В тылу врага

songs for the ambience:

Kilgore Doubtfire «Escape»

Electrelane «I Only Always Think»

АЛ-90 «i3»

豆屋「儚」

Утренний сухой бриз приятно овевал лицо и кудри Айко. Она перебегала от одной ярмарочной палатки к другой и наблюдала за чужой игрой, не участвуя самой. С самого раннего утра на улицах, усыпанных осколками праздника ярмарки — яркими нитками, оброненными монетами, шпажками от цукими-данго — было полным-полно людей. Ловко уворачиваясь от столкновений с чужими плечами, спинами и животами, Арашияма сменяла шатры с тирами, подмечая непривычное оживление местных. Со всех уголков широкой прямой улицы доносился гул детского смеха, победные возгласы взрослых, выигравших в тире, лай собак и шуршание фантиков и пачек с «вредным» содержимым. Такое неожиданное скопление народа радовало её, но вместе с тем ставило в тупик: ведь только вчера она думала, что деревня мертва. Вечерние мрачность и неприветливость Суны сменились её солнечной стороной, полной кипучей жизни, в которую раньше верилось с трудом. Виной тому была ещё и натянутая внутренняя обстановка, царившая в кабинете злосчастного Казекаге, которая отбила у Айко всю веру в благополучие этой деревни. Теперь она поняла, ради чего он испортил своему сыну жизнь и поставил на кон собственную, связавшись с Орочимару. Хотел сохранить все эти счастливые, обнадёживающие улыбки и этот беспечный мир, не заботясь о том, чем может обернуться для него столь благое намерение. Однако вместо защитника любимой деревни он воспитал бомбу замедленного действия. Даже хуже: у этой бомбы были чувства и привязанности, словно скрытая чека, которую могло случайно дёрнуть любое неосторожное движение. А что же говорить о тех, для кого эта чека не была скрыта от глаз? Они проигнорировали её и спрятали подальше? Или намеренно дёрнули, чтобы он наконец взорвался? «В меня поместили монстра ещё в утробе матери, которая ненавидела и деревню, и меня. Так сказал мне человек, которого я считал единственным родным». «Он врал мне». Арашияме тоже удалось несколько раз потянуть за эту чеку, но ожидала от своего спектакля она совершенно другого. Когда сказала мальчишке, что он ненавистен этому миру, желая вывести из себя учителя — он вдруг обиделся. Когда опустошила его и небрежно вернула тягостные эмоции обратно, желая уберечь неповинных генинов — он не на шутку испугался этих притупленных эмоций. Когда сделала вид, что ничего не произошло, ведь не могла винить его за стремление защитить себя, и одним своим «я не зацикливаюсь» подорвала так тяжело нажитые смыслы Джинчуурики — он не принял этого. Хотела ли она тогда именно этого? Сказать было сложно. Её чувства были слишком противоречивы для чёткого ответа. Вопреки клятвам, данным себе год назад, она снова грубо вмешалась в жизнь глубоко запутавшегося в себе человека, и без того подверженного давлению со всех сторон. Только лишь потому, что даже когда он выглядел отчуждённо, от каждой её выходки сердце его сжималось от боли. И, казалось, вот-вот оно взорвётся, стоило ей ослабить хватку цепких пальцев на его майке, а после, без колебаний, возложить на себя огромную ответственность — помочь ему во что бы то ни стало. Вся его свирепость обернулась ворохом слабостей, которым он не мог противостоять, встретив сильного соперника. Его руки предательски тряслись, пока он худо-бедно, чтобы не выдать страх, сдерживал желание запустить их в ёжистые волосы. Он почти скручивался в клубок, скалил зубы от неприятия, морщил лоб — то ли в отвращении, то ли в неверии. И всё потому, что сдался безысходности, в которую загнался. «Прижавшись к стенке, грязные предпочитают верить, что это не они сами загнали себя в угол, а просто проиграли кому-то более могущественному. На моём опыте есть лишь один, кто осознал всё, как есть, и я оказалась бесполезна. Исключение из правил. Я тоже их не придерживаюсь». Старые, выжженные горьким опытом слова. Теперь исключений было двое: старый друг и наставник. Станет ли он третьим? И если станет, сможет ли она вывести из исключения правило, чтобы сохранить себе жизнь? Стоило заглушить ненависть Биджу на несколько минут, и мальчишка сразу выдал столько невинной человечности расстроенного ребёнка, что потом Айко не смыкала глаз практически всю ночь. Бестолково пялилась в потолок, страдая от резонанса его эмоций со своими. Его