Без десяти семь

      Дом Ваймака был пуст. Дэвид на совещании тренеров, Кевин — на репетиции с группой. Тишину нарушали лишь шелест страниц и скрип карандаша по бумаге. За столом Ната бушевала война — не за мяч, а за точное решение интеграла. — Нет, смотри, здесь ты забываешь про изменение знака при дифференцировании подстановки! — Нат ткнул пальцем в свои аккуратные вычисления, его голос звучал взволнованно и убежденно. Синяя ручка против черного карандаша Эндрю.       Эндрю, сидящий напротив, смотрел на него с привычной каменной невозмутимостью, но в уголках глаз пряталось раздражение. Он ненавидел, когда Нат был так чертовски логичен и упрям в учебе. — Твой метод дает погрешность на третьем шаге, Веснински. Здесь нужно логарифмическое дифференцирование, а не твои доморощенные подстановки, — его голос был ровным, но в нем чувствовалось стальное упрямство.       Уже двадцать минут они топтались на одном месте. Нат, увлеченный, склонился над листком, водя пальцем по строкам. Его рыжие волосы падали на лоб, губы шевелились, беззвучно проговаривая формулы. Для Эндрю это зрелище было… отвлекающим. Очень отвлекающим. Но признавать поражение в математическом споре — нет уж, дудки. — Слушай, — Эндрю подался вперед, его голос стал ниже, почти вкрадчивым. — Давай проверим на практике. Если я сейчас решу этот интеграл своим методом и получу тот же ответ, ты признаешь, что я был прав? — Ты не получишь, — упрямо мотнул головой Нат. — Потому что это математически невозможно. — А если получу? — Эндрю прищурился.       Нат, увлеченный спором, не заметил, как изменился тон собеседника. Не заметил хищного блеска в глазах. Он только фыркнул и махнул рукой: — Если получишь, я признаю, что ты гений. Но ты не получишь. — Договорились, — кивнул Эндрю.       Он медленно стал писать, а минуту погодя, делая вид, что задумался, нарочито аккуратно положил карандаш на стол. Потом, словно случайно, толкнул его пальцем. Карандаш покатился по столешнице и с тихим стуком упал на пол, прямо под стол, к ногам Ната. — Упс, — без тени эмоции произнес Эндрю.       Нат, верный своей привычке помогать, машинально отодвинул стул назад, чтобы заглянуть под стол. Его взгляд устремился вниз, и в этот момент мир перевернулся.       Резкий рывок — стул с грохотом влетел обратно под стол, припечатав Ната к деревянной поверхности. Сильная рука легла ему на бедро, вторая — на колено, раздвигая ноги. Эндрю оказался перед ним на коленях с молниеносной скоростью, от которой у Ната перехватило дыхание. В его глазах не было ни вопросов, ни нежности. Была холодная, сосредоточенная решимость. Решимость победить. Любым способом. — Эндрю, что ты… — начал Нат, но его слова застряли в горле, потому что пальцы Эндрю уже нашли пряжку ремня.       Щелчок. Металлический звук расстегиваемой пряжки прозвучал в тишине как выстрел. Молния поехала вниз с противным, слишком громким в этой тишине шелестом. Нат схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. — Эндрю… мы же… мы спорили… — его голос сорвался на хриплый шепот. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль: «Дверь не заперта, Кевин может вернуться раньше, Дэвид…», но она тонула в горячей, обжигающей волне, которая поднималась снизу. — Мы и спорим, — отрезал Эндрю. Его голос был низким, вибрирующим. — Я доказываю свою правоту. Эмпирическим путем.       