Love Tears Us Appart

Воздух вязнет в горле. Потолка нет. Вместо него — сгустки чёрных облаков. Земля под ногами похожа на золу. Пнёшь ногой и точно поднимется в воздух. Попадёт в глаза и разъест радужку. Майк моргает. Секундная темнота кажется спасением, но совсем не помогает собрать мир по кусочкам обратно. Он снова здесь. Молния прорезает небо и от этого грохота хочется содрать с себя кожу. Вокруг никого. Только сгнившие изнутри деревья. Костлявыми пальцами-корнями они тянутся к Майку, оставаясь при этом неподвижными. Он идёт просто потому что может. Ноги двигаются сами по себе. Без цели, без плана, без понимания, куда они хотят его привести. Унылые, до боли знакомые пейзажи будут сменять друг друга до бесконечности. То есть до самого утра. Его маршрут уже давно перестал различаться. Если он свернёт вправо или влево, если начнёт бежать или наоборот непозволительно сильно замедлится — ничего не изменится. Поэтому он просто идёт прямо. Уже как два года прямо. Иногда Майку кажется, если бы мозг можно было проявить как плёнку — это место было бы на ней чёрным пятном. Отпечатанное, выжженное в сознании настолько чётко, что он буквально чувствует его мерзкий вкус на языке. В реальности он был здесь всего раз. И этого стало достаточно. Сложно представить, что в голове у тех, кто провёл здесь дни. Приходится ступать осторожно, корни становятся гуще. Где-то впереди он видит движение — слишком человеческое для этого места. Впервые за всё время. Сердце неприятно сжимается. Сегодня будет по-другому. Тёмная фигура стоит спиной. Но Майку не нужно видеть лицо, чтобы узнать. Опущенные, скруглённые плечи, наклон головы — кто ещё мог быть в его сне, если не он? — Не стой там, — собственный голос звучит неестественно. Как будто со стороны. Уилл не оборачивается. Не слышит. Или не хочет слышать. Ноги всё ещё стараются двигаться осторожно, но уже быстрее и настойчивее. С земли медленно тянутся путы — не сразу заметные, как паутина в сырости. Они хищно лижут землю, отчего в голове просыпается паника, что грозится вот-вот начаться. Корни целятся. Ищут. Майк пытается крикнуть — выходит воздух. Голоса нет. Как тогда. Дерьмо. В голове уже вовсю бьются мысли — добежать, успеть. Ноги предательски тяжелеют. Теперь он уже не выбирает куда наступать. В этот раз получится. Должно получиться. Тело вырывается из костлявых пальцев деревьев. Он уже совсем близко. Рука тянется первой. Горло обжигает горький металлический привкус. Хочется согнуться и болезненно закашляться. Но времени нет. Пальцы хватают только холодную пустоту. Только сейчас он замечает, что всё это время расстояние не сокращалось. Он бежал, оставаясь в одной точке. Чувство собственного бессилия накрывает волной, выбивая кислород. Земля тянется назад, будто движется сама. Майк рвётся вперёд — и просыпается на вдохе, который больше похож на удар. Он не сразу понимает, где находится. Сначала — потолок. Ровный. Настоящий. Потом — собственное дыхание. Слишком быстрое. Он лежит неподвижно, будто любое движение может вернуть всё обратно. Простыня прилипла к спине. Пальцы сведены — ногти впились в ладонь. Он разжимает их по одному. Тихое шипение срывается с губ. Комната пахнет чернилами и стиральным порошком. Настоящий запах. Живой. Ничего гниющего. Сесть получается только с третьей попытки. Сердце всё ещё чеканит ритм — бегущий, тревожный. Как после сирены, которой на самом деле не было. Мокрая ладонь проходится по лицу. Кожа горячая. Кровать напротив идеально застелена. Этот напыщенный засранец опять не разбудил его. Круглые часы на прикроватной