Временная аномалия по имени Джисон

Redemption – Hurts

Ólafur Arnalds ft. Arnór Dan - «So Close»

Тишина в хранилище после ухода Минхо была иной. Не успокаивающей, а густой, давящей. Визит Сынмина, как бы благожелательно он ни был истолкован, всколыхнул в Джисоне старый, знакомый ужас: за ним наблюдают. Даже если это взгляд чудака-техника, а не сканер Агентства, сам факт того, что его островок безопасности был обнаружен, заставил его нервничать. Он сидел на диване, обхватив колени, и смотрел на теплый камень в кругу артефактов. Камень пульсировал мягким светом, синхронизируясь с его неровным дыханием. Джисон пытался делать то, чему учил его Минхо: дышать глубже, сосредотачиваться на чем-то простом, физическом. Но сегодня это не помогало. Мысли возвращались к прошлому. К тому времени, когда всё только начиналось, и он ещё не знал слова «аномалия», а просто боялся. Минхо, вернувшись поздно вечером с новым запасом еды и тревожными новостями о том, что Чанбин сузил круг поисков до трёх районов, застал его именно в таком состоянии – съёжившимся, ушедшим в себя, с пустым взглядом. – Джисон? – осторожно позвал Минхо, присаживаясь рядом. Диван жалобно скрипнул. Джисон вздрогнул и медленно повернул к нему голову. В его глазах не было паники, только глубокая, взрослая усталость. – Он приходил снова? – сразу насторожился Минхо. – Нет. Просто… вспоминалось. – Что вспоминалось? – Стабилизатору не нравилось выражение лица младшего. Тот словно снова почти нырнул в межвременное пространство. Пухлая нижняя губа дрожала. Ли, уставший за последние пару дней так, как не уставал уже лет пять, наклонил голову к Хану. Джисон долго молчал, глядя на свои руки. Потом тихо сказал: – Тебе ведь нужно понять, что со мной не так. Чтобы решить, можно ли это… починить. Или стоит сдать. – Я не собираюсь тебя сдавать, – твёрдо сказал Минхо, но внутри сжалось. – Но тебе нужно знать. И… я, кажется, готов рассказать. Просто… не перебивай, хорошо? Минхо кивнул. Он откинулся на спинку дивана, давая Джисону пространство. Джисон начал говорить, глядя куда-то в пространство между стеллажами, где висела тусклая лампа. – Я рос в тихом районе, в обычной многоэтажке. Родители много работали. Я был тихим ребёнком. Слишком тихим, наверное. Моим лучшим другом был плюшевый заяц по имени Спутник. И ещё… у меня была одна странность. Я очень боялся терять вещи. Не потому что жадный, а потому что… если я терял что-то важное, с этим предметом начинало происходить что-то странное. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – В шесть лет я потерял свою любимую кружку с котёнком. Обыскал всю квартиру. Плакал. А на следующий день нашли её… в холодильнике. Замороженной в куске льда, посередине полки с овощами. Папа тогда долго смеялся, думал, что это я так пошутил. Но я не шутил. Я был в ужасе. – Совпадение, – тихо сказал Минхо. – Возможно. – Джисон улыбнулся безрадостно. – Но таких «совпадений» становилось всё больше. Потерянный носок находился на люстре. Учебник, который я забыл в школе, на утро лежал у меня под подушкой, мокрый, будто его достали из-под дождя, хотя на улице не было ни облачка. Родители начали меня ругать за неаккуратность и «дикие фантазии». А я начал бояться. Бояться своих вещей. Бояться, что если я о них забуду, они сделают что-то… неправильное. Он обхватил себя руками. – Потом было первое большое… событие. Мне было десять. Мы с мамой поссорились из-за оценок. Она сказала что-то вроде «хотела бы я, чтобы ты был таким же собранным, как твой отец». Мне стало так обидно и больно, что я захотел просто исчезнуть. Забиться в самый дальний угол, где меня никто не найдёт. Я побежал в свою комнату, к шкафу… открыл дверцу, чтобы залезть на верхнюю полку, как делал всегда… и шагнул внутрь. Джисон замолчал. Его пальцы впились