эмоций. Только его. Они были настолько заразительны, что ими перекрылась даже та жгучая боль юного шиноби. Никогда прежде одна боль не покрывала другую, словно согревающая мазь покрывает открытую рану. Но не чтобы рана затянулась, а чтобы продолжала гореть под покровом талой маслянистой текстуры мази. Которую хотелось смыть, и как можно быстрее. И тогда родился ответ. Ей хотелось одного. Его нельзя было оставлять одного и дальше. Ни в коем случае. «Нести в одиночку такой ад внутри себя невозможно. Я докажу тебе, что можно помочь любому, если просто быть рядом! И тогда ты научишься жить вне клетки своей боли! Я верю, что тебя ещё можно спасти, и ты сам этого хочешь! Что ты, как и мой друг, заслуживаешь шанса!» «Ты ведь понимаешь, что ещё пожалеешь об этом?» Всё, что Арашияма понимала — так это то, что победила в одном из боёв самой безрассудной войны. Всего лишь один бой. Исполнила первый танец, открывающий целый бал. А потом она провалялась всю ночь с одним только вопросом: «А что дальше?» Она поняла Казекаге. Но абсолютно не приняла. Ни один шиноби на всём белом свете не мог остановить войну без крови. Но она докажет, что это возможно. Потому что никогда не называла себя шиноби. Ей важно было найти ещё один ответ, но уже на вопрос: за какую ниточку нужно основательно потянуть и не отпускать? «Нет. Я перестаралась. Это… Чёртово одолевающее чувство вины за произошедшее не даёт мне покоя. Дёрнуть его за майку и плюнуть в лицо во второй раз уже не выйдет. Если я продолжу в том же духе — ему конец. Ну, и мне. Я этого не допущу. Должен быть другой способ». Несносный мальчишка намертво засел у неё в голове, так что даже получить удовольствие от прогулки не получалось. Размышляя обо всём, она и не заметила, как добралась до самой сложной, по слухам, игры среди всех местных тиров. Возле шатра не было ни души. Никто не пытался испытать удачу, заведомо понимая, что потратит все деньги до унизительной пустоты в карманах, так и не заполучив дорогую игрушку. Айко хорошо подготовилась перед тем, как прийти на ярмарку, и перед уходом из убежища пополнила запасы драгоценных рё, нагло воспользовавшись спрятанным бюджетом Орочимару. Он держал его на приобретение партии новых хирургических инструментов. Эти инструменты делал ему на заказ один из его почитаемых подчинённых на острове рядом с Ивагакуре. Страна Земли, в которой жил мастер, была полна минералами, кузнецами и свободным местом, поэтому Орочимару даже построил рядом Южное убежище. Самое нелюбимое для Арашиямы убежище, если их вообще можно было сравнивать. «Учителю ведь так важно очищение! Как жаль, что я не увижу его реакции на моё грандиозное очищение его карманов!» — посмеивалась девочка у безлюдного тира с игрушками, достав из кармана белых хакама кошелёк в форме кактуса, который она приобрела в маленькой деревушке на границе Страны Ветра. Именно тогда Орочимару и заикнулся о своих сокровенных сбережениях, ради которых не собирался тратить деньги попусту. Айко проиграла в споре, и ей пришлось потратить свои последние монеты на желаемую вещицу, но зато она отлично запомнила слова учителя о запасах. Сам он прятался умело, а вот свои вещи прятал плохо, явно не ожидая, что кто-то посмеет притронуться к ним. — Проще простого! — заверещала она, с первого раза попав игрушечной стрелой по движущейся мишени в пятнадцати метрах от неё. «И это самая сложная игра среди всех, что здесь есть? Куда теперь деньги девать?» — Поздравляю с победой, — пробубнил опешивший тирщик и выгнул густые чёрные брови в удивлении, всматриваясь в пронзённую мишень. — Самая дальняя мишень… Это двести пятьдесят очков. Он указал ладонью на самую верхнюю полку, полную глиняных игрушек небольшого размера. — Можешь выбрать одну из игрушек элитного ранга. Над ними вручную день и ночь корпели искусные гончары Страны Ветра. Каждая — на вес золота. — Кактусов нет… — разочарованно протянула Айко, разглядывая пёстрые фигурки местных животных. Скорпионы, феньки, тушканчики, верблюды, страусы и… Она некультурно оперлась всем телом на перегородку между собой и тирщиком и стала яростно указывать пальцем на единственную игрушку кота. Он был похож на того, что обронила старушка-кукловод. — О! Дай мне этого! Как его там… Ну этого с длинными ушами! Кто-то позади неё раздражённо цыкнул. — Это барханный