тумбе показывают девять утра. Сквозь закрытые жалюзи пробивается солнце. Нужно поторопиться. Пальцы всё ещё трясутся. Железная пряжка ремня танцует прямо в руках. Дверь общежития громко хлопает, и он вздрагивает на бегу. Желудок сводит от голода. Автобус приветливо скрипит, впуская внутрь. В салоне практически пусто. По радио опять говорят о распаде Союза. Водитель выкручивает громкость. Майку не до этого. Он ужасно опаздывает. День тянется медленнее обычного. Глаза закрываются даже на лекциях преподавателей, которых хотя бы немного интересно слушать. Пару раз приходится прикусить изнутри щеку, чтобы не клевать носом. Кофе не спасает. Только противно пахнет пережжённой бумагой и чем-то сладким. Пальцы цепляются за горячий пластик стаканчика, переминаются в попытках не обжечься. Ночь всё ещё стоит перед закрывающимися глазами: холодная и липкая. Он трет лицо ладонью. Кожа сухая. Под ногтями — след от чернил: вчера пытался читать, конспектировать, подчёркивать. Полстраницы. Дальше — пустота. В кафетерии шумно, но этот шум плоский, как картон. Подносы стучат, кто-то смеётся слишком громко, автомат со льдом щёлкает, будто перезаряжает оружие. Тело вздрагивает, и Уилер злится на себя за это. Короткий взгляд на часы над аркой. Скоро нужно будет выходить. У Лукаса сегодня важная игра. Он впервые за два года позвал Майка. Интересно, будет ли там Уилл? Кофе обжигает язык. Класс. Будет болеть до самого вечера. Стоит ли рассказывать о кошмаре? Его опять ткнут в то, что он живёт прошлым. Мысль неприятно устраивается в голове, решив, что там ей самое место. Взгляд цепляется за переполненные студентами столы, вязкую противную кашу в чьей-то тарелке, нетронутую глазунью в собственной. Он раскрывает ладони, всматриваясь в трещинки на коже. Два коротких белых шрама на указательном пальце правой руки уже окончательно оформились. Теперь они просто напоминание о том вечере. Больше они так не собирались. Отношения между ними улучшились — это чувствовалось. Лёд двинулся. Уилл к ним вернулся. Именно к ним — не к Майку. В кафе он всегда садится напротив, разговаривает в основном с Дастином, иногда с Лукасом, часто забирает Хендерсона покурить, смотрит мимо, ни разу — прямо в глаза. И это уже не кажется, не додумывается, не накручивается. Майк запускает ладонь в волосы, раздражённо убирая их с глаз. Это избегание. Чистое, аккуратное, почти вежливое. Укалывает сильнее, чем он ожидал. Как будто всего, что он уже сделал — недостаточно. Пальцы сжимают пустой стаканчик крепче, чем нужно. Пластик сминается. Оставшиеся капли кофе пачкают руки. Кто-то с грохотом роняет поднос с едой в другом конце кафетерия. Осколки разлетаются по полу, звук — резкий, стеклянный, как удар молнии слишком близко. На секунду мир становится плоским и тёмным, будто свет выключили изнутри. Напуганная студентка зажимает рот ладонью. Стрелка на часах подошла к нужному времени. Скрип отодвигающегося стула режет слух. Майк выходит, не обращая внимания на людей, обступивших девушку. Руки сжимаются в кулаки. Нужно отучаться помогать с осколками. Спортивный зал встречает его гулом перешептывающихся болельщиков и ярким солнечным светом, бьющим в окна. Высокие потолки дают достаточное количество пространства, чтобы дышалось легко даже в такой толпе. Майк не был на баскетболе со школы. Взгляд пробегается по трибунам. Красный пластик незанятых сидений отражает солнечные блики прямо в глаза. Приходится жмуриться. Кудрявая макушка Хендерсона обнаруживается в конце четвёртого ряда. Он один. Губы невольно сжимаются в линию. Дастин ведёт себя