тренер смерил их долгим, оценивающим взглядом. Он видел все, все пасы, все взгляды на поле, он наблюдал за ними через центральные камеры на поле. Эндрю все еще был бледен, но держался прямо. Нат старался не ёрзать. — Ладно, — наконец сказал Дэвид. — Миньярд, свободен. Веснински, останься на минуту.       Эндрю кивнул, бросив на Ната быстрый, непроницаемый взгляд, и вышел, прикрыв за собой дверь.       В кабинете запахло старой кожей мебели, кофе и напряжением. Дэвид откашлялся, указывая Нату на стул. — Садись.       Нат сел на самый край, готовый вскочить в любой момент. — Натаниэль, — начал Дэвид, и его голос потерял привычную тренерскую жесткость. В нем прозвучала та самая неуклюжая, но искренняя нота, которую Нат слышал все чаще в последние недели. — То, что сегодня было на поле… это не просто «не выспался». Я видел, как ты смотришь на него. И как он избегает твоего взгляда. Что-то случилось. Между вами. Я… я спрашиваю не как тренер. Как… — он запнулся, подбирая слово, — как человек, который о тебе заботится. Ты можешь мне сказать?       Нат сжал руки на коленях до побеления костяшек. Его внутренний сторож поднял тревогу. Говорить с Дэвидом о чувствах? Об Эндрю? О своей панике и его панике? Это было невозможно. Это было бы предательством всего хрупкого, что только начало выстраиваться между ним и Эндрю. И, откровенно говоря, он не доверял Дэвиду в таких вещах. Не полностью. Не так, как Бетси. — Ничего серьезного, Дэвид, правда, — сказал он, глядя куда-то в район монитора на столе. — Просто… накопилось. Учеба. И… я думал о прошлом. На консультации. Это выбило из колеи. На Эндрю это никак не связано.       Ложь давалась тяжело, но в ней была и частица правды. Вчерашний всплеск эмоций был напрямую связан с его уязвимостью, а уязвимость всегда корнями уходила в прошлое.       Дэвид смотрел на него, и в его глазах читалась грусть и понимание, что ему не доверяют. Но он принял это. Не как поражение, а как факт. — Хорошо, — сказал он просто. — Но помни: если тебе нужно поговорить… о чем угодно… я здесь. И… я рад, что у тебя есть Бетси. Она… она лучше знает, как со всем этим справляться. — Спасибо, — прошептал Нат, чувствуя прилив вины за эту ложь и благодарности за эту попытку. — Ладно, поехали. Нас ждет семейный сеанс, а Кевин, наверное, уже звонит в полицию, что мы его бросили, — Дэвид попытался шутить, вставая.       Они заехали за Кевином, который, как и ожидалось, ждал их на крыльце с наушниками в ушах и недовольным выражением лица. — Наконец-то, — буркнул он, залезая на заднее сиденье. — Я думал, вас съел спортивный зал или раздевалка.       Дорога до офиса Бетси прошла в молчании, но это уже было привычное, уставшее молчание, а не враждебное.       Кабинет Бетси, как всегда, пахло лавандой и спокойствием. Они рассаживались на своих местах: Дэвид и Кевин на небольшом диванчике, Нат в кресле напротив Бетси. Сегодня не было острых конфликтов или прорывов. Это была рутинная, но жизненно важная работа по «техобслуживанию» их новой семейной системы. — Итак, как прошел у нас последний месяц? — начала Бетси, глядя на каждого по очереди. — Что из новых правил и ритуалов прижилось, а что вызывает трудности?       Кевин, к удивлению всех, заговорил первым. — «Тихие дни»… ок, вроде норм. Не так чтобы весело, но… не давят. А вот это… «рассказать одну хорошую и одну раздражающую мелочь» за ужином — это иногда перерастает в спор. — А почему? — мягко спросила Бетси. — Потому что моя «раздражающая мелочь» — это то, что он, — Кевин кивнул в сторону Ната, — оставляет мокрое полотенце на моем стуле в ванной. А его «раздражающая мелочь» — что я громко слушаю музыку. И мы начинаем препираться, чья мелочь мельче.       Нат посмотрел на него, но не стал спорить. Это была правда. — А что с этим можно сделать? — спросила Бетси, обращаясь уже ко всем. — Записывать и выбрасывать? — неуверенно предположил Нат. — Или просто констатировать, без обсуждения, — предложил Дэвид. — Типа: «Я заметил это. Это меня раздражает. Принято к сведению». И все. — Это могло бы сработать, — кивнула Бетси. — Мы можем попробовать так на этой неделе. Дэвид, а как у тебя с разделением времени и внимания?       Дэвид вздохнул. — Стараюсь. Отдельные разговоры. Отдельные дела. Но иногда все еще ловлю себя на том, что сравниваю их успехи в игре. Про себя. Но уже не говорю вслух. — Это уже прогресс, — улыбнулась Бетси. — Осознание — первый шаг. Натаниэль, а тебе что дается тяжелее всего сейчас?       Нат задумался. Он не мог сказать про Эндрю. Но мог сказать про другое. — Иногда… просто быть в доме. Когда все тихо. Кажется, что эта тишина ненастоящая. Что вот-вот что-то грохнет. — И что ты делаешь в такие моменты? — Иду в свою комнату. Или… пишу кому-то. Элисон или Рене. Иногда просто слушаю музыку из комнаты Кевина, — он посмотрел на сводного брата, который удивленно поднял брови. — Это… напоминает, что я не один. Даже если мы не разговариваем.       В комнате на секунду повисла тишина, но на этот раз — теплая, понимающая. — Это отличная стратегия, — сказала Бетси. — Использовать нейтральные сигналы окружающего мира как опору. Кевин, ты знал, что твоя музыка так работает? — Нет, — Кевин пожал плечами, но выглядел скорее смущенным, чем раздраженным. — Ладно… могу не выключать, если что.       Сеанс продолжался еще сорок минут. Они обсуждали планы на выходные (поездка за город, которую Дэвид предлагал уже месяц), распределение обязанностей по дому (Кевин настаивал, что выносить мусор должно быть на очереди, а не закреплено за ним) и то, как каждый из них справляется со стрессом перед важными матчами. Никаких драм. Никаких слез. Просто работа. Скучная, повседневная, но невероятно важная работа по строительству нормальности.       Когда время вышло, они вышли из кабинета, чувствуя легкую усталость, но и странное облегчение. Как после генеральной уборки — все еще не идеально, но дышится легче.       В машине по дороге домой Кевин вдруг сказал, глядя в окно: — Кстати, насчет музыки… если тебе конкретный трек не нравится, можешь стукнуть по стене. Типа, следующий.       Нат кивнул, глядя на его затылок. — Хорошо. Спасибо.       Дэвид смотрел на них в зеркало заднего вида, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение не тревоги или усталости, а тихой, осторожной надежды. Они не были семьей мечты. Они были семьей в ремонте. Со скрипом, с недопониманием, со своими тайнами (как та, что висела сегодня между Натом и Эндрю на поле). Но они работали над этим. Каждый день. И это, как знал Дэвид, было гораздо больше, чем они имели всего пару месяцев назад. Это и был тот самый хрупкий, но настоящий прогресс.