кот, — буркнула зеленоглазая девочка, стоящая за спиной Арашиямы. Она недовольно скрестила руки на груди и пристально смотрела на игрушку, протянутую чужачке. — Какой? Барханный? — Айко забрала кота и, изучая, покрутила его в руках. Игрушка была лёгкой, почти невесомой, с качественным рисунком, вызывавшим восхищение проделанной работой мастера. Хотя больше всего её внимание притянуло то, как забавно торчали уши кота и как сильно были выпуклы зелёные, обведённые чёрным, глаза. Он настойчиво напоминал ей кого-то, но девать его было некуда. Мысленно заключив, что было бы неплохо оставить себе на память такую карикатурную вещицу, но девочка за спиной, кажется, нуждалась в ней больше, Айко обратилась к ней: — Он тебе нравится? Можешь забрать. — Что? Он же последний! — растерялась девчонка, замотав головой так, что пышные хвосты её светлых волос оживлённо заколыхались. — Нравится, но это нечестно, я ведь не… — Да забей! — выпалила Арашияма, пихнув ей в грудь игрушку. Быстро среагировав, девочка перехватила кота и непонимающе уставилась на лыбящуюся чужачку. — Она, конечно, крутая, но я ещё успею выиграть что-нибудь. Раз это самая сложная игра в округе, остальные пройду на раз-плюнуть и сотню таких же котов выиграю. Скукотища полная! Она напоследок дурашливо высунула язык, развернулась и умчалась в сторону шатра с данго и тайяки, решив не возвращаться к палаткам с играми. — Постой! — позвала девочка, но Айко уже не слышала. Её белая макушка в секунду затерялась среди толпы, будто её здесь вовсе и не было. Отстранив от груди игрушку, девочка стала разглядывать её и мягко улыбнулась. — Я бы и другую могла выиграть…

***

Вдоволь наевшись местных сладостей, Айко неторопливо засеменила в сторону самой последней палатки с кукольными представлениями. В это время селяне стали неспешно разбредаться по домам, чтобы переждать полуденное пекло. Беспощадно наступающая жара не прошла и мимо девочки, прилипая красными отметинами к белой чувствительной коже лица и голых ног. Айко спохватилась и ускорила темп, ругая себя за беспечность. Ей резко впились в голову слова о том, что ждать её будут у палатки обязательно не позднее обеда. Почему же так категорично? Ответом послужил суновский солнцепёк в середине дня, о котором было известно каждому. По нему можно было понять, как сильно она задержалась. Подбежав к узорчатому палаточному домику, часть которого скрывалась за небольшим маку, гласящим «Звенящие истории Кимура», девочка удивилась, заметив, что люди в округе все разом будто провалились в песок, совсем как вчера. Внутри раскрытой палатки находилась лёгкая складная ширма, за которой повторялись бренчащие мелодии сямисэна. Обойдя палатку и заглянув за ширму, девочка наткнулась на старушку. Она стояла лицом к Айко и расставляла глиняные куклы по аккуратно подписанным ячейкам в полках деревянной тумбы, мирно улыбаясь своим мыслям и не замечая подкравшейся девчушки, молча наблюдающей за её отточенными движениями рук. — О! Детка! — спустя полминуты ахнула от неожиданности бабушка, закончив расстановку. — Я уже и не надеялась, что ты придёшь. На солнце старушка казалась ещё более древней, чем в темноте. Она была одета в длинное синее хаори с белым шёлковым шарфом на шее. В ней не было чего-либо примечательного, что и в остальных гражданских этой деревни. Однако, присмотревшись к ней внимательнее, Айко внезапно привлёк внимание её проницательный, мудрый взгляд, скрытый за стёклами очков, встретить который ей удавалось нечасто. «У этой старухи, наверняка, богатый жизненный опыт за плечами… Что и ожидалось от кукловода». Так уж вышло, что в силу своей способности девочка всегда первым делом обращала внимание на глаза людей. Взгляды, которыми одаривали её при встрече, запоминались ей лучше лиц, фигур и одежд. Сама она называла такую зацикленность на глазах самой настоящей профдеформацией. Тем не менее эта традиция, вошедшая в привычку, научила её находить закономерность поведений и способов мышления, помогая анализировать, как обращаться с разумом и душой того, кто стоял напротив. Люди с таким взглядом, как у этой старушки, всегда оказывались наилучшими собеседниками. Глаза — зеркала души, так она привыкла думать. — Я хотела посмотреть на каждую из палаток, поэтому задержалась. — смутилась Айко, виновато почесав затылок: «Вот идиотина, на