Диагноз: Уокер

Элиас никогда не думал, что выбор маленького кусочка метала, мог быть труднее, чем разминировать бомбу. Он уже обошёл семь ювелирных магазинов. Две недели. Четырнадцать дней, которые тянулись как резина. Каждый вечер он возвращался домой с пустыми руками и чувствовал, как внутри нарастает глухая тревога. «Вдруг не найду?» Ноа иногда присоедялась к нему, показывая новые магазины. — Смотри, — она ткнула пальцем в стекло. — Вот это её стиль. Тонкое, но с характером. И блестит. Она же сорока, ты знаешь. Элиас посмотрел. Кольцо и правда было красивым — золотое, с маленьким, но ярким камнем. Он представил его на пальце Эми. На секунду даже улыбнулся. Но потом покачал головой. — Не оно. — Почему? — Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто... не оно. Ноа вздохнула. — Ты невыносим. — Спасибо. — Это не комплимент. — Она закатила глаза, но улыбнулась. — Ладно. Пошли, я покажу тебе пару мест. Они зашли в «Картье». Элиас посмотрел на витрину, полную бриллиантов, и почувствовал только глухое раздражение. Слишком пафосно. Слишком крикливо. Эми бы скривилась и сказала что-то вроде «это для инстаграмных принцесс, Уокер». — Не то, — сказал он. В «Тиффани» было красиво, элегантно, но всё равно не то. Приторно. Как те конфеты, от которых у Эми начиналась аллергия на слащавость. — Не то. Ноа взвыла. Она была рада, что ей нужно было забрать Амелию с тренировок по хоккею. Она ушла, а Элиас остался один посреди торгового центра, который гудел, переливался огнями и жил своей жизнью. Он ненавидел торговые центры. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много всего, что не имело смысла. Но ради неё он был готов бродить здесь хоть до закрытия. Он заходил в магазин за магазином. Смотрел на кольца. Примерял мысленно их на её палец. Представлял, как она поведёт бровью, увидев то или иное украшение. Сможет ли она носить его на работе? Не будет ли мешать? В десятом по счёту магазине продавщица — слишком юная, слишком восторженная — пыталась всучить ему кольцо с огромным камнем. — Это же мечта любой девушки! — щебетала она, и от этого «любой» у Элиаса свело челюсти. Любой. Она не любая. Она — единственная. — Моя девушка не любая, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Вышел, не дожидаясь реакции. Она заслуживала идеального. Он зашёл в очередной магазин — маленький, неприметный, зажатый между обувным и каким-то отделом с китайскими безделушками. Над входом висела табличка: «Ручная работа. Авторские украшения». Внутри пахло деревом и чем-то тёплым, пряным. Никаких стеклянных витрин с неоновой подсветкой — только старые деревянные шкафы, на полках которых в хаотичном порядке лежали украшения. Каждое — отдельная история. Элиас медленно прошёлся вдоль стеллажей. Серьги. Браслеты. Подвески. Всё не то. А потом он увидел кольцо. Замер. Он смотрел на кольцо и не мог пошевелиться. В голове было пусто — ни одной мысли, только это глухое, нарастающее чувство в груди. Это оно. Он даже не сразу понял, откуда взялась эта уверенность. Просто... знал. Так, как знал, где заложена мина, ещё до того, как щуп касался земли. Он представил его на её пальце. Как она будет крутить его, когда задумается. Как будет смотреть на свет — проверить, блестит ли. Как, снимая перчатки после смены, будет каждый раз натыкаться на него взглядом. Тонкая, почти невесомая шинка, напоминающая переплетенные стебли, и в центре — бриллиант огранки «маркиз», по форме идеально повторяющий ту самую застывшую слезу. В нём не было пафоса. Но стоило случайному лучу заходящего солнца коснуться грани, как кольцо буквально взорвалось мириадами искр. Оно не просто блестело — оно жило. От каждого малейшего движения в руках ювелира камень пускал по стенам маленьких «зайчиков», наполняя тихую лавку танцующим светом. — Запокуйте, пожалуйста, вот это кольцо. — он указал на него пальцем. Элиас сидел на диване в своей квартире. В руке он сжимал телефон. Рядом на столе лежал бархатный мешочек с кольцом. Элиас то и дело поглядывал на него, проверяя, не исчезло ли, не приснилось ли. Камень переливался даже сквозь ткань, ловил свет лампы и играл с ним. Он набрал номер. Гудок. Сердце забилось где-то в горле. Второй гудок. Он не звонил им четыре года. Четыре гребаных года молчания, которые растянулись в вечность. Третий гудок. — Алло? Голос мамы. Такой же, как в его воспоминаниях. Чуть хрипловатый по вечерам, потому что она всегда любила читать перед сном. Тёплый, несмотря на усталость. Родной до дрожи. Элиас открыл рот, но слова застряли где-то в трахее. — Алло? — повторила мама, и в голосе появилось беспокойство. — Кто это? — Мам... — выдохнул он. — Это я. Тишина. Длинная, тягучая, почти осязаемая. — Элиас? — её голос дрогнул, сорвался. — Сынок? Господи... Он услышал, как она всхлипнула. Потом какой-то шум, движение, приглушённое «Джефф! Джефф, вставай, это Элиас!». — Мам, прости, я... — Молчи, — перебила она. — Молчи, пожалуйста. Дай я просто... просто послушаю. Она плакала. Элиас слышал это сквозь трубку — тихие, сдавленные всхлипы, которые она пыталась спрятать. У него самого в горле встал ком. Она плакала. Элиас слышал это сквозь трубку — тихие, сдавленные всхлипы, которые она пыталась спрятать. У него самого в горле встал ком. — Я знаю, что должен был позвонить раньше, — начал он. — Я знаю, что вёл себя как последний... — Ты вёл себя как человек, которому было больно, — перебила мама. — Мы понимали. Мы ждали. — Четыре года... — Хоть десять. Ты наш сын. Мы всегда будем ждать. В трубке раздался шум, возня, и вдруг голос отца — сонный, взъерошенный, но уже привычно громкий: — Элиас? Это правда ты? — Пап... да, это я. — Твою мать, — выдохнул отец, и в этом было столько всего: и облегчение, и злость, и любовь, и страх. — Ты хоть знаешь, что твоя мать каждый вечер твои фотки пересматривает? Я уже устал ей платки подносить! — Джефф! — возмутилась мама вдалеке. — Не начинай! — А что не начинай? Я имею право! — отец явно обращался уже к ней. — Четыре года молчал, пусть знает! Но в голосе не было настоящей злости. Только боль. Только любовь. Только отчаяние человека, который боялся, что больше никогда не услышит голос сына. — Пап, прости, — тихо сказал Элиас. — Я правда не мог раньше. Я был... не в себе. Отец замолчал. Потом тяжело вздохнул. — Знаю, сынок. Мы знали. Твоя мать каждый день свечку в церкви ставила. Я говорил ей, что это глупости, а сам... сам тоже ставил. Тайком. Мама снова взяла трубку. — Как ты? — спросила она тихо. — Как ты на самом деле? И Элиас начал говорить. Он рассказал им про Миннесоту. Про то, как купил квартиру в доме, где стены такие тонкие, что слышно, когда соседка сверху ругается на своего кота. Про Дэни и его семью, которые стали для него почти родными. Про тренировки, про работу, про то, как по утрам пьёт кофе и смотрит в окно на озеро. Мама слушала и иногда всхлипывала. Отец молчал, но Элиас знал — он тоже слушает, прижавшись ухом к трубке. — Я... я встретил женщину, — сказал он наконец. Тишина. Потом мама выдохнула: — Рассказывай. — Её зовут Эми. Она фельдшер. Работает на скорой. Видела такое, от чего у нормальных людей волосы дыбом встают. — И какая она? — Невыносимая, — Элиас улыбнулся, сам не замечая этого. — Нежная. Грубая. Матерится так, что старшины в казарме покраснели бы. Она врывается в мою квартиру без стука, переставляет мои вещи...Я собираюсь сделать ей предложение. В трубке воцарилась тишина. Такая абсолютная, что Элиас слышал, как гудит где-то далеко холодильник. — Ты серьёзно? — спросил отец. — Серьёзно. Я уже кольцо купил. Сегодня. — Покажи, — потребовала мама. — Подожди, я видео включу. Хочу посмотреть! — Мам, оно в мешочке... — Доставай! Элиас усмехнулся, включил видеозвонок и достал кольцо. На экране появились два лица — мама, с мокрыми от слёз щеками, и отец, который пытался делать суровый вид, но у него плохо получалось. — Ой, какое красивое, — выдохнула мама. — Джефф, ты посмотри! — Вижу. — Отец прищурился. — Дорогое? — Неважно. — Дорогое, значит. — Отец хмыкнул. — Ну хоть в деньгах толк знаешь. — Джефф! — Мама шлёпнула его по руке. — Не слушай его, сынок. Кольцо чудесное. Ей понравится. — Я хочу приехать домой, мам, пап. У нее отпуск на весь июнь, а я перейду на другую работу..я уже купил билеты... Он улышал еще два всхлипа, его сердце заболело от того, что он довёл родителей до слёз. — Приезжай, сынок, мы скучали, и невесту свою тоже вези...— голос отца был хриплым, Элиас не помнил, чтобы тот вообще плакал. Июнь ворвался в Миннесоту неожиданно — тёплым ветром, запахом цветущих яблонь и тем особенным светом, что бывает только летом. Эми просыпалась когда хотела. Валялась в кровати до обеда. Читала дурацкие детективы, пила свой чёрный кофе на балконе и наблюдала, как Миннесота просыпается без неё. Впервые за долгое время ей не нужно было никуда бежать. Никого спасать. Ни за кого отвечать. Просто жить. И рядом всегда был Элиас. На журнальном столике лежали её билеты. На юг. К маме и брату. Она смотрела на них с лёгкой улыбкой, представляя, как обнимет племянников, как мама будет кормить её пирогами, как они будут сидеть на веранде и пить чай. Месяц. Целый месяц свободы. Она не знала, что через несколько минут на этот же столик лягут другие билеты. И всё изменится. В прихожей щёлкнул замок. Элиас вошёл без стука — они уже давно перестали в этом церемониться. В руках он нёс две кружки — себе кофе, ей ромашковый чай. — Доброе, — пробормотала она, даже не поворачивая головы. — Доброе. Он поставил кружки на журнальный столик. Но вместо того чтобы сесть в кресло или устроиться рядом, замер на секунду. Эми краем глаза заметила, что он что-то держит в руке. — Эми, — позвал он. — М? — Посмотри сюда. Она лениво повернула голову. И замерла. На журнальном столике, прямо перед ней, поверх её билетов, лежали два других билета. На Аляску. И поверх них — маленькая бархатная коробочка. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось так, что стало трудно дышать. Это не то, что я думаю. Это не может быть тем, что я думаю. Она подняла глаза на Элиаса. Он стоял спокойно, ждал. В его взгляде не было ни капли сомнения. Только эта его убийственная уверенность, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Это... — голос предательски сел. Она откашлялась, но в горле всё равно пересохло. — Это что, Уокер? — Билеты, — ответил он просто. Сел на корточки перед диваном, чтобы быть с ней на одном уровне. — На Аляску. К моим родителям. Она моргнула. Раз. Другой. Слова не складывались. — К... к твоим родителям? — Я позвонил им. Неделю назад. — Он говорил спокойно, но Эми вдруг заметила, что его пальцы, лежащие на колене, слегка дрожат. — Мама проплакала полчаса, потом отругала за то, что так долго не звонил, потом снова проплакала. Папа взял трубку и сказал, что если я не привезу ту девушку, он меня лишит наследства. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. — Ты... ты хочешь познакомить меня с родителями? — Хочу. — Он кивнул на коробочку. — Но сначала открой это. Она протянула руку — и пальцы не слушались. Пришлось сделать два вдоха, чтобы успокоить дрожь, прежде чем она смогла взять коробочку. Открыла. Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо. Тонкое, золотое, с камнем, который переливался тёплым светом. Оно не кричало. Оно просто было — такое же живое, как она сама. — Я выбирал его долго, — сказал Элиас. — Ноа сказала, что ты любишь блестящее. И что кольцо должен выбрать я сам. Эми подняла на него глаза. И в этот момент поняла, что по щекам уже текут слёзы. Она даже не заметила, когда они начались. Просто вдруг стало мокро и горячо, и мир расплылся. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Выходи за меня. Никаких пафосных речей. Просто три слова и этот взгляд — открытый, честный, чуть напряжённый, будто он всё ещё боялся отказа. Эми смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не плакала при нём. Никогда. Даже в самые тяжёлые моменты. А сейчас слёзы катились сами собой, и она даже не пыталась их вытирать. — Ты идиот, — выдохнула она сквозь смех и слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Слёзы текли снова, размазываясь по лицу. — Ты просто идиот, Уокер. — Знаю. — Кто так предлагает? Просто кладёт билеты и кольцо на стол? — Я. — И даже на колено не встал. — Встану, если хочешь. — Он сделал движение, будто собираясь опуститься на колено. — Сиди уже, — она схватила его за руку, и тут её голос сорвался. Всхлип вырвался наружу, громкий, почти детский. — Блять... какой же ты придурок... Она всхлипнула ещё раз, и ещё, и уже не могла остановиться — слёзы текли ручьём, смешиваясь с каким-то истерическим, счастливым смехом. — Это «да», идиот! — она рванула его на себя, впиваясь в губы с такой силой, будто боялась, что он исчезнет. Он обнял её в ответ — крепко, до хруста, до боли, до невозможности дышать. Её пальцы вцепились в его футболку, сминая ткань, а слёзы всё текли, заливая щёки, и она чувствовала их солёный вкус на его губах. — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в рот. — Я так тебя люблю, мудак. Он засмеялся — тихо, счастливо, прижимая её к себе ещё крепче. — Ты, мудак, ещё и думал, что я откажусь? — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, мокрым от слёз лицом. — Пошёл нахуй, ты от меня не отвяжешься теперь никогда. — Самое лучшее, что я слышал. — он нежно поцеловал её в лоб, убирая мокрые от слёз волосы с заплаканного лица. Во взгляде была только бесконечная нежность. — С тобой — всегда да, — уже тише сказала она, утыкаясь носом ему в шею. Он обнял её крепче. На столе лежали билеты — на юг и на Аляску.