особенно оживлённо: много шутит, спрашивает, что нового, быстро рассказывает о своих успехах в новом проекте. Приходится вымученно улыбаться и врать о том, что пружины в старом общажном матрасе опять не дали нормально выспаться. Хендерсон понимающе кивает, после чего с новой силой обрушивает на Уилера поток из событий, глупых ситуаций и новостях кино. Майку кажется, что это может продолжаться до бесконечности. Ровно до тех пор, пока на поле не появляются игроки. Разговоры прекращаются. Дастин вытягивается струной, теребя массивное кольцо на указательном пальце. Игра начинается хорошо. Счёт в их пользу. Команда из соседнего штата играет осторожно, привыкая к паркету. Болельщики вместе с чирлидершами громко подбадривают, выкрикивая имена отдельных игроков. Лукас в атаке. Пытается пройти защитников у кольца. Мяч мелькает в правой руке, отскакивает в левую, пролетая ровно под коленом. Он ловко обходит высоченного парня, прокручиваясь через плечо. Два размашистых шага. Зал задерживает дыхание. Мяч в кольце. Толпа взрывается криками. Дастин довольно цыкает где-то над ухом. Кажется, ему легче. Майк дёргает плечом, когда чувствует едва заметное прикосновение. Секундное копошение со стороны лестницы. Уилл тихо садится рядом, почти извиняясь за опоздание. Куртка распахнута, под ней — однотонная футболка и расстёгнутая клетчатая рубашка. На шее тонкая серебряная цепочка. Волосы ещё влажные — будто бежал или умылся наспех. Он убирает их со лба привычным движением, и свет из окна спортзала цепляется за линию скулы. Майк что-то машинально бросает в его сторону и только потом понимает, что всё ещё смотрит. Не потому что проверяет, всё ли в порядке. Не потому что ищет признаки дистанции. Просто смотрит. Цепочка подмигивает ему, отражая солнце. А Уилл выглядит слишком заинтересованным в игре. Он заметно наклоняется вперед, смотря в одну точку на поле. Наверное так интересно смотреть, даже не спросив, кто ведёт. Трус. Дастин тянется через Майка, чтобы похлопать Байерса по плечу, из-за чего практически заваливается Уилеру на колени всем телом. Уилл следит за этим неловким жестом, и Майку наконец-то удаётся поймать его взгляд. Вниз по позвоночнику пробегают мурашки. Глаза напротив на секунду застывают, вглядываются. Затягивают. Лукас забивает очередной мяч. В зале слышится восторженное: "Синклер, я хочу от тебя детей". Смех вырывается непроизвольно и моментально. Остаётся только надеяться, что это не нервное. Игра набирает обороты. Противники сокращают разрыв. Летят штрафные, поднимаются жёлтые карточки. Паркет отражает солнце и лампы под потолком, мешая следить за пасами. Скрип кроссовок и стук мяча сливаются с голосами болельщиков. Дастин наклоняется ближе, чтобы спросить, кто забил решающий мяч в прошлом тайме. Майк не помнит. На самом деле он вообще сомневается, что с игры отложится хоть что-то. Потому что все два часа он тратит на то, чтобы стереть из головы три металлических гвоздика в ухе Уилла. Победа встречается тепло и ярко. Майк выдыхает, когда Уилл поднимается с места, чтобы спуститься на площадку и поздравить Лукаса лично. Их ноги больше не соприкасаются и от этого почему-то правда легче. Кеды отсчитывают ступеньки, ведущие вниз. Синклер старается не показывать, насколько рад их видеть. Они это итак знают. Для него это всегда было важно. Капли пота поблёскивают на тёмной коже. В глазах всё ещё плещется адреналин. Уилер уверен, что любая девчонка отдала бы всё возможное, чтобы упасть в его сильные руки. Но, к счастью, Майк не девчонка. Поэтому старается обнимать друга как можно