Без десяти семь

      В гостиной дома Миньярдов пахло корицей, яблоками и теплом камина. Бетси только что достала из духовки пирог, и теперь вся семья — а это слово теперь без тени сомнения включало в себя Ната — собралась в гостиной. Нат сидел в углу дивана, укутанный в тот самый, черно-красный клетчатый плед. Он чувствовал себя не гостем, а частью этой картины.       «Мама, спасибо за пирог», — сказал он полчаса назад, и Бетси сияла так, будто он подарил ей бриллианты. — Ну что, Натти, — начал Аарон, растягиваясь в кресле напротив с тарелкой десерта. — Слышал, ты на философии снова вступил в спор с профессором. Опять про экзистенциальный кризис в условиях капиталистического общества?       Нат потупился. Он всё ещё не научился легко парировать подколы Аарона. — Это был… содержательный диалог о приоритетах, — пробормотал он, утыкаясь вилкой в кусок пирога. — Содержательный диалог, — передразнил его Аарон, кивая с преувеличенной серьезностью. — То есть ты пятнадцать минут доказывал, что смысл жизни — в теплых носках и чашке чая, а старик Грегори чуть не поседел от злости. — Теплые носки — это важно, — вступилась Бетси, подавая Нату еще кусочек пирога. — Особенно в нашем климате. Умный мальчик. — Спасибо, мама, — прошептал Нат, чувствуя, как жар от смущения сменяется теплом от ее защиты.       Эндрю, сидевший рядом с Натом на диване, молча наблюдал за этой сценой. Его рука лежала на спинке дивана, почти касаясь плеча Ната. — Аарон просто завидует, что у него нет философской глубины, — произнес Эндрю наконец, не глядя на брата, а изучая свой собственный пирог. — Его вселенские вопросы ограничиваются «что сегодня на ужин?» и «почему в приставке опять лагает?».       Аарон приложил руку к сердцу с театральным видом. — Ой, ранил! Прямо в самую суть! Моя жизнь — сплошное лагающее меню! А твоя глубина, братец, сводится к молчаливому созерцанию затылка Ната на всех парах.       На этот раз покраснели оба — и Нат, и Эндрю. Но Эндрю лишь поднял взгляд и встретился глазами с Аароном. — Его затылок логически структурирован. В отличие от твоих конспектов, которые выглядят как следы курицы, бегущей от того самого голубя, которого ты боишься.       Бетси фыркнула, поперхнувшись чаем. Аарон замер с открытым ртом, а потом расхохотался. — Капитан! Это что, шутка? Зафиксируйте дату! Эндрю Миньярд пошутил! И почти метко!       Нат смотрел то на одного, то на другого, его смущение постепенно таяло, сменяясь тихим, счастливым удивлением. Он видел, как Эндрю, этот каменный колосс, держит оборону не стеной молчания, а легкой, почти невесомой иронией. И это было прекрасно.       Позже, когда посуда была помыта, Эндрю мыл, Аарон вытирал — их вечный, немой уговор, а Бетси ушла досматривать сериал, Нат и Эндрю остались в гостиной. Нат, все еще закутанный в плед, смотрел на огонь в камине. — Ты знаешь, — тихо сказал он. — Я никогда не думал, что так бывает. — Что именно? — так же тихо спросил Эндрю, опускаясь рядом. — Вот это. Подколы за ужином. Споры о глупостях. Тепло. — Он посмотрел на Эндрю. — Семья. Настоящая.       Эндрю молча обнял его за плечи и притянул к себе, давая тому уткнуться головой в свое плечо. — Привыкай, — просто сказал он. — Это теперь навсегда.       А из-за угла, где Аарон якобы искал наушники, донесся его приглушенный голос: — Ой, только не начинайте опять про теплые носки и экзистенциальный смысл в объятиях, а то пирог обратно просится.       Но в его голосе не было ни капли злобы. Только та самая, легкая, братская насмешка, которая и скрепляла эту странную, чудесную, новую семью крепче любого клея. Нат просто засмеялся, спрятав лицо в плече Эндрю, и почувствовал, как в ответ смеется и он — тихо, глубоко, счастливо.       Было поздно. Тишина в доме Миньярдов была плотной, уютной, нарушаемой только редким скрипом половиц. Нат стоял посреди комнаты Эндрю, чувствуя себя одновременно на своем месте и немного взволнованно. Оставаться ночевать в этой комнате стало их новой, тихой традицией, но от этого она не переставала казаться маленьким чудом. — Бетси… мама ничего не сказала? — шепотом спросил Нат, снимая футболку.       Эндрю, уже сидя на краю кровати, пожал плечами. — Сказала «спокойной ночи» и чтобы мы не шумели. Аарону намекнула, что если он что-нибудь услышит и комментирует, то останется без завтрака.       Нат покраснел даже в полумраке, освещенном лишь ночником в виде старого глобуса. — Я не планировал… шуметь. — Я знаю, — голос Эндрю стал тише, мягче. Он потянул его за руку. — Иди сюда.       