в рукава толстовки. – А оказался… в подвале нашего же дома. В тёмном, холодном, заваленном хламом подвале, куда я никогда в жизни не спускался. Дверца шкафа захлопнулась за мной. А передо мной… была не стена, а ещё одна дверца, от старого, сломанного холодильника. И из неё струился свет. Минхо слушал, не дыша. Это было уже не детское воображение. Это был неконтролируемый пространственно-временной сдвиг. – Я не помню, как выбрался. Помню только, что очнулся на кухне, на полу, а мама трясла меня за плечо и кричала, где я пропадал три часа и почему вся одежда в пыли. Я не мог объяснить. Сказал, что заснул в шкафу. После этого я… замкнулся окончательно. Стал бояться не только терять вещи, но и… желать чего-то слишком сильно. Потому что любое сильное желание или эмоция могли открыть дверь не туда. Школа стала адом, – продолжил Джисон, и его голос стал монотонным, будто он зачитывал протокол. – Не из-за буллинга. Со мной просто… не случалось ничего хорошего. Если я волновался перед контрольной, ручка могла перестать писать или испариться со стола. Если мне нравилась девочка из параллельного класса, она внезапно могла забыть моё имя, хотя мы общались на перемене. Один раз… один раз меня довели до слёз на физкультуре. Я не мог подтянуться, и все смеялись. Мне захотелось, чтобы они все исчезли. Чтобы я остался один. Он закрыл глаза. – И они… не исчезли. Но тренер вдруг объявил внезапную пожарную тревогу. Настоящую. Система сработала сама по себе, хотя никакого пожара не было. Всю школу эвакуировали на два часа. А когда вернулись, оказалось, что в спортзале… все маты сложились сами в идеальную пирамиду. Посреди зала. Как памятник моему унижению. После этого со мной перестали не то что смеяться – со мной перестали говорить. Я стал невидимкой. И мне это даже нравилось. Быть невидимкой – безопасно. Минхо смотрел на него, и в его груди что-то остро и болезненно скручивало. Он представлял этого мальчика с пухлыми щечками, который боялся собственных мыслей, который молился о том, чтобы его не заметили. Это было куда страшнее любого агрессивного монстра. – А родители? – спросил он, уже догадываясь об ответе. – Они видели, что со мной что-то не так. Водили по врачам. Терапевты, неврологи, психиатры. Ставили диагнозы: тревожное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство, легкая форма шизофрении. Пил таблетки. От них становилось только хуже – мир вокруг терял чёткость, а мои «фокусы», наоборот, становились ярче. В шестнадцать я попытался… – он сглотнул, – попытался объяснить одному психологу всё как есть. Про двери. Про вещи. Он внимательно выслушал, кивал. А потом в конце сессии мягко сказал: «Хан Джисон, вам нужно принять, что ваша реальность – единственная, которая у вас есть. Перестаньте убегать в фантазии, они разрушают вас». – И ты перестал? – тихо спросил Минхо. Джисон покачал головой. – Я перестал говорить. Со всеми. С родителями общался односложно. В школе стал тише воды. А внутри… я начал исследовать. Осторожно. Как сапёр. Если я не могу избавиться от этого, думал я, может, я могу это понять? Я начал читать. Физику, квантовую механику, философию, труды по теории вероятностей. Я искал хоть какое-то объяснение. И находил… намёки. Но ничего, что могло бы помочь. Зато я понял одну страшную вещь: это не я «открываю» двери. Это реальность вокруг меня становится… податливой. Как пластилин. И от силы моего желания или страха она деформируется. И эти деформации имеют свойство расползаться, как трещины. Маленькие, почти невидимые, но они есть. – Переломный момент случился два года назад, – голос Джисона стал совсем безжизненным. – У меня умерла бабушка. Единственный человек, который никогда не называла мои истории «фантазиями». Она просто гладила меня по голове и говорила: «У нашего Джисони