аккуратнее, чтобы не коснуться мокрой формы. — У нас вроде как будет тусовка, — голос звучит неуверенно, но всё равно с ноткой надежды. — Я понимаю, что это всё не ваша история, — взгляд намеренно избегает Дастина. Майк переглядывается с Хендерсоном, не сговариваясь. Лукас знает, что это приглашение обречено на отказ. Вопрос встаёт лишь о том, сказать ему прямо или придумать отговорку. — У меня концерт, извини, — Уилл отвечает первым. — Что за концерт? — Майк перехватывает ответ Лукаса. В следующий раз — нужно будет замотать рот скотчем. Вопрос повисает в воздухе. Смущение выбивается из лёгких кашлем. Приходится стараться смотреть как можно непринуждённее. — Чувак, я всё ещё тут, — в голосе Лукаса звучит лёгкая обида. Пару минут он просто смотрит и, когда всё-таки не находит ни грамма энтузиазма в лицах друзей, устало смеётся. — Ладно, я просто спросил, расслабьтесь. На обратном пути Дастин напрашивается к Уиллу в машину. Вообще-то до корпуса его общежития ещё ближе, чем до общежития Майка. То, с какой лёгкостью Хендерсон это делает, — удивляет. Знакомый салон встречает скрипом пружин и облаком пыли, которое поднимается, когда они вдвоём заваливаются на заднее сиденье. Место спереди, где Майк сидел до этого, сейчас внезапно кажется слишком близким. Радио настраивается гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Уилл ловко делает это одной рукой, когда выезжает с парковки. Сначала идёт белый шум, потом гитара. Чистый, тянущий звук заполняет салон. Дастин сразу подаётся вперёд между сиденьями. — Всё, не трогай. Это они. Обожаю их. Уилл коротко усмехается, не отрывая взгляда от дороги. — Слишком мягко звучат. — Это не мягко, это атмосферно, — возражает Дастин. — Нормальным людям ещё и тексты важны. — Вот именно. Слишком аккуратно поют о неаккуратных вещах. — Тебе бы только, чтобы гитары орали. — Желательно, — усмехается Уилл, но песню не переключает. Майк никогда бы не подумал, что Losing My Religion может быть так похожа на пытку. Особенно, если тебе поёт её на ухо Дастин Хендерсон. К счастью ехать совсем немного. Завывания друга быстро заканчиваются. Он хлопает дверью, не забывая помахать машине вслед. В салоне повисает неловкое молчание. Пальцы бесцельно царапают тканевую обивку. Город за окнами плывёт мимо медленно. Одинаковые серые коробки зданий не вызывают никакого интереса, но смотреть на них кажется безопаснее, чем на водительское кресло. Хочется повторить вопрос, на который Уилер так и не получил ответ. Кажется легче, чем оказывается по факту. То, с какой силой даются слова при разговоре с Уиллом, начинает раздражать. — Так и будешь молчать? К чёрту. Майка задрало это непонятное чувство. Какое-то время Уилл думает над ответом. Пальцы цепляются за руль. Указательные нервно отстукивают сбивчивый незнакомый ритм. — Что ты хочешь услышать? — Тебя, — ответ вылетает слишком быстро, словно он уже давно был заряжен, а предохранитель Майк снял ещё в начале разговора. Звучит странно, но это абсолютная правда. Уилл молчит, делая вид, что занят дорогой. Майк сжимает кулаки, чтобы не взорваться. Даже когда он говорит откровенную тупость, Байерс всё ещё делает вид, что ничего не происходит. Круто. Спасибо. Лучше не придумаешь. Они доезжают в тишине. Каждый в своих мыслях. Майк в итоге сдаётся и извиняется первым. Скомкано и неловко, но это всё равно лучше незаполненной, почти болезненной пустоты между ними. Уилл молча кивает. Потом, что-то тщательно обдумав, рассказывает про концерт в баре, где он работает. Не приглашает, но даёт конкретное время. Снимает с себя ответственность. Снова. Они