Они легли под одеяло. Пространство кровати было узковато для двоих взрослых парней, но они не хотели другой. Теснота была частью ритуала, частью доверия. Эндрю лег на спину, а Нат устроился на боку, прижавшись к нему боком, положив голову ему на плечо. Его рука легла Эндрю на грудь, над сердцем, чувствуя его спокойный, ровный ритм.       Первое время они просто лежали так, слушая дыхание друг друга и далекие ночные звуки за окном. Потом Эндрю повернул голову и коснулся губами его лба — легкое, сухое, нежное прикосновение, которое говорило больше, чем страстный поцелуй. — Спасибо, — прошептал Нат в темноту. — За что? — За то, что позволил мне быть здесь. Вот так.       В ответ Эндрю обнял его крепче, его большая ладонь легла на спину Ната, под футболку, касаясь теплой кожи. Его пальцы медленно, лениво провели вдоль позвоночника, от шеи до поясницы и обратно. Это был не жест страсти, а жест успокоения, утверждения, обладания в самом мягком смысле этого слова. Нат вздохнул, растворяясь в этом прикосновении, и прижался еще ближе. — Ты не заснешь, если я буду… — Эндрю не договорил, но его пальцы снова задвигались, теперь слегка почесывая кожу у него на боку. Нат вздрогнул от щекотки и подавил смешок. — Перестань, Аарон услышит! — Пусть, — проворчал Эндрю, но остановился, ограничившись тем, что просто держал ладонь на его боку. — Он и так всё знает.       Через некоторое время Нат осторожно приподнялся на локте и, в темноте нащупав губы Эндрю, поцеловал его. Медленно, глубоко, но тихо. Без спешки. Поцелуй пахло мятной зубной пастой и домашним покоем. Эндрю ответил ему, положив руку ему на шею, пальцы вплетаясь в рыжие волосы у затылка.       Они целовались так, будто у них впереди была целая вечность этих тихих ночей. Без суеты, без страха, просто наслаждаясь близостью, теплом и абсолютной безопасностью этого кокона — их комнаты, их кровати, их доверия.       Усталость постепенно взяла свое. Поцелуй стал ленивее, реже, пока не превратился в последние, сонные касания губами щеки, уголка рта. Нат снова опустил голову на плечо, а Эндрю, не отпуская его, устроился поудобнее. — Спокойной ночи, Эндрю , — прошептал Нат, уже на грани сна. — Спи, Нат, — так же тихо ответил Эндрю, и Нат почувствовал, как грудь под его щекой вздрогнула от беззвучного смеха.       Нат проснулся первым. Сквозь щели в шторах пробивались тонкие лучи утреннего солнца. Он лежал все в той же позе, прижавшись к Эндрю, который спал на спине, одна рука все еще лежала у него на талии. Его лицо во сне было беззащитным, без привычной строгости. Нат замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту редкую картину.       Потом Эндрю пошевелился, глубоко вздохнул и открыл глаза. Его взгляд был мутным от сна, но, встретившись с взглядом Ната, мгновенно прояснился и стал теплым. — Утро, — хрипло произнес он. — Утро, — улыбнулся Нат.       Они лежали еще несколько минут, просто глядя друг на друга. Потом Эндрю потянулся и снова притянул Ната к себе, целуя в макушку, в висок, в уголок глаза. Это были нежные, сонные, липкие от сна поцелуи. — Пахнешь моим шампунем, — заметил Эндрю, зарывшись носом в его рыжие волосы. — Я вчера забыл свой, — поправил его Нат, смеясь.       В этот момент со стороны двери послышался громкий, нарочитый стук. Голос Аарона, приглушенный, но отчетливый, донесся из-за перегородки: — Эй, там, на рассвете любви! Мама спрашивает, кто хочет блинчиков! И передайте, что я герой, потому что всю ночь мужественно игнорировал подозрительное отсутствие разговоров!       Нат замер, заливаясь краской. Эндрю лишь закатил глаза и крикнул в стену, не повышая голоса, но так, чтобы было слышно: — Заткнись, герой, два раза. И скажи маме, что мы спускаемся.       Он посмотрел на Ната, все еще красного, как маков цвет. — Не обращай внимания. Он просто ревнует, что его никто не целует по утрам. — Эндрю! — прошипел Нат, но уже смеясь.       Они встали, неловко и мило толкаясь в маленькой комнате, собирая разбросанную одежду. Когда они выходили из комнаты, уже переодевшись, Эндрю задержал Ната за руку на пороге. — Сегодня вечером, — сказал он тихо, но твердо, — я требую реванш. Ты выиграл в монополию. Это несправедливо. — Считай, что принято, капитан, — улыбнулся Нат.       И они спустились вниз, навстречу запаху жареных блинчиков, голосу Бетси, спрашивающей, с чем они будут, и вечному, уютному подколу Аарона. Впереди был новый день в их общей, хрупкой, бесконечно дорогой реальности. А в кармане джинсов Ната под чехлом телефона лежал тот самый, старый фантик. Теперь он был талисманом не на одиночное счастье, а на их общее. И, казалось, он работал безотказно.