особенные глазки. Он видит больше». После её смерти… мне было невыносимо. Я сидел в своей комнате, сжимая её старую шаль, и хотел только одного – чтобы эта боль прекратилась. Чтобы всё остановилось. Он поднял глаза на Минхо, и в них стояли слёзы, которые не падали. – И оно остановилось. На улице за окном. Птица, летевшая в небе, замерла. Капля дождя повисла в воздухе. Звуки с улицы – стихли. Тишина была абсолютная. Длилось это, наверное, секунду. Меньше. Потом птица полетела дальше, капля упала, шум вернулся. Но я… я понял. Понял по-настоящему. Это не дар. Это не болезнь. Это проклятие. И я могу, сам того не желая, остановить само время. Не локально. А везде. Что будет, если я не справлюсь с эмоциями в следующий раз? Если трещина станет слишком большой? Он замолчал, содрогаясь от беззвучных рыданий. Минхо сидел неподвижно, потрясённый. История Джисона была не историей аномалии. Это была история о глубокой травме, одиночестве и невыносимой ответственности, возложенной на хрупкие плечи. – После этого, – выдохнул Джисон, вытирая лицо рукавом, – я решил изолироваться окончательно. Снял маленькую квартирку на окраине, на последние деньги. Родители думали, что я уехал учиться в другой город. Я отключил телефон, перестал выходить. Купил это пальто, эти наушники… чтобы создать барьер между собой и миром. Я пытался медитировать, контролировать дыхание, мысли. И у меня даже получалось. Пока… пока не началось то, о чём ты уже знаешь. Паутина. Она начала расползаться сама по себе, даже когда я был спокоен. Как будто моё присутствие в одном месте слишком долго – это уже само по себе стресс для реальности. И тогда я стал уходить. Нырять в те «двери», которые открывались сами. Так я начал путешествовать. И везде… искал тебя. Потому что ты был единственным, кто не гнулся. Единственной константой. Он закончил. В хранилище стояла тишина, нарушаемая только тиканьем артефактов. Минхо не находил слов. Все его теории, все протоколы Агентства казались сейчас детскими игришками рядом с этой исповедью. Это был не объект для нейтрализации. Это был человек, которого сама вселенная выбрала точкой своего наивысшего напряжения. И который просил о помощи не для того, чтобы стать сильнее, а для того, чтобы перестать быть угрозой. – Джисон… – наконец начал Минхо, но голос его сорвался. – Теперь ты знаешь, – перебил его Джисон, снова уходя в себя. – Решай. Я пойму. Если нужно будет уйти… я уйду. Я не хочу, чтобы из-за меня что-то случилось. С тобой. Или с… всем. Минхо встал. Не думая, движимый только порывом, он подошёл к Джисону, который сидел, сгорбившись, и опустил руку ему на плечо. Потом, когда тот не отстранился, медленно обнял его за плечи. Это был неловкий, скованный жест – Минхо не был привычен к таким проявлениям. Но он был искренним. Джисон сначала замер, потом его тело дрогнуло, и он, наконец, разрыдался по-настоящему – тихо, беззвучно, но всем своим существом. Он плакал за того потерянного мальчика, за годы страха, за бабушку, за остановившуюся птицу. – Я не уйду, – твёрдо сказал Минхо ему в ухо, сам удивляясь силе этих слов. – И ты не уйдёшь. Мы это… починим. Не тебя. Ситуацию. Потому что ты не проклятие, Джисон. Ты… – он искал слова, – ты просто человек, на которого возложили слишком большой груз. А я… я стабилизатор. Моя работа – чинить то, что сломано. И я буду чинить это. С тобой. А не против тебя. Он чувствовал, как под его ладонью дрожат худые плечи. И чувствовал что-то ещё – странную, почти осязаемую хрупкость пространства вокруг них, будто оно прислушивалось к этим словам. Артефакты вокруг затихли, их гул стал ровным, монотонным, почти убаюкивающим. Это был не протокол. Это было обещание. И в этот момент Минхо понял, что его миссия изменилась окончательно. Он больше не охотился за аномалией. Он