не прощаются. Майк не оглядывается, хлопая дверью. Машина не задерживается на парковке, дожидаясь пока он зайдёт в общежитие. Хочется разбить пару тарелок или чьё-то лицо. С каких пор всё так сложно? Дверь комнаты распахивается без стука. Уилер влетает ураганом и только потом понимает, что он очень не во время. Картина собирается как пазл: чужой расстёгнутый ремень, белая смятая рубашка на полу возле кровати, копна запутанных накрученных длинных волос, собранных в тугой хвост, в непозволительной близости от того самого расстёгнутого мать его ремня. Щёки начинает предательски печь. — Вот дерьмо. Хрупкие женские плечи дёргаются от громкого звука. Застывший сосед первым приходит в себя, мягко отстраняя от себя девушку. Если он скажет хоть что-то, у Майка появится первое пятно в личном деле. Уилер мечется по комнате, изрезая её быстрыми шагами от одного шкафа с одеждой до другого. Пальцы нервно потирают друг друга. Взгляд смотрит куда угодно кроме кровати напротив. — Ты... О нет. Не делай этого. Белая футболка срывается с вешалки. Следом за ней джинсы. Ремень скользит змеёй по рукам, отправляясь в рюкзак. — Мог бы постуч... — он не успевает договорить. Видит Бог, Майк всего этого не хотел. — А ты, сука, мог бы запереть чёртову дверь, тупой ты кретин, — ключ, мирно лежавший до этого на столе, летит в парня с такой злобой, что можно подумать, что Уилер по счастливой случайности перепутал его со стулом. В спину потоком льётся рой из ругательств, разбирать которые не имеет никакого смысла. Под руку попадается ненавистный учебник по дебатам и толстенный сборник прав и свобод человека. Они отправляются вслед за ключом. Противный, как писк комара над ухом, женский голос всё ещё слышится в коридоре, даже после того, как открывшаяся всего пару минут назад дверь, с грохотом хлопает. Ноги несут его подальше от вообще-то его комнаты тоже. С губ протяжным рыком срывается всё накопленное. Майк надеется что Хендерсон успел по нему соскучиться, потому что ему глубоко насрано на то, что он может быть занят, или что он живёт с соседом. Будет повод познакомиться. Рюкзак тянет плечо вниз, заставляя чувствовать себя сбежавшим из дома подростком. Раньше это вызывало бы больший энтузиазм. Но сейчас ничего кроме ощущения собственной беспомощности. Выдохнуть по-настоящему получается только после падения на старую скрипучую кровать в комнате Дастина. Знакомый запах, которым пахнет плед и постельное успокаивает. Так всегда пахло в доме у Хендерсонов: вкусной едой и ароматизированным средством для стирки. Всё это напоминает усталому сознанию о том, что в этом городе всё ещё есть как минимум одно место, где Майку будут рады. Дастин смеётся, выслушивая исповедь тяжёлого дня. Единственное на что находятся силы — устало поднять средний палец. — Так ты думаешь пойти на тот концерт? — Хендерсон спрашивает, параллельно делая пометки прямо в учебнике, и закусывает карандаш. — С чего это? — Майк раскидывается на узкой кровати звездой, лениво изучая комнату взглядом. Подоконник заставлен растениями так плотно, будто это маленькая теплица: вытянувшиеся кактусы, банка с черенками в воде, два горшка с плющом, который уже пытается захватить решётку батареи. Земля местами просыпалась, но это, похоже, никого не беспокоит. Стены закрыты постерами, приклеенными неровно. «Назад в будущее» уже давно выцвел по краям. В отличие от практически нового динозавра на чёрном фоне из Парка Юрского периода. Между плакатами — формулы, приколотые кнопками: распечатки, исписанные от руки листы, графики с осями, какие-то расчёты на