Love Tears Us Appart

Лето в Хоукинсе, кажется, никогда не было таким жарким. Палящее солнце нещадно сжигало малейшие участки голой кожи до мерзкой корки. Майк отковыривал её ногтём и морщился от боли, но ничего поделать с собой не мог. Руки то и дело чесались что-то на себе содрать. Будь то бардовая сморщенная корочка на коленке от падения с велика или же слезающая мёртвая кожа. Мать постоянно читала нотации, что останутся шрамы. Но сын упорно не понимал проблемы. Он чё девчонка, чтобы о таком печься? Начало июля было не особо многообещающим. Дастин свалил из города к родственникам, Лукас нянчился с младшей сестрой, пока родители были на работе (а работали они много). Дни тянулись медленно и уныло. Обычно Майк проводил время в подвале. Там было не так душно, как в его комнате на втором этаже. Крыша дома днём больше была похожа на раскалённую сковородку, так что ничего удивительного, что он каждое утро просыпался весь потный. Да, погода правда была отвратной. Но именно июль того года, он запомнил особенно хорошо. Они общались с младшим Байерсом и раньше. Он, на удивление, быстро вписался в их небольшую компанию. Между собой они с Дастином и Лукасом склонялись к ряду причин: у него был крутой штабик в лесу, пачки с взрывающимися во рту поп роксами и всегда тёплые ладони. Последнее добавлял Майк. От себя. Ну, круто же, почти супермен. Первый раз Уилл пришёл сам. Заехал за Майком на велосипеде, кажется, ближе к полудню. Майк помнит, потому что его не пустили. Миссис Уилер запретила ему выходить на улицу из-за солнца. Вместо этого пригласила Уилла зайти, радушно улыбнувшись. Эта её черта превосходного притворства одновременно и восхищала и пугала. Майк знал, что Байерсы у многих были не на лучшем счёту. А их младший сын видимо догадывался, потому что и в тот день и даже в последующие всегда при родителях вёл себя слишком тихо. Каждый раз хотелось провалиться от этого беспричинного кем-то надуманного превосходства. Словно слухи были главным столпом какой-то негласной всеми одобренной иерархии. Бред, причём полнейший. В тот день они, кажется, запустили невидимую машину времени. Иначе объяснить, почему вместе с Байерсом оно так стремительно ускорялось, у Майка не получалось. Они могли провести в подвале целый день, читая комиксы по ролям, споря о том какой класс в их любимой настольной игре лучше, собирая очередное подаренное родителями лего. К вечеру они иногда перебирались на второй этаж. Ведя Уилла от подвальной лестницы до двери собственной комнаты, Майк всеми силами старался быстрее проскочить висевшие на стене круглые часы. Он знал, что если получится, то Уилл вряд ли вспомнит о времени и точно останется на ночь. Не ехать же ему одному по темноте. — Круто, что ты спасаешь меня от моего противосолнечного заключения, — Майк говорил с долгими паузами, пытаясь дотянуться до свежего ожога на лопатке. Вчера они ездили закупаться продуктами за город. Набрали так много, что пришлось минут двадцать провести на парковке с тележкой, в попытках уместить всё в багажник. Мамин крем от загара не помог. — Ты можешь не ковырять? — голос у Уилла звучал с упрёком и тенью беспокойства. Он красил новые миниатюры тонкой кисточкой и щурился как старик, хмуря брови. — Они чешутся, — простонал Майк. — И я не боюсь шрамов, — добавил на всякий случай. Подвал был единственным местом вдали от пристальной слежки матери, где можно было делать всякие запрещённости вроде этой. А ещё тут был удобный диван, на котором можно было без проблем развалиться и извернуться ровно так, как только желала душа. Уилл аккуратно поставил фигурку на заранее подложенную на стол газету. Встал с насиженного места на дурацком неудобном стуле, попутно вытирая пальцы от краски когда-то вероятно белой скомканной тряпочкой. Коричневые пятна акрила сразу же впечатались в