защищал человека. И, возможно, именно в этом и заключалась его настоящая работа как Стабилизатора – не уничтожать непонятное, а охранять хрупкое равновесие, в котором даже такая сила, как у Джисона, могла найти свой покой и не сломать мир. Они сидели так довольно долго, пока Джисон не успокоился. Когда тот наконец отстранился, его глаза были красными, но в них появилось что-то новое – не надежда даже, а просто снятие части невыносимой тяжести. Тишина после исповеди Джисона была иной. Она не давила, а обволакивала, как мягкий туман после долгого дождя. Воздух в хранилище казался плотнее, пропитанным откровением, которое только что повисло между ними. Минхо всё ещё чувствовал под ладонью дрожь худых плеч Джисона, и это ощущение жгло кожу, как отпечаток, глубже, чем любое прикосновение извне. Внутри у него бушевал хаос, который он не мог усмирить никакими протоколами. Мысли метались, сталкивались, разбиваясь о незыблемые доселе устои. "Он остановил время. На мгновение. Из боли. Из-за смерти бабушки. Он не монстр. Он мальчик, который плакал в шкафу и боялся собственного дыхания. Агентство классифицирует его как «экзистенциальную угрозу». Они правы. Он может быть ею. Но он – Джисон. У него милые щёки, и он рисует хомяков-тигров, и он извиняется за разлитый алкоголь в 1650 году. Я должен был доложить. Я должен его изолировать, просканировать, разобрать на составляющие, чтобы понять феномен. Но как разобрать на части боль? Как отсканировать одиночество, которое длилось двадцать лет? Я не могу. Я не хочу. Чёрт возьми, я не могу этого хотеть. Это нарушение всех правил. Это предательство доверия Чана. Это... это правильно. Единственное, что сейчас кажется хоть немного правильным. Защитить его. Не от мира – от него самого. И от мира тоже". – Ты слишком долго молчишь, – тихий голос Джисона вырвал его из водоворота мыслей. – Это плохой знак. Я знаю. Родители всегда долго молчали, когда видели мои странности.  Минхо вздрогнул, оторвав взгляд от узоров пыли на полу. Джисон сидел, поджав ноги, и смотрел на него не со страхом, а с усталой готовностью принять любой приговор. Эта покорность резанула больнее, чем истерика. – Нет, – выдохнул Минхо, и его собственный голос показался ему сиплым. – Нет, это не плохой знак. Это… мой внутренний комитет по этике устроил заседание и устроил драку на портьерах. С большими потерями. Слабый, едва уловимый лучик улыбки тронул губы Джисона. – И кто победил? – Пока не ясно. Но сторона «защищать любой ценой» ведёт в счёте, – Минхо провёл рукой по лицу, чувствуя, как веки наливаются свинцовой усталостью. – Ты сказал, что искал меня. Долго? И… почему я никогда не замечал тебя раньше? Я должен был что-то почувствовать. Сканеры должны были зафиксировать искажения. Джисон опустил взгляд на свои руки, переплетая длинные, тонкие пальцы. – Ты не замечал, потому что я… не был достаточно силён. Или, наоборот, я был слишком слаб, чтобы быть заметным. Я был просто тенью. А тени не отбрасывают искажений. Ты же не замечаешь, как тень от фонаря слегка дрожит на ветру. Она часть пейзажа. Он поднял голову, и в его глазах появился тот самый далёкий, наблюдающий взгляд, который Минхо ловил на мосту. – Впервые я увидел тебя… наверное, года три назад. По моему времени. Я тогда уже начал «соскальзывать» во время панических атак. Оказался в каком-то переулке в Сеуле, но в 90-х. Было темно, шёл дождь. И я увидел, как из ниоткуда появилась фигура в чёрном. Ты. Ты вышел из пустоты, поправил воротник и пошёл уверенным шагом, даже не оглядываясь. Ты смотрел прямо перед собой, и у тебя было такое лицо… будто ты знаешь, где каждая трещина на асфальте и каждая капля дождя упадёт. Ты был абсолютно твёрдым. Реальным. В тот момент моя паника… отступила. Просто от того, что я видел что-то настолько