полях. Угол стены занят пробковой доской — там схемы, вырезки из научного журнала, расписание лабораторных и напоминание: «вернуть осциллографический щуп». Стол, за которым сейчас сидит друг, завален учебниками: квантовая механика, электродинамика, тонкий задачник с закладками из автобусных билетов. Рядом — разобранный калькулятор, катушка провода, маленький паяльник и кружка с потемневшим чаем, которому, кажется, уже несколько дней. Наспех заправленная кровать напротив выглядит схоже. Постер из второго терминатора чуть отходит от стены из-за отклеившегося скотча в верхнем углу. Интересно, если бы сосед Майка не был скучным придурком, его студенческая жизнь могла бы стать такой же интересной, как в фильмах про подростков, что раньше так любила его сестра? — Ты припёрся ко мне с полным багажом собранных вещей, — внезапно продолжает разговор Дастин. — Если джинсы это твои пижамные штаны, то ты извращенец, но я это приму. Майк фыркает, но уголки губ предательски ползут вверх. Последняя фраза пластырем ложится на сердце. Надо было почаще вот так просто заглядывать сюда. Может быть тогда бы кошмары мучали его совсем немного, но меньше. Дастин хлопает себя по коленкам. Встаёт с насиженного места и тянется к рюкзаку Майка. Всё содержимое безжалостно вытряхивается на кровать. — Принцесса, ты так никого не склеишь, — скептично подмечает Дастин. Майку требуется ровно секунда на то, чтобы наброситься на хозяина комнаты с кулаками. Хендерсон смеётся, сдерживая удушающий захват двумя руками. Майку тоже пару раз прилетает. Его скидывают с кровати позорным пинком, и он остаётся обессиленно валяться на полу. — Если серьёзно, ты злишься на соседа, не потому что тот придурок, — поправляет смятую футболку Дастин, — а потому что даже у такого придурка есть отношения. Уилер закатывает глаза. Хендерсон сейчас копирует его мать. Как будто все проблемы от этого. Он ждал большего от мозга компании. — Иногда нужно просто прекратить усложнять, — парирует его мыслям Дастин. Для начала они гладят смятые в рюкзаке вещи. Для этого складывают плед вдвое и укладывают прямо на полу. Утюг изредка трещит, но даже не смотря на это, белая футболка всё ещё остаётся белой. Потом Дастин вытаскивает из шкафа металлическую коробку. Что-то больно укалывает внутри, когда пальцы друга бережно, практически нежно, щёлкают крышкой. Внутри: цепи с мелкими звеньями больше похожие на что-то техническое, чем красивое, булавки, кожаные шнурки. В самом углу — потёртый двадцатигранник. Догадка оказывается правдой, и Уилер отводит взгляд, какое-то время разглядывая потрёпанные корешки учебников на столе. Дастин звенит металлом, перебирая содержимое. В итоге он всё-таки выуживает тонкий чёрный плетёный косичкой браслет. Права на отказ — нет. Только не в этой ситуации. Последним штрихом сказочного преображения становится мокрая ладонь Дастина в отросших волосах Майка. Он бухтит что-то про небрежность и явно ощущает себя Марком Джейкобсом не меньше. Уилер не возражает. Если подобные издевательства можно считать ценой за то, что его выслушали, то он готов потерпеть. Глаза находят часы на стене над дверью. Автобусы всё ещё ходят. Если он выйдет сейчас — успевает на 20:25. Если замешкается — только на последний. А последний — это ловушка: малейшая задержка, и он опоздает, и тогда все старания Хендерсона увидят только такие же несчастные зеваки. В голове мысленно прокручивается дорога: первый автобус — до пересадочного узла, потом ждать второй — минут десять. Потом ещё пешком через парковку и пустую улицу. Ни грамма трепета от такого