самом-то деле как обычно всё забыла!» — Теперь я поняла, почему ты сказала, чтобы я пришла до обеда. В полдень у вас невыносимо жарко! — Что есть, то есть. Днём даже осенью температура в деревне поднимается до сорока градусов. Так жарко, что на песке можно яичницу жарить! — Ничего себе… — наигранно удивилась девочка, поскольку знала об этом ещё от Орочимару, но снова пропустила всё мимо ушей. Она расстроенно продолжила: — Это значит, что я не успела на представление, да?.. — Хм… А вот и нет! — обрадовала старушка. — Я в любом случае с самого начала хотела отвести тебя к себе. Дома у меня прячется немного другой кукольный театр, и он в разы превосходит шатёрный. Правда, кроме моих детей и внуков никому ещё не довелось его видеть. — Чего?! Вот улёт! — засияла Айко, захлопав в ладоши. — Так чего же мы ждём? Кидайте куклы в чемодан и отправимся быстрее! — Вот же ж непоседа! — посмеялась старушка, хитро сощурив глаза. — Так уж и быть. Мне и так сюда возвращаться, оставим куклы здесь. Только ты возьмёшь с собой вот это. Главное, не урони! Она указала ладонью на громадный деревянный ящик за своей спиной, из которого до этого доносилось музыкальное сопровождение к спектаклям, и вышла из-под ширмы. Старушка, видимо, носила с собой целый оркестр. Айко шустро подняла тяжёлый музыкальный инструмент — внутри него что-то глухо стукнуло — и последовала за удаляющейся старушкой. «И чего это она кукол не взяла? Что за театр без актёров…» — Сколько же в тебе сил, детка? — хмыкнула кукловодчица, наблюдая за бегущей вприпрыжку девочкой с сундуком на перехвате. — Больше, чем кажется! — горделиво фыркнула Айко. — Для моей работы сил ого-го нужно! Я вообще-то самая лучшая танцовщица в мире! Меня, кстати, Айко зовут, — произнесла она тише. — Хм, вот оно что… — улыбнулась бабушка. — Моё имя Сузуэ. Может, я и не лучшая кукловодчица Суны, зато умею рассказывать интересные истории. Будем знакомы, лучшая танцовщица мира Айко. — Ага!

***

Переступив порог дома Сузуэ, первое, что с огромным восторгом сказала Айко, было: — Ваби-саби! — её глаза заблистали, а сердце затрепетало от вида незатейливого, но очень уютного домашнего интерьера. — Что, дочка? — спросила старушка из дальней комнаты, не расслышав её восклицания. — Ничего-ничего! — затараторила Арашияма, небрежно грохнув шкатулку перед закрытой дверью от нетерпения осмотреть дом. — У тебя домик — что надо, бабуль! Зайдя в дом, Айко сразу же погрузилась в тишину повышенной плотности. Знойный гул пустыни и режущий горячий ветер остались за толстыми стенами глиняной крепости, словно в другой реальности. Внутри просторной комнаты царил пыльный, бархатный сумрак. Айко бесшумно подошла к низкому столику из дерева молочного цвета, потрескавшегося от сухости, чтобы зажечь масляную лампу. Пылинки, витающие в воздухе, затанцевали, словно золотым песком, в лучах янтарного мерцания. Колеблющееся пламя отбрасывало тень на свитки с чертежами, лежащие на столике, и отражалось на глазурованных глиняных кувшинах разных размеров и цветов: красных, коричневых и серых, хаотично расставленных в нишах стен. Единственное небольшое овальное окно, больше походившее на бойницу, было занавешено не норэном, как полагалось, а плотным шерстяным полотном грязно-бежевого цвета. Сводчатый купольный потолок, уходящий вверх, был сравним с потолком подземного грота или пещеры. Стены, как и всё вокруг, не были гладкими — на них остались тёмные следы мастерки, волны и борозды, будто дом неумело слепили вручную из гигантского куска глины, не заботясь об эстетических тонкостях. Утоптанный пол был покрыт грубыми, плотно подогнанными циновками из тростника, которые хрустели при движении. Напротив столика стоял небольшой диванчик оттенка пыльной охры, накрытый одеялом из верблюжьей шерсти с геометрическим орнаментом. На нём располагалась пара с виду очень удобных подушек, набитых полынью для отпугивания злых духов и болезней. Воздух здесь был свежим и обладал особым запахом: сырая прохлада глины, сладковатая пыль высушенных трав и едва уловимый древний дух обожжённой глины. В просторной комнате не было кухни, однако в противоположном углу от столика занимало место круглое отверстие в полу, облицованное глиной, с решёткой для котелка. Подойдя ближе, Айко поняла, что этим отверстием был тандыр для приготовления