незыблемое. Я подумал: «Вот он. Столб. Якорь. Если есть что-то такое твёрдое, значит, мир не развалится совсем». Минхо слушал, заворожённый. Три года назад. Миссия по устранению фантома техногенной катастрофы, порождённого утечкой на заводе в 1995-м. Он помнил тот дождь. Помнил холодную сосредоточенность. И тень в переулке, которую он списал на играющий свет фонаря. – Я стал… искать эти моменты, – продолжил Джисон, и его голос стал тише, заговорщицким. – Я научился чувствовать «вкус» твоих миссий. Не само время, а… его нарушение. Как слабый запах озона после грозы. Я шёл на этот запах. Сначала издалека. Потом ближе. Ты редко бывал один. Чаще с другим агентом… высоким, который всё ломал. – Хёнджин, – автоматически сказал Минхо. – Да. С ним было опасно – он озирался, смотрел по сторонам. А ты… ты смотрел только на цель. Ты был как луч лазера. И я понял, что если я буду очень осторожен, если я буду частью фона, частью шума, ты меня не увидишь. Потому что ты не искал меня. Ты искал поломку. А я… я был не поломкой. Я был тихим свидетелем. Статикой на плёнке. Он замолчал, собираясь с мыслями, и Минхо увидел, как меняется его лицо – с трепетной осторожностью на что-то вроде мягкой, горькой нежности. – Был один случай… в Шанхае, в прошлом веке. Ты преследовал аномалию, которая крала звуки. На рынке. Помнишь? Минхо нахмурился, покопался в памяти. Да. Аномалия-«немка», пожирательница звуковых волн. Сложная миссия в гуще людей. – Помню. – Я стоял за прилавком с шелком, притворившись помощником. Ты проходил мимо, и твой взгляд на секунду скользнул по мне. Я замер. А ты… ты кивнул. Вежливо, безразлично, как кивают незнакомому продавцу. И прошёл дальше. А у меня… – голос Джисона дрогнул, – у меня потом целый день сердце билось ровно. Просто от того, что ты меня увидел. И не отвернулся. И не испугался. И мир не развалился. «Боже правый», – пронеслось в голове у Минхо. – «Он цеплялся за мои случайные взгляды, как за глоток воздуха. Он строил свою хрупкую стабильность на моём неведении. А я… я был просто инструментом, выполняющим работу. И для кого-то этого было достаточно, чтобы выжить». Чувство вины, острое и кислое, подкатило к горлу. – А ещё… в Александрийской библиотеке, – Джисон говорил теперь быстрее, словно прорвало плотину. – Вернее, в том, что от неё осталось в одном из побочных слоёв. Ты искал свиток, заражённый временным паразитом. Там было темно и пыльно. Ты уронил свой портативный сканер, и он покатился прямо ко мне. Я поднял его. Ты подошёл, протянул руку. Я отдал. Наши пальцы… соприкоснулись. На долю секунды. Джисон посмотрел на свои пальцы, будто вновь ощущая тот мимолётный контакт. – Ты сказал: «Спасибо». По-гречески. И улыбнулся. Устало, коротко, но улыбнулся. А потом взял сканер и пошёл дальше, как ни в чём не бывало. А я… я потом неделю не «соскальзывал». Ни разу. Этот контакт, эта крошечная точка реальности… она держала меня. Как якорь. Минхо закрыл глаза. Он помнил тот инцидент. Помнил раздражение от своей неловкости. Помнил пыль, темноту и тень в углу, которую он принял за статую. И да, он улыбнулся – машинально, от вежливости. И этот механический, ничего не значащий жест для кого-то стал опорой целого мира. «Я был его якорем, даже не зная об этом. Я был его постоянной величиной в уравнении хаоса. А он был моей слепой зоной. Тенью, которую я не считал нужным разглядывать. Потому что я смотрел на катастрофы, а он был тихой катастрофой, которая ещё не случилась. Или которая случалась медленно, каждый день, внутри него». – Почему ты не подошёл тогда? – сорвалось у Минхо. – Почему не сказал что-нибудь? В Александрии, на рынке… Я мог бы… не знаю, что я мог бы сделать. Но что-то. Джисон покачал головой, и в его глазах мелькнула тень той старой, всепоглощающей робости. – Я боялся. Что если