расклада он не чувствует. Медленно прокрадывается желание остаться в общаге. Здесь хорошо. Вкусно пахнет чем-то знакомым, Дастин иногда шутит действительно смешно, вторая кровать свободна как минимум до завтрашнего вечера. Может правда лучше оставить всё как есть. Глаза закрываются и перед ним всплывает картинка его унылого выпуска из колледжа. Ничего не изменится. Никто не умрёт от этого, значит это не так страшно. Уилл выиграет со своей истинно Байлеровской упёртостью и с радостью вычеркнет Майка из собственной жизни. В какой уже раз? Мысли грузили его с каждой секундой всё больше. Затягивали в пучину самокопаний и ноющей где-то под рёбрами боли. Ровно до того момента пока перед лицом не появились щёлкающие пальцы друга. — Не усложняй, помнишь? А ещё ты, кажется, опаздываешь. Мозг успокаивается. Наступает тишина. Майк пару секунд хлопает глазами, смотря на улыбающееся лицо напротив. Тёплый свет настольной лампы причудливо отбрасывает тени растрепавшихся кудрей на лоб и щёки. Иногда нужно, чтобы кто-то озвучил то, чего ты сам, не осознавая, хочешь больше всего. Чтобы кто-то позволил тебе это. Уилер вылетает из комнаты пулей, мысленно ругаясь на себя за то, что так и не нашёл в себе смелости поблагодарить Дастина. Красные конверсы заполняют тишину вечера торопливыми ударами подошв о тротуар. На секунду начинает казаться, что чем быстрее он бежит, тем легче становится дышать. Ночной кошмар, недосып, долгие лекции, разбитая посуда, матч, разговор в машине, побег из общежития — всё это вырывается из лёгких облаками пара, когда он перескакивает бордюр и срезает, не добегая до пешеходного перехода. "Главное успеть" — набатом звенит в ушах, когда он несётся по улице, оббегая плетущихся прохожих. В голове пролетает язвительная мысль о том, что будущие юристы должны ходить уверенным мерным шагом, стуча каблуками, размахивая дорогим портфелем, как будто там не документы, а огромный маятник. Успешные люди должны держать лицо в любое время. Всё это полный бред, выдумки и влажные фантазии мистера Уилера, думать о которых Майку невыносимо. Соответствовать которым для него невозможно, даже очень сильно при этом стараясь. Ведь счастливее всего он, кажется, чувствует себя сейчас. С ноющими легкими и гудящими ногами, несущим его в волнительную неизвестность. Пошла ты к чёрту Американская мечта. Понимание происходящего догоняет уже в салоне автобуса. Чувство было мимолётным, но оставило приятный волнующий привкус и сбитое дыхание. Он впервые за долгое время позволил себе что-то в каком-то роде безрассудное и не почувствовал за это вины. Пальцы крутят подаренный ремешок. Автобус гудит в ушах. Две девчонки, сидящие за ним, обсуждают новую песню Тиффани. Уилер тихо смеётся. На этот раз это точно нервное. На концерт он всё-таки опаздывает. Второй автобус не приезжает и приходится идти пешком. Бар встречает его жаром и гулом ещё до того, как закрывается дверь. Ноги под конец дня уже начинают гудеть. Рёв толпы вниз по тёмному коридору обещает долгую ночь. Всё ощущается практически так же, как в первый раз. Воздух густой: пиво, дым, разогретые лампы, мокрая ткань курток. Музыка уже идёт. Живая, тяжёлая, с шероховатой гитарой. Она не звучит — она давит в грудь и бьётся о рёбра. Красный свет над сценой сменяется грязно-белым и обратно. Люди стоят слишком плотно. Стеклянные бутылки стукаются о край стойки. Бармен работает, не глядя. Майк останавливается у входа на лишнюю секунду — как будто ещё можно передумать и выйти. Дорога была слишком долгой, чтобы сейчас убегать. Вместо этого проще напомнить себе, что