якитори, саба шио или тонкацу. Судя по всему, старушка Сузуэ была любительницей всего запечённого и хрустящего. Над тандыром висело множество настенных полок, криво прибитых к стене. Они были заполнены плоскими мисками цвета терракоты, ступками для специй и чая и пучками душистых трав, скученных и свисающих с краёв. Красота здесь рождалась не из вычурности, а из своего неброского гармоничного несовершенства: из игры света на неровной кладке, из благородного очертания тени на кувшине причудливой формы, из грубого узора на одеяле. Эту красоту недостаточно было разглядывать, её хотелось чувствовать всем телом. — У меня почти всё готово, дитя, — позвала Сузуэ из другой комнаты. — Бегу! Айко на всей скорости забежала в комнату с удивительно высоким потолком, в которой пропадала кукловодчица, и сразу же упёрлась грудью в вытянутый прямоугольный ящик в два раза больше неё, с декорированными стенками и прикреплёнными занавесами. — У тебя быстрая реакция. Мои внуки разгромили всю авансцену, когда впервые забежали в сценическую комнатку! — посмеялась старушка откуда-то справа, отгораживаясь от Айко бамбуковой шторкой с эмблемой подвешенного на нитях онрё. За шторкой горела такая же лампа, что и в другой комнате, являясь единственным источником света. Она пронзала комнату тёплыми лучами и освещала со спины силуэт чем-то очень увлечённой Сузуэ. — Авансцена? — опешила Айко. — Вот что ты имела в виду… Настоящий кукольный театр… — Да, верно. Это не просто театр с марионетками, а мой личный Бунраку! Арашияма с нескрываемым интересом заозиралась по сторонам. Справа от неё располагалась шторка, слева — татами и на нём мягкий дзабутон, предназначенный либо для кукловода, либо для зрителя. А прямо перед ней — самая настоящая театральная сцена в мини-варианте. Её дыхание замерло. Оформление декорации спектакля, несмотря на свою простоту и лаконичность, потрясающе вписывалось в визуальную композицию деревни, отличающуюся от природного на полотне. Декорация сцены была не просто макетом песчаной улицы и глиняных жилищ, а вполне реальным, крупным сооружением, которое точно отображало нынешнюю Суну. Её внешний вид и внутреннее убранство были ровно тем же, что Айко видела на улицах родной для Сузуэ деревни. А натянутые на раму росписи пустынных дюн и тростников на полотне были насыщенными и явно отличались высоким мастерством исполнения. За макетом пустыни скрывалась перегородка с ещё одним, пока невидимым макетом побольше. В пространстве между пустыней и декорацией домов, а также перед домами виднелись нижние перегородки-провалы неизвестного назначения. По бокам сцены были расположены высокие занавесы с такой же эмблемой онрё, откуда выглядывали опущенные макушки деревянных кукол. Они резко, будто почуяв взгляд Айко, подняли и повернули головы в её сторону. — Чего? — испугалась девочка, отшатнувшись от сцены. — Это как?! Их глаза жутко заблестели в янтарном свету, и от этой картины с эффектом «зловещей долины» у Айко сердце ушло в сандалии. Сузуэ весело рассмеялась и выскользнула из-за шелестящей шторки, держа в руках треснувший, но ныне реставрированный юноми с зелёным чаем, отдающим паром. Как только она вышла из-за ширмы, марионетки вновь смиренно склонили свои матовые головы. — Возьми и расслабься. У меня здесь довольно прохладно, чай поможет согреться. Айко без лишних вопросов аккуратно взяла белый юноми, боясь ненароком сломать его. Но присмотревшись к маленькой чашке, быстро поняла, что она прослужит дольше, чем любая новая, несмотря на внешнюю ненадёжность конструкции. Казалось, её скрепили обратно с такой любовью, что ничто больше не сломает её. При касании, будто шитый, юноми оставлял на губах и пальцах золотой след — порошок, втёртый в трещины, осыпался блёстками. — Вижу, тебе по душе мои увлечения, — тепло произнесла Сузуэ. — Очень давно внуки, играясь с марионетками, умудрились разбить все мои чашки. Уронили даже пару мисок, но я нашла способ решить это недоразумение. Вычитала в какой-то пыльной книжке о ремесле кинцуги и принялась пробовать себя в новом занятии. Я ведь уже десять лет в отставке. Вот и нахожу себе всякое разное. Пока Айко наслаждалась горьким чаем и внимательно слушала голос старушки, утоляя жажду после большого количества съеденного данго, Сузуэ подошла к дзабутону и перенесла его вместе с татами, поставив