тонкий хлопок. Майк готов был покляться, что услышал усталый снисходительный вздох, когда Байерс подошёл к дивану. — Дай посмотрю. — Зачем? — спросил Майк, хотя сам уже начал медленно поворачиваться спиной. Уилл за последнее время заработал себе какой-то необъяснимый кредит доверия. С чего это? Кто бы знал. Уилер уже понял, что несмотря на безобидный вид и внешность кролика, младший Байерс не зря носил свою фамилию. Конечно, не в плане странностей или ещё каких-то гадких слухов. Просто он, к приятному удивлению, оказался интересным. Он мог бледнеть от одного только взгляда мистера Уилера в гостиной и потом через минут десять уже с небывалым упорством спорить с Майком можно ли мастеру подкручивать здоровье гоблинам на высоких уровнях. Вторая сторона ему нравилась больше. И от одной мысли, что она показывалась далеко не всем, приятно покалывало живот. Плечи дёрнулись, когда почувствовали мягкую ткань пледа, накинутую на них. — Мама делала так брату, когда он строил Замок Байерсов под солнцем в майке. Если будет странно или неприятно, — голос звучал смущённо, — скажи, я перестану. Сверху на ткань опустились чужие ладони. Майк чувствовал их вес и это немного сбивало с толку. Они задержались на плечах, но уже через пару секунд начали медленно гладить лопатки, шею, мягко возвращаясь к плечам. Сразу возникло желание, чтобы мягкие движения ладонями сменились на резкие царапины ногтями. Просить о таком было ещё более странно, чем то, что происходило в моменте. Да и Уилл точно бы просьбы не выполнил. Поэтому Майку оставалось только самостоятельно откидываться назад пытаясь почувствовать чужие руки сильнее. Было приятно. В какой-то момент он даже поймал себя на том, что Байерс перестал двигаться. Уилер практически лёг на него. — Я тебя придавил. Ты там дышишь? Ответа не было, но отодвигаться не хотелось. Уилл точно дышал. Майк чувствовал, как медленно и размашисто поднималась и опускалась его грудь под собственной спиной. Живот опять приятно, чуть щекотно кольнуло. Странное чувство, которое хотелось продлить на как можно дольше, но на лестнице послышались шаги. Байерс пулей вылетел из под Майка, пытаясь вернуться к тому, чем занимался до этого. Дверь открылась. Из проёма выглянула как всегда идеально выглядящая мать. Она принесла домашний лимонад и заживляющую мазь. Руки у неё были мягкие и нежные. В этот раз их можно было почувствовать кожей, не через ткань. Но живот почему-то молчал и совсем не кололся. Уходя, она спросила не схватил ли Уилл солнечный удар. Щёки у него правда всё это время горели. *** С самого детства Майк привык гулять с друзьями по вечерам. Они часто теряли счёт времени, катаясь на велосипедах чуть дольше положенного. Иногда они находили себе другое не менее увлекательное занятие типо поисков сбежавшего кота Дастина. Влажный воздух в те вечера лип к голой коже, просачиваясь сквозь ткань одежды. Проходило время, и тело начинало трясти мелкой дрожью. Тогда Майк специально вылавливал Уилла и цеплялся своими холодными ладонями за тёплые чужие. Холодным ночами в подвале за долгими партиями он делал то же самое. Как можно тише и незаметнее, сцепляя пальцы под столом. Игра в те моменты ощущалась медленнее, голоса смазаннее. Как будто между тобой и реальностью поставили мутное толстое стекло. Главное не попасться. Уилер аргументировал это тем, что делать что-то тайно всегда интереснее. После восемьдесят третьего всё изменилось. Не только Уилл вернулся другим. Они все стали другими, хотя никуда не пропадали. Неловкость и изображение иллюзорной нормальности всё чаще начали повисать между ними вполне заметным монстром, грозящимся сожрать их дружбу целиком. Слишком раннее взросление ощущалось искусственно и отчуждённо. Несправедливо. Разбираясь с чудовищами, чувствуя запах смерти, они как будто все старались строить