он просто пришёл на концерт. То есть будет достаточно просто послушать музыку. Даже если ему не понравится ни одна из песен, это всё ещё будет каким-то результатом. Он делает два шага внутрь — и уже сканирует лица. Ловит себя на этом и раздражённо выдыхает. Он пришёл не за этим. Группа уходит в припев, толпа качается ближе к сцене, и его затягивает вместе с движением — плечом, спиной, чужим локтем в рёбра. Свет бьёт по глазам. На секунду всё превращается в рваные кадры. Можно просто остаться здесь. Слушать. Не искать. Попробовать разобрать текст или разглядеть музыкантов. Людей больше, чем в прошлый раз. Видимо эти ребята правда популярны. Толпа вдруг сжимается — и так же резко расходится. Как вдох перед прыжком. Майк не успевает понять почему. Его толкают в спину, кто-то сбоку вскрикивает от восторга, гитара на сцене уходит в грязный рифф — и пространство превращается в движение. Его заносит внутрь круга. Понимание приходит вместе с ужасом. Твою мать. Плечо — удар. Чужая ладонь — в грудь. Чей-то смех — прямо в ухо. Люди сталкиваются, отскакивают, снова летят вперёд. Пол липкий, шаг не держится. Майк пытается выйти. Его возвращает обратно волной тел. Ругательства срываются с языка, но голос тонет в усилителях. Вместо этого пустое размыкание губ без звука. Чей-то локоть скользит по его куртке. Он разворачивается, почти теряя равновесие. Тело мотает из стороны в сторону, словно им управляют. Дышать становится сложнее. Давно заложенные уши режет усиливающийся у сцены звук. Свет начинает мигать и единственное, что хочется сделать — обхватить руками колени и уткнуться в них лбом. Боли нет. Вместо неё слишком много адреналина. Она придёт позже. На утро. Цена собственной неосторожности. Он врезается плечом в чью-то спину. Высокий, накаченный мужик разворачивается медленно и картинно. Тело сжимается. В этот раз удар будет не случайным. Язык уже предчувствует вкус металла. Но тело тянут назад. Быстро. Резко. Вырывая из кошмара. Осторожно обхватив запястье под курткой. Чёрная футболка, под красным прожектором кажется коричневатой. Рукава закатаны. Три маленькие серьги в ухе ловят свет короткими вспышками. Байерс держит его рядом, сжимая хватку настолько, что кожа под его пальцами, кажется начинает гореть. Майк думает, что у него под конец дня едет крыша, когда до него доходит запах шампуня и сигарет. Не тех, которыми пропах бар. Сигарет, которые курит Уилл. Конечно, не только он один. Нет. Но для Майка и его воспоминаний — да. Песня заканчивается. Выбраться теперь не составляет труда. Но запястье всё ещё чувствует сомкнутые пальцы. Мысль о прикосновении становится навязчивой, перекрывая всё остальное. Потребности резко сокращаются до этих одних чёртовых пальцев. Выкуси Маслоу. — Ничего себе не разбил? В углу сбоку от сцены на удивление мало людей. Байерс смотрит слишком обеспокоено. Опьянённому адреналином Майку хочется либо разрыдаться, либо рассмеяться. Уилл пододвигается ближе, заглядывая в лицо. Кислород внезапно заканчивается. Глаза следят за тем, как осторожно поднимается рука напротив. Пальцы медленно тянутся к лицу, но на полпути останавливаются, зависая, едва коснувшись света на коже. В лёгких всё ещё пусто, и Майк шумно втягивает воздух. Мир вокруг сужается до тёмного угла сбоку от сцены. Секунды тянутся слишком долго. И чем больше их проходит, тем больше становится заметно, как Уилл замедляется, путаясь в невидимой паутине сомнений. Взгляд встречает глаза напротив — испуганные, пойманные. Позвоночник прошибает мелкая дрожь. Рука опускается так, будто ничего и не произошло.