между девочкой и сценой. — М? Это для меня? — удивилась Айко, усевшись на удобной подушке. — А откуда ты будешь вещать? Со сцены? И музыка. Ты включишь ту супер-шкатулку? Принести её? А ещё, насколько я знаю, в обычном Бунраку каждую куклу всегда ведёт по три кукловода… — Сколько любопытства, юная леди, — коротко хмыкнув череде вопросов, старушка направилась в сторону шторки. — Мой Бунраку нельзя назвать обычным. Я не буду перемещаться по сцене, контролируя кукол. Мои куклы, на первый взгляд, будут парить самостоятельно. Сузуэ скрылась за занавесом. Осталось слышным лишь постепенно отдаляющееся куда-то наверх шорканье её соломенных варадзи. «Там что? Лестница?» Шорк. Шорк. Шорк. — Но я никуда не денусь! — глухо донёсся голос Сузуэ. — В классическом Бунраку существует одно из важнейших условий: кукловод не прячется. Связь руки и куклы должна быть видна. Никаких высоких ширм, никакой иллюзии самостоятельной жизни кукол. Арашияма заметно съёжилась от этих слов, в которых, очевидно, не могло быть потаённых смыслов. Но от понимания этого спокойнее не становилось. Шорк. Шорк. Шорк. — Марионетки на то и есть марионетки, чтобы быть ведомыми, — тихо произнесла Айко, проводя большим пальцем по золотым трещинам чашки. Шорк. Шорканье резко оборвалось. — Такое мнение ошибочно! — бойко выкрикнула Сузуэ где-то сверху. Айко быстро подняла голову в изумлении, услышав секундный «бах», и увидела только что появившуюся довольную Сузуэ, сидящую на узкой платформе над авансценой, откуда у неё открывался отличный вид на сцену. Арашияма заметила эту платформу раньше, но не придала ей значения. А оказалось, что всё это время она была возвышением для крутящегося подиума внутри, на котором и должен был сидеть рассказчик. Кукловодчица подошла к оформлению каждой детали самодельного театра с невероятной креативностью, и это безмерно очаровывало девочку. Рядом со старушкой в вертикальном положении лежали сямисэн и кокирё, ждущие своего выхода. «Она собирается в одиночку задействовать и кукол, и инструменты? Но как?» — так много вопросов и так мало ответов. — Кукловод отстраняется от своего «я». Его собственные движения — это движения куклы. Мастерство кукловождения предполагает единство человека и куклы. Их полное тождество. Здесь не может быть ни ведущих, ни ведомых, — ласково сказала Сузуэ, смотря Айко в глаза. Старушка махнула двумя пальцами, и в тот же миг лампа за ширмой потухла, а откуда-то сверху загорелся медовый свет от самодельного прожектора, осветившего всю сцену. Прожектор походил на андон, только спереди у него было круглое отверстие, в которое была вставлена мутноватая, чуть пузатая линза — похоже, когда-то она была частью подзорной трубы или старого увеличительного прибора. Внутри, за линзой, угадывался масляный светильник с хитроумным приспособлением: вместо одного фитиля их было несколько, собранных в пучок, чтобы пламя горело ярче. Задняя стенка фонаря отсутствовала — вместо неё в корпус были вставлены несколько небольших зеркал, собранных наподобие чешуи. Неровные, со следами старой амальгамы, местами мутные, они сидели в деревянной раме, которую можно было поворачивать рукояткой сбоку. — Сама смастерила, — произнесла Сузуэ с ноткой гордости, заметив интерес девочки к вещице. — Обычный андон годится только чтобы чай не пролить в темноте. А мне нужен был свет, который вырисовывает кукол из темноты, как луна вырисовывает барханы ночами. Прочитала старые свитки. Там про линзы и зеркала много написано — мастера из Страны Воды любят такие штуки в своих механизмах использовать. Я и позаимствовала идею. Правда, зеркала пришлось битые собирать, заказывать новые было не по карману. А знаешь, битые иногда лучше служат — у каждого свой угол, свой норов. Вместе они такой свет дают, что никакое новое и целое не сравнится. Айко всмотрелась в линзу. Та действительно собирала свет в тугой, почти осязаемый луч, вырывающийся из темноты и падающий на сцену ровным золотистым кругом. В этом луче куклы казались живыми — их тени на заднике плясали отдельно от них, создавая странный, завораживающий эффект двойного бытия. Всё окружающее меркло под натиском тёплого пятна среди тишины и полной пустоты. Сузуэ взяла в руки кокирё и стукнула ими друг о друга один раз, привлекая внимание Айко. А потом сделала тридцать ударов — один за