из себя осознанных расчётливых взрослых. Потому что так было нужно. Потому что детям с таким не справиться. Но каждый раз, подходя к зеркалу, Майк ещё ни разу не видел сильного крутого парня. Он видел мальчишку. И это постоянно застревало колючим комом жалости и ничтожности где-то в горле. Оди отличалась от них. Она была ребёнком, незнавшим детства. Её горло было чистым и в зеркале, она видела себя, а не свою слабую копию прошлого. И это было так просто, так естественно, что Майк даже не смел завидовать. Вместо этого он просто предпочёл быть рядом. Рядом с супергероиней было легче чувствовать себя мальчишкой. Рядом с Одиннадцать совсем не было стыдно не брать ответственности за чужие жизни. Ей был нужен друг — Майк мог им стать. Эта роль казалась вполне реальной и посильной. Она не вызывала чувства несоответствия и давала ощущение, что ты правда делаешь что-то значимое. — Майк? — Уилл смотрел на него неуверенно, пряча за спиной руки. Он пришёл без приглашения, совсем как тогда. Тёплые воспоминания, всплывшие в голове с едкой нотой иронии, заставили кончики губ едва заметно дернуться вверх. Неуместная весёлость быстро исчезла с лица, не коснувшись усталого взгляда. Майк молча отошёл от входной двери, пуская в дом. Вместе с Байерсом пробралось тоскливое тревожное чувство беспомощности. Оно липко пробежало по спине мурашками и грузно легло на плечи. Теперь оно преследовало Майка почти каждый раз, когда они виделись. Подвал встретил их лёгким запахом сырости и ностальгии. Вообще-то на улице не лето и сидеть там было не сильно комфортно. Майк с радостью предпочёл бы свою тёплую спальню. Но Уилл попросил так. Это было меньшим из того, что Уилер смог бы для него сделать, поэтому он просто устроился на старом диване, задрав плед по самые уши. — Что-то случилось? — Майк начал разговор первым. Тишина между ними могла тянуться очень долго, он это давно понял. В последний год переносить её было по-особенному тяжело. С каждой долгой паузой чувство вины глодало его всё сильнее. — Должно что-то случиться, чтобы я пришёл к тебе? Уилл стоял спиной, рассматривая шкаф со старыми фигурками и книгами. Голос из-за этого звучал приглушённо. Уилер с радостью подумал бы, что колкость, с которой прозвучал вопрос, ему просто послышалась. Но это было не так. Реалия последнего года — их странного, натянутого общения больно скребла сердце. Привыкнуть — сил пока не было. — Класс, — Майк не хотел огрызаться, — тогда предлагаешь играть или читать комиксы? Он правда старался следить за языком, но ситуация слишком прижимала к стенке. Байерс развернулся. На лице не было ни грамма отстранённости или холода, с которым он говорил секундой ранее. Широко распахнутые глаза смотрели немного виновато, подавленно. Словно спрашивали: "За что ты так со мной?". Майк спрятал взгляд в собственные руки, сжимавшие ткань пледа. Он не мог. Просто не мог выносить, когда Уилл смотрел так. Когда в нём была эта странная и пугающая двойственность. Перед ним всё ещё стоял друг. Уилл Байерс, каждый день доезжавший до дома Уиллеров на старом скрипучем велосипеде, рисовавший на полях тетрадок по английскому волшебников и рыцарей. Совершенно по-бредовому очаровательно хмурящий густые брови, по каждому второму поводу. Майку бы подойти к нему и обнять как следует. Сказать, что он рядом, что всё наладится, или, что там обычно говорят в такие моменты. Но тело каждый раз предательски застывало на месте. Мысли расходились с инстинктами. Обнять Уилла стало так же просто, как дикого тигра или гадюку. Беспомощность раскалённым клеймом впечатывалась в тело, оставляя после себя только обугленный стыд. Майк не мог стать ни опорой, ни защитой. Даже когда глаза напротив буквально молили об этом. И из-за этого хотелось удавиться. *** Воздух обжигает лёгкие холодом. Дорога домой после шумных