Он наклонился, и мир для Ната перестал существовать. Это не было нежным изучением, к которому они пришли за несколько месяцев отношений. Это было нечто властное, почти жестокое в своей интенсивности. Эндрю не ласкал — он брал. Он заставлял тело Ната подчиняться, вырывая реакции с безжалостной точностью человека, знающего каждую ноту этого инструмента. Его язык двигался ритмично, глубоко, с методичностью, от которой у Ната темнело в глазах. — Боже… — выдохнул Нат, запрокинув голову. Его пальцы вцепились в светлые волосы Эндрю, не зная, оттолкнуть или прижать еще ближе. Стыд боролся с наслаждением, и наслаждение побеждало с разгромным счетом. Он чувствовал каждое движение, каждое касание языком, каждое давление губ. Его тело выгибалось на стуле, дыхание сбилось, превратившись в рваные, прерывистые всхлипы. — Тише, — выдохнул Эндрю на секунду, поднимая голову. Его губы блестели, глаза горели темным огнем. — Мы еще не закончили доказательство.       И он снова нырнул вниз, ускоряя темп. Нат закусил губу до крови, сдерживая крик, рвущийся наружу. Его бросило в жар. Каждая клетка тела вибрировала, натянутая до предела. Он чувствовал, как напряжены мышцы живота, как дрожат бедра, как мир сужается до единственной точки — до рта Эндрю, до его языка, до этого безжалостного, сводящего с ума ритма. Разрядка настигла его внезапно, как удар молнии. Волна оргазма прокатилась по телу, выгибая дугой, вырывая сдавленный, полузадушенный стон, который он все-таки не смог подавить. На несколько секунд время исчезло. Осталась только пульсация внизу живота, тяжелое дыхание и абсолютная, звенящая пустота в голове.       Эндрю поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его лицо было абсолютно спокойным, лишь в глазах мерцали довольные искорки. Он поправил свою одежду, которая даже не успела особо помяться, не забыв поднять с пола карандаш. — Так вот, — сказал он ровно, будто только что прервался на глоток воды.       Нат, все еще пытающийся вернуть контроль над дыханием, сфокусировал на нем мутный взгляд. Краска заливала его щеки, шею, даже уши. Он чувствовал себя абсолютно разобранным, выпотрошенным и… бесконечно желанным. — Возвращаясь к нашему спору. Я перепроверил твои расчеты. Ты был прав. Метод работает. — Ты… — выдохнул он, голос сел окончательно. — Ты все это время… думал об интеграле?!       Он не мог поверить. Это было выше его сил. Пока его мир рушился и собирался заново, Эндрю параллельно прокручивал в голове математические формулы?! На лице Эндрю медленно, как рассвет, расплылась та самая редкая, дьявольская ухмылка. — Не-а, — протянул он довольно. — Пошутил. — Он наклонился и поцеловал Ната в лоб, задержавшись губами на разгоряченной коже. — Но лицо у тебя, Веснински… я бы заплатил, чтобы увидеть его снова.       Он выпрямился, поправил стул и уселся напротив, снова взяв в руки карандаш. Его взгляд упал на конспект, и он постучал пальцем по листу. — А теперь давай, гений. Объясняй все сначала. Я хочу понять, почему моя производная свернула не туда, избрав неверный вектор движения. И не отвлекайся больше. — Его глаза блеснули. — Пока.       Нат смотрел на него, пытаясь собрать себя в кучу. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в животе все еще теплились остатки возбуждения. А Эндрю сидел напротив, как ни в чем не бывало, с карандашом в руке и абсолютно невозмутимым лицом. И только предательский румянец на скулах выдавал, что ему все это доставило не меньшее удовольствие. — Ты… невыносим, — выдохнул Нат, но в его голосе не было злости. Было что-то другое — восхищение, смешанное с нежностью и острой, щемящей любовью. — Знаю, — спокойно кивнул Эндрю. — Но ты же меня любишь. Давай, умник. Производная от логарифма. Жду.       Нат глубоко вздохнул, поправил одежду, насколько это было возможно, и трясущейся рукой взял ручку. Он начал объяснять, голос срывался, мысли путались. А Эндрю сидел и слушал. Слушал, смотрел, и в его непроницаемых глазах теплилось такое тепло, что Нату хотелось провалиться сквозь землю — и одновременно взлететь. Потому что это было их. Сумасшедшее, страстное, нелепое и такое настоящее. И математические интегралы теперь навсегда будут пахнуть для него этим — кожей Эндрю, его дыханием и той самой, победной ухмылкой.