другим, всё быстрее, будто кто-то невидимый отсчитывал шаги приближающейся бури. Когда последний стих, в комнате повисла особая тишина. Сузуэ одним движением спрятала декорации домов в нижние перегородки — и перед Айко осталось только полотно пустыни. Старушка прочистила горло, и её голос, усиленный пустотой комнаты, поплыл над пустой сценой, как шорох песка по барханам: — В мире, где каждый мнит себя кукловодом, рано или поздно всё сводится к тому, что этот каждый на самом деле чья-то безвольная кукла. А что же касается тех, кому известно об удушающих нитях своей судьбы? И есть ли в этом театре настоящий кукловод? Сямисэн тихо звякнул, знаменуя начало представления. Это была лишь прелюдия. — В начале была пустыня. Пустая, дикая и неподчиняемая. Но даже в такой, казалось бы, бесплодной почве удалось посадить горсть семян. И из этих семян выросла непоколебимая песчаной бурей деревня. На сцену вернулись декорации домов, поднимаясь из нижней перегородки. Сямисэн зазвучал резкими, отрывистыми аккордами — всё это задавало напряжённый тон сказанию. — И всё же земли были бедны. Люди были бедны. А те, кто заседали наверху, всегда хотели есть. И платить за их пищу приходилось тем, кто стоял ниже. Из второй перегородки поднялись и ожили первые две куклы. Айко заметила нити чакры, прицепленные к конечностям марионеток, и ещё раз мысленно ахнула находчивости старушки, сжав юноми покрепче. Кукла старика в тяжёлых одеждах встала на колени перед силуэтом, наполовину скрытым за декорацией ширмы. Силуэт мирно помахивал веером у лица, и от его рук шли прочные красные нити к рукам и шее старика. — Старейшина деревни Комэй, с лицом, изрезанным морщинами мудрости и лжи, склонил голову перед даймё, чьё лицо оставалось в тени веера, но чья рука, толстая и жадная, тянулась к деревянному подносу с монетами. Комэй знал цену того, что делает. И всё равно делал. Старик медленно, с достоинством передавал монеты. Его движения были уверенными, но тяжёлыми, и в каждом из них чувствовалась усталость. Ширма вместе с даймё резко провалилась вниз, и Комэй остался один. Кокирё гулко стукнулись трижды, и голова старика повернулась в другую сторону — туда, где в тени проявилась новая фигура. Кукла старушки в таком же одеянии, что и он. — Правитель требует. Кто заплатит? — тон Сузуэ изменился, стал жёстче, чеканнее. Она говорила голосом трясущегося от злобы старика, нахмурившего чернильные брови. — Воин платит. Кровью. Своей. Чужих. Стариков. Детей. Сузуэ подняла ладонь с нитями чакры на пальцах, и свет лампы упал на куклу старушки в углу. Руки старухи дрожали, она завертела головой в отрицании. Нить, повязанная на шее Комэя, развязалась и мигом вцепилась в шею старушки. Та, покорно склонив голову, провела рукой по своему лицу и опустила её на уровне груди в согласии. Кокирё стукнулись два раза, и обе фигуры тут же провалились под сцену, а на их месте поднялись две новые. На месте старухи — кукла женщины с опущенными уголками губ, бритыми бровями и выражением скорби на красивом лице. А на месте Комэя — кукла мужчины с повязанной на поясе катаной. На руках мужчины были привязаны, наверное, десятки, а то и сотни красных нитей, в то время как на женщине — ни одной. — Грозный воин Киити, с лицом, выточенным из ветра и песка, взял на себя долю платы. Позволил нитям судьбы тугой верёвкой лечь на шею своей достопочтенной избранной — Фукэояме, носящей под сердцем его третьего ребёнка. Киити шагнул вперёд, к жене, обхватив рукоять катаны двумя матовыми, покрытыми шрамами ладонями. Фукэояма задрожала и рухнула на колени, уткнувшись лбом в пол, усыпанный песком, и закрыв лицо руками в беззвучных рыданиях. Декорации домов снова провалились, и им на замену пришёл десяток таких же кукол, как Комэй. Они окружили пару, оставив пустое пространство посередине для ещё одной куклы. На горизонте, между ними и полотном пустыни, в этом пространстве появилась та кукла старухи с повязанной нитью на шее. Она подняла ладонь над головой, и её нить расслоилась надвое, передаваясь на шею Фукэоямы. Фукэояма поднялась с колен и огладила руками чуть выпирающий из-под нарядного кимоно живот. Взгляд куклы показался Айко таким пугающе пустым и бездушным, что она невольно скребнула ногтями по золотистым трещинам чашки — до давящей боли в пальцах. — Чтобы деревня продолжала кормить ненасытные рты власти, одна из старейшин, Касира, глава старинного рода, несущая ответственность за всех, прокляла душу Фукэоямы и её чада на вечную защиту и оборону деревни в обмен на их счастье, — тихо произнесла Сузуэ. — Гордая пред старейшинами, Фукэояма не шелохнулась. Только голова её чуть склонилась, принимая ношу, от которой нельзя было отказаться. «В меня поместили монстра ещё в утробе матери, которая ненавидела и деревню, и меня» — когтями впились страшные слова в голову девочки. Айко приоткрыла рот, ощущая, как воздух в лёгких постепенно заканчивается. Всё это время она сидела не дыша, боясь нарушить своими «ахами» и «вздохами» интимность сцены. Её глаза были широко открыты. Она почти не моргала и не позволяла себе даже заметно пошевелиться, изредка поглаживая юноми или скребя его пальцами. Кукла Фукэоямы повернулась лицом к Айко, смотря прямо на неё. Фигуры старейшин провалились в перегородку, а Киити остался стоять за спиной жены, проведя рукой по своему лицу. Мелодия сямисэна ускорилась, намекая на кульминацию истории. — Она выносила его. Девять месяцев носила под сердцем любимого сына. И умерла сразу после родов, не прекращая любить его. Она знала о верёвке на своей шее и была готова к такому исходу. Фукэояма развела руки в стороны и повалилась на пол. Нить на её шее перешла на высвободившуюся из-под кимоно куклу ребёнка. Теперь он был в руках Киити, закрывшего глаза. Расписное полотно пустыни упало, и за ним показалось такое же полотно, только с тёмными красными брызгами, напоминающими кровь, и огромной серебряной луной посередине. — В безжизненном теле Фукэоямы бушевало непоколебимое, как та самая пустынная буря, желание защитить своё дитя, — кокирё быстро и громко забили, а голос Сузуэ стал напряжённее. — И, наконец, из этого желания — проклятье Касиры обернулось разрушающей силой, превращая любящую мать в ночной кошмар — онрё. Кукла Фукэоямы взмыла над фигурами Киити и сына, протягивая руки с новыми кровавыми нитями к маленькой пелёнатой фигуре. Сузуэ медленно поворачивала куклу, и Айко видела, как прекрасное лицо матери сменяется оскалом рогатой твари онрё. — Так на свет появился Гэнда. А воин Киити получил то, что хотел. Живое, дышащее, плачущее оружие. И он ковал его. Год за годом. Из-за контраста тёплого луча прожектора и яркого рисунка луны свет на сцене изменился. Стал резче и жёстче. Кукла новорождённого сменилась куклой юнца с бледным лицом без бровей. — Киити, теперь уже не воин, а отец, стоял над Гэндой, словно непреклонная гора. Его руки давили на мальчика — не гладили и не обнимали. Сжимали воздух вокруг Гэнды, заставляя его сгибаться, сжиматься, прятаться внутрь себя. Давил, пока Гэнда не исчез. Нити на руках отца дрогнули, и кукла ребёнка на сцене дёрнулась. Лицо её как будто поплыло — черты стали жёстче, глаза потеряли детский блеск, вместо него пришло тусклое, усталое отчаяние. — Он перевесил на сына десяток своих нитей, сковав из Гэнды совсем другого ребёнка — Бунхити. Всё, чтобы тот научился контролировать онрё внутри себя. Демон матери всё это время висел над ними, просто глядя. Её звериное лицо скалилось в агонии. Сямисэн звенел и звенел, всё стремительнее и стремительнее, пронзая болью барабанные перепонки. — Он стал воплощением. Тем, кого создали — любовью, ненавистью, долгом и проклятием. Они слились. Одна кукла, два лица. Мальчик и демон, неразрывные, как кожа и песок. Бунхити поднял голову. Его глаза — кукольные и невидящие — вдруг вспыхнули отражённым светом. И в этот миг маска оборотня на лице матери дёрнулась. Отклеилась медленно, как отслаивается кожа от старой раны. Она плыла в воздухе, будто песком, подвешенная на нитях чакры — и вдруг рванулась к мальчику. Вцепилась в его лицо, срослась и стала частью его. Обмякшая кукла матери, склонив голову, провалилась под сцену, но её нити не оборвались и всё ещё были повязаны на руках дитя. — И они оба знали о своих нитях. Сямисэн бойко звякнул два раза, и Сузуэ замолчала. Повисла тишина — тяжёлая до звона в ушах. Свет лампы метался, заставляя тени кукол на стенах плясать дикий танец. Айко не могла пошевелиться. Чашка в её руках остыла, но она этого не замечала. Может, она остыла из-за слёз, стекающих со щёк прямо в горький чай. А может, из-за холодного сырого воздуха в доме. Сказать точно было нельзя. ヽ(ー_ー)ノ