посиделок с друзьями всегда отстой. Вот ты в тепле смеёшься с саркастичной шпильки Лукаса. Проходит пара минут, и уже тащишься по пустой чёрной улице, втягивая шею в плечи, проклиная лезущий под одежду холод. Какой-то метод кнута и пряника получается. Ботинок пинает мелкий камень на тротуаре. Пару раз перевернувшись и отскочив, он летит вперёд, разбавляя тишину. В голову лезет бред аллегорий, заставляя глаза закатываться. Интересно, что сказал бы отец, увидев сына в образе великого философа вместо строгого костюма юриста. Вероятно, ничего. Лицо бы парализовал шок и остался бы там до самой смерти. Что ж, к счастью, такого никогда не случится, хотя звучит даже немного забавно. Редкие проезжающие мимо машины больно прорезают глаза фарами дальнего света. Взгляд цепляется за ту, что гудит хуже всех, но быстро теряет интерес. Вот опять. Приходится жмуриться и кривиться, чтобы хоть немного пожалеть своё зрение. Если бы кто-то случайно сфотографировал его в этот момент, то точно спутал бы с Носферату. Если у него, конечно, был вкус на фильмы. Время уже давно перевалило за полночь. Очень повезло, что они с Лукасом живут в одном районе. Одна из немногих вещей, за которые можно поблагодарить колледж. Хотелось бы сказать, что с опытом Майка не страшно нарваться на какого-то пьяницу или наркомана. Но на самом деле страшно. Прошлое, конечно, влияет на настоящее, но не меняет его в корне. Отморозки на улицах могут иметь при себе нож, трагедии могут случаться, люди могут смеяться над тупыми ромкомами. И ещё нескончаемое количество вещей могут и будут происходить вне зависимости от того, что было до. По сути в корне меняешься только ты. И то вопрос — а в корне ли? За последний месяц Майк всё больше над этим думал, анализировал, вспоминал, прокручивал. Впервые после он допустил мысль о том, что раны имеют свойство затягиваться. Просто позволил ей быть, несмотря на все кричащие в голове "Но". Она в долгу не осталась. Кажется, теперь ему удаётся поспать на полчаса больше. Хотя кошмары всё ещё верно остаются с ним в одной постели. На днях он впервые рассказал кому-то. Механический голос Нэнс в трубке телефона звучал спокойно, с нотой лёгкой вечерней усталости. В момент вокруг стало тихо. Лёгкий приятный выдох вырвался из груди. Она точно ждала этого момента. Линия была общая, так что местами приходилось говорить загадками, осторожничать. Подробно объяснять не пришлось. Видимо, всё было итак очевидно. Ничего страшного она не сказала. Просто велела пропить таблетки, но перед этим показаться врачу. Завалила предупреждениями о возможных побочках и строгих сроках приёма. Забавно, что повышенная сонливость должна была напугать человека, который фактически не спал уже очень долгое время. Разговор прошёл хорошо, Майк даже поинтересовался как дела и рассказал о приезде Макс. Пружина телефонного провода сжималась и разжималась в кулаке ровно до тех пор, пока это чудовищное надругательство не увидела комендантша. Дойдя до ступенек общежития, почему-то хочется задержаться ещё немного на улице. Пустая дорога скучающе смотрит в ответ. Изредка доносятся приглушённые голоса с окон комнат первого этажа. Холодная входная дверь не поддаётся. Закрыто. Можно постоять ещё немного перед тем, как начать искать ключ. Когда он собирался, время поджимало, мог и забыть. Небо на редкость густо усыпано звёздами. Умирает ли звезда, когда моргает? Лукас бы сказал, что она просто подмигивает. Где-то кричит птица. Из-за угла выходит староста второго этажа. Запах дешёвых сигарет жадно втягивается носом. Кажется, это начало привыкания. Парень поднимает руку в ленивом приветственном жесте и вальяжно, как было свойственно старшекурсникам, крутит на пальце кольцо с ключом. Пора заходить внутрь. Слабый свет ламп освещает вытянутые коридоры. Двери в некоторые комнаты закрыты