я заговорю, ты увидишь не человека, а… аномалию. Что твоя твёрдость обернётся против меня. Что этот взгляд станет не нейтральным, а оценивающим. А потом… потом всё стало хуже. «Паутина» начала расти. И я понял, что просто наблюдать уже недостаточно. Что я становлюсь опасным не только для себя. И тогда я решился. Стал попадаться тебе на глаза. Нарочно. Пытался… привлечь внимание, но так, чтобы не спугнуть. Как глупый заяц, который выскакивает на дорогу перед машиной, надеясь, что её остановят, но не задавят. Он снова съёжился, обхватив колени. – Я так боялся, что ты наконец заметишь меня и сразу нажмёшь на курок. А ты… ты просто смотрел. Сначала с любопытством. Потом с раздражением. Потом… с пониманием. И сейчас… – он не закончил, но его взгляд, полный бездонной благодарности и чего-то ещё, более тёплого и пугающего, закончил мысль за него. Минхо встал. Ему нужно было двигаться, иначе эта волна чувств – вины, ответственности, странной нежности и леденящего ужаса перед тем, во что он ввязался, – захлестнёт его с головой. Он прошёлся перед диваном, его шаги эхом отдавались в тишине хранилища. «Он наблюдал за мной три года. Он строил свою реальность вокруг моих миссий. Я был для него графиком, маршрутом, точкой отсчёта. А он для меня был статистической погрешностью, которую отфильтровывают сканеры. Какой же я слепой, самоуверенный идиот. Чан учил видеть суть явлений, а я прошёл мимо самого важного явления – живого, страдающего человека, который тянулся ко мне, как растение к солнцу. И теперь, когда я наконец увидел… я не могу просто выполнить протокол. Потому что протокол не предполагает, что угроза может быть настолько хрупкой. Что её нужно не подавлять, а… лелеять. Защищать. И, возможно, полю...? Нет, не это. Не сейчас. Нельзя. Это… хрень какая-то. Это катастрофа. Но разве то, что я делаю сейчас – не катастрофа? Я прячу запретную аномалию в сердце Агентства и вру своему начальнику. Я уже перешёл все границы. Это будет не миссия. Это будет личное. А я… я разучился быть личным. Я стал инструментом. Но, кажется, для него я никогда инструментом и не был. Я был человеком. Который улыбнулся ему в темноте». Он остановился, повернулся к Джисону. Тот смотрел на него, затаив дыхание, как будто читал по его лицу бурю, которая бушевала внутри. – Слушай, – начал Минхо, и слова давались с трудом, цепляясь за горло. – То, что ты рассказал… это меняет всё. И ничего. Я всё равно не сдам тебя. Но теперь я понимаю… мы играем не просто в прятки. Мы пытаемся исправить то, что сломалось очень давно. Не в реальности. В тебе. И, возможно, во мне тоже. Он присел на корточки перед Джисоном, чтобы быть с ним на одном уровне. – Ты говоришь, что я был твоим якорем. Даже не зная тебя. Так вот. Теперь я знаю. И я выбираю быть им сознательно. Но якорь – это не просто груз, который держит на месте. За якорь цепляются. Его держат. Ему доверяют. Ты доверяешь мне? – Да, – без малейших колебаний ответил Джисон. – Тогда давай договоримся. Никаких больше тайн. Никаких наблюдений из теней. Если тебе страшно, или больно, или ты чувствуешь, что эта… паутина… выходит из-под контроля – ты говоришь мне сразу. Не пытаешься справиться в одиночку. Не убегаешь. Даже если подумаешь, что это ради моего же блага. Договорились? Джисон кивнул, и его глаза снова заблестели влагой. – Договорились. – И ещё… – Минхо потянулся и осторожно взял его за руку, обхватив запястье. Кожа была прохладной, тонкой, под ней чётко прощупывался пульс. Быстрый, как у пойманной птицы, но живой, настоящий. – Если захочешь напомнить себе, что я здесь… что я реален… можешь просто дотронуться. Вот так. Не нужно красть случайные прикосновения в темноте. Просто попроси. Или возьми сам. Я не рассыплюсь. Он видел, как глотает Джисон, как розовеют его щёки и уши. Видