Северный ветер в горячих песках

***

Второй день подходил к концу, утопая в чернильном небе, усыпанном равнодушными звездами. В покоях Сатрапа время словно застыло. Воздух, пропитанный густым, тревожным ароматом ладана, казался тяжелым, почти осязаемым. Чонгук не покидал комнату сорок восемь часов. Он отказался от еды, лишь изредка прихлебывая остывшую воду, и почти не смыкал глаз. Его щетина отросла, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд был неотрывно прикован к бледности лица Тэхёна. Каждый раз, когда Тэ во сне прерывисто вздыхал или вздрагивал, Чонгук подавался вперед, готовый ловить его дыхание, как самую большую драгоценность империи. Его съедала вина. Он — великий Сатрап, хозяин этих земель, не смог защитить того, кого обязан был беречь. Поздно ночью, когда во дворце затихли даже самые осторожные шаги, Тэ медленно пошевелил пальцами. Его веки дрогнули и с трудом разомкнулись. Первое, что он почувствовал — это не боль, а тепло. Его ладонь была зажата в большой, мозолистой руке альфы. Тэхён попытался сфокусировать взгляд, и перед ним возникло лицо Чонгука. Тот выглядел так, словно сам только что вернулся с проигранной битвы. — Чонгук... — хриплый, едва слышный шепот сорвался с сухих губ Тэхёна. Чон вздрогнул, мгновенно выходя из полузабытья. Его сердце пропустило удар. — Тэхён-и? Ты слышишь меня? Слава богам… — Голос Сатрапа сорвался. Он придвинулся ближе, осторожно, словно боясь, что омега рассыплется от прикосновения. — Не двигайся. Лекарь сказал, что тебе нужен покой. Тэ попытался вспомнить, что произошло. В голове вспыхнули обрывки: бешеный галоп, резкая боль, свист ветра и темнота. Голова отозвалась резкой пульсацией, и он невольно поморщился. — Мой конь… Он жив? Чонгук горько усмехнулся. Этот омега, едва очнувшись после покушения, первым делом спрашивал о животном. — Жив. С ним всё будет в порядке, как и с тобой. Я здесь, Тэ. Я никуда не уйду. Тэхён смотрел на него долго и внимательно. Он видел в глазах Чонгука не похоть, не расчет и не властность, а искренний, неприкрытый страх. Страх потерять его. Тэ слабо сжал его пальцы в ответ. — Ты выглядишь ужасно, Сатрап, — прошептал он, и в уголках его губ на мгновение промелькнула тень его прежней дерзости. Чонгук издал короткий звук, похожий на смешок и всхлип одновременно. Он прижал ладонь Тэ к своей щеке, вдыхая его аромат, который теперь, после течки и болезни, пах нежной, едва уловимой свежестью цветов. — Теперь, когда ты заговорил, мне гораздо лучше. В эту ночь они больше не говорили о политике, о свадьбе или о врагах. В тишине огромных покоев, под мерцание догорающих свечей, они просто дышали в унисон. Тэхён вскоре снова погрузился в сон, но на этот раз он был спокойным. На рассвете в покои вошел Юнги. Увидев спящего в кресле брата и пришедшего в себя Тэхёна, он облегченно вздохнул. Однако его лицо оставалось серьезным. Юнги подозвал Чонгука к окну. — Гук, он пришел в себя, и это чудо. Но Намджун до сих пор не нашел того, кто подложил шип. Слуги гарема шепчутся, наложники напуганы. Лисоль ведет себя подозрительно тихо. Нам нужно действовать, пока преступник не решил закончить начатое. Чонгук посмотрел на спящего Тэхёна, и его взгляд снова стал стальным. — Я имею предположения, кто это сделал, Юнги. Мне не нужны доказательства, чтобы чувствовать гниль. Но я хочу, чтобы он сам выдал себя. Подготовьте всё. Свадьба состоится, как и планировалось. И на ней я вырву жало этой змее. Весь следующий день Чонгук не отходил от Тэхёна. Он сам подавал ему воду, поправлял подушки и даже читал вслух те самые свитки, которые принес из библиотеки. Тэ был искренне поражен: великий Сатрап, привыкший к тому, что мир вращается вокруг него, теперь ловил каждое движение его ресниц. В этой тихой заботе не было ни тени приказа, только странная, почти пугающая нежность. Однако в другой части дворца тишина была предвестником бури. Лисоль изнывал от нетерпения и жажды внимания. Его тело, привыкшее к жестким ласкам Чона, требовало своего, а разум, отравленный ревностью, искал способа вернуть утраченную власть. Он облачился в тончайшие, почти невесомые шелка, которые при каждом движении открывали больше, чем скрывали, и направился к покоям альфы. Слуги у дверей попытались его остановить, передав волю Сатрапа не беспокоить его, но Лисоль лишь высокомерно вскинул подбородок. Он был уверен: стоит Чонгук увидеть его наготу, как все северные омеги будут забыты. Он нашел Чонгука на балконе. Альфа стоял у перил, его широкий силуэт четко выделялся на фоне заходящего солнца. Лисоль подошел со спины, его руки, пахнущие горьким медом, скользнули по плечам Чонгука, а губы коснулись ткани на его лопатках. — Мой господин... я так соскучился, — прошептал он, притираясь всем телом. — Я готов ко всему, чего бы ты ни пожелал. Прямо здесь, под небом твоего города. Чон медленно повернулся. Он перехватил руки Лисоля и безэмоционально убрал их со своей груди. Его взгляд был холодным и пронзительным, в нем не было ни капли того желания, на которое рассчитывал наложник. — Почему ты здесь, Лисоль? Я не звал тебя. Лисоль, закусив губу, сделал шаг назад. Его глаза заблестели вызовом. — Ты слишком