не до конца. Узкие полоски яркого света тянутся по полу, переходя на стены со старыми обоями в выцветшие розовые цветочки. Пахнет пылью. В комнате неожиданно светло. Настольная лампа Джейка заливает помещение тёплым светом. Да, Майк наконец-то запомнил имя своего соседа. Это было легче, чем он думал. — Майк, ты гей? Пришлось пару секунд простоять на пороге, пытаясь осмыслить вопрос. — Тебе тоже доброй ночи, — Уилер скинул куртку на изголовье стула. Та брякнула замками и соскользнула на пол. Получилось глупо. — Ты проколол ухо. — Я в курсе. — Так ты гей? Нельзя было забывать, что даже если у Джейка теперь есть имя. Он всё ещё странноватый вытянутый, как переросший огурец, очкарик с явным начальным ОКР и отсутвием понятия личных границ. — Одного парня выселили за то, что он приставал к соседу. — У меня есть к кому пристать, — вылетает на автомате. — Так всё-таки... — Нет. "Наверное" — мысли договаривают уже в голове. Джейк жмёт плечами и наконец-то отступает. Кажется, на время они оставят этот вопрос. Пальцы хватают махровое полотенце и зубную щётку. По дороге к умывальнику, коридор втягивает в себя, как бесконечный питон, прогоняя по пищеводу. Иронично, что конечная остановка туалет. Зеркало, мутное от разводов тряпки уборщицы, смазывает черты лица. Нужно умыться, смыть эту расплывчатую картину, освежить голову. Проходит не больше двадцати минут. Майк возвращается в уже привычную тёмную комнату без света. Серьёзно? Очкарика настолько беспокоил этот вопрос, что он ждал его возвращения лишь за этим? Можно подумать, что Майк бы набросился на него, как голодное животное, пока тот спал. Да и с чего бы это вообще? Тупость. Поднятая куртка шуршит, когда рука закидывает её на стул. В этот раз уже увереннее. Если разбудит, будет по-прежнему не жалко. Приветственный скрип матраса объявляет начало попыток провалиться в сон. В голове вьются мысли. Был бы он так уверен, если бы его соседом был Уилл? Тёплое чувство пробегается от живота до шеи, говоря само за себя. Развить мысль или перекрыть ей воздух? Майк помнит сонного Байерса, кутавшегося в одеяло даже в разгар лета, растрёпанного, только что проснувшегося, сосредоточенного, решающего очередную задачку по физике. Майк помнит Байерса ребёнка. Но совсем не знает взрослого. Чем он завтракает? Читает ли на ночь? Сушит ли волосы после душа? Чёрт. Душ. Щёки начинает печь. Как будто кто-то поймал его на мысли вслух. Майк переворачивается на спину. Потолок растворяется в темноте — ровный, без трещин. Он смотрит в него, пока глаза не начинают цепляться за несуществующие линии. Горячая вода. Пар. Капли, стекающие по коже. Глаза сжимаются до разноцветных разводов. — Хватит, — почти беззвучно. Тело, кажется, не слышит. Тёплая волна поднимается снова, медленнее, упрямее. Не резкая — тянущая, как если зацепился за что-то вязкое и не можешь стряхнуть. Майк резко поворачивается на бок, спиной к соседу. Натягивает одеяло, как будто можно спрятаться от самого себя. Колено упирается в холодную стену. Не помогает. Вместо тёмной комнаты воображение рисует чужую ванну, тесную, с облупившейся краской у раковины. Вода бьёт в плитку, звук глушит всё остальное. Дверь закрыта не до конца. Если затаить дыхание и едва слышно подойти ближе, можно почувствать запах яблочного шампуня. Если открыть глаза... Можно вернуться в комнату. Слишком тихую для оглушающего сбившегося дыхания. Ладонь скользит по лицу, задерживается на переносице. Пальцы чуть дрожат. — Чёрт, — шепчет тихо. Почти в подушку. Разочарование в голосе заставляет щёки сгорать от стыда. Фантазия закончилась слишком рано, но вместе с тем и зашла слишком далеко. Шуршание одеяла за спиной заставляет тело предательски вздрогунть. Джейк переворачивается, что-то бормочет во сне. Всё внутри замирает, прислушивается. Дыхание ровное. Не проснулся.