долго обходишься без меня, — он начал медленно развязывать пояс, позволяя шелку сползти с одного плеча. — Позволь мне напомнить тебе, какой вкус у настоящего удовольствия. — Угомонись и оденься, — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. Лисоль замер, его пальцы вцепились в ткань. Чонгук подошел ближе, нависая над ним, но в этом движении не было страсти — только ледяной допрос. — Скажи мне, Лисоль... были ли у Тэхёна конфликты в гареме? В частности — с тобой? Лисоль быстро справился с лицом, натянув маску невинности. — Конфликты? Мой господин, никто в гареме даже не знал, что этот северянин — твой жених. Он вел себя так, будто мы — пыль под его ногами. А что до меня... — Лисоль притворно вздохнул. — Ты же сам слышал его слова в ту ночь. Он сказал, что ты можешь сношаться с кем угодно, и он не претендует на твое ложе. Я был спокоен. Зачем мне враждовать с тем, кому ты безразличен? Чонгук задумчиво прищурился, переваривая услышанное. Логика Лисоля казалась безупречной, но Сатрап чувствовал фальшь. Он уже собирался отправить наложника прочь, когда тот решил нанести свой главный удар. — Знаете,господин Чон... — Лисоль замялся, имитируя нерешительность. — Я не хотел говорить, но в день прогулки... я видел, как Тэхён и его слуга Чимин о чем-то яростно спорили. Они кричали друг на друга, а потом разошлись в разные стороны. Чимин выглядел очень злым, когда шел в сторону конюшен. Чон внимательно посмотрел Лисолю прямо в глаза. Пауза затянулась. — Я услышал тебя, — наконец произнес он. — А теперь иди к себе. И не выходи из гарема без моего приказа. Лисоль ушел, стараясь сохранять гордую походку. Внутри него пело торжество: он был уверен, что бросил семя сомнения в благодатную почву. Теперь Чон должен был заподозрить Чимина, а значит — и самого Тэхён в двойной игре. Однако Чонгук, оставшись один, лишь крепче сжал перила. Он слишком хорошо знал Лисоля, чтобы верить его «заботе». Но , он должен проверить слова Лисоля, и Чонгук не нашел другого способа кроме как допросит Чимина. Сатрап велел привести Чимина в малую залу, подальше от ушей выздоравливающего Тэхёна. — Говори правду! — голос Чонгука сорвался на крик, эхом отражаясь от мозаичных сводов. — Лисоль видел ваш спор. Он видел, как ты уходил к конюшням в ярости. Ты решил, что твой хозяин слишком слаб, или тебе пообещали свободу за его смерть?! Чимин стоял прямо, хотя его плечи мелко дрожали от несправедливых обвинений. — Я не подходил к конюшням в тот день, Сатрап! — звонко ответил он, стараясь перекричать гнев альфы. — Мы с Тэхёном не ссорились. Моя преданность ему выше любых ваших подозрений. Тэхён сам подтвердит это, когда... — Довольно! — Чонгук шагнул к нему, его аромат ладана стал удушающим, подавляющим волю. В этот момент двери распахнулись с таким грохотом, что стража вздрогнула. На пороге стоял Намджун. Его лицо было багровым от ярости, а рука лежала на эфесе меча. Он слышал крики своего правителя и не мог оставаться в стороне, когда его омегу втаптывали в грязь. — Прекрати это, Чонгук! — Намджун встал между Сатрапом и Чимином, закрывая последнего своей широкой спиной. — Ты веришь словам наложника, который спит и видит, как избавиться от соперника? Чимин был со мной часть того дня, а остальное время он находился в восточном крыле. Чонгук замер, его ноздри раздувались. — Ты защищаешь его из-за своей слепой привязанности, генерал. — А ты обвиняешь его из-за своего ослепления «медом»! — отрезал Намджун. — Если Чимин говорит, что Тэхён подтвердит их мир, значит, так оно и есть. Чимин, почувствовав поддержку, тихо добавил: — Спросите Тэ. Он должен помнить каждую минуту нашего последнего разговора перед его выездом. Чонгук тяжело задышал, пытаясь усмирить своего внутреннего зверя. Осознание того, что Лисоль мог так нагло лгать ему в лицо, ударило сильнее, чем пощечина. Он резко развернулся и вышел, не проронив ни слова, направляясь к Тэхёну, чтобы услышать правду. Намджун повернулся к Чимину и осторожно взял его за плечи. — Ты в порядке? — его голос мгновенно смягчился. Чимин кивнул, хотя в его глазах всё еще стояли слезы обиды. — Спасибо, Джун. Но Чонгук теперь не успокоится. Лисоль затеял опасную игру. Глаза генерала опасно сузились. Он понял, что прямые допросы ни к чему не приведут. Лисоль слишком искусен в притворстве. — Иди к себе, — скомандовал Намджун. — А я сделаю то, что должен был сделать давно. Намджун решил не полагаться на удачу. Он начал незаметную слежку за Лисолем. Генерал знал все тайные ходы дворца и умел передвигаться бесшумно, несмотря на доспехи. Он был уверен: Лисоль обязательно совершит ошибку, если почувствует, что его ложь начала приносить плоды. Весь вечер Намджун, словно тень, следовал за наложником. Он видел, как Лисоль, вернувшись в гарем, самодовольно улыбался своему отражению в бронзовом зеркале. Он видел, как тот нервно пересчитывал какие-то монеты в своем сундуке. Но самое интересное произошло глубокой ночью: Лисоль, убедившись, что все спят, выскользнул из гарема и направился к дальним террасам сада, где его уже ждал кто-то в темном плаще. Намджун затаил дыхание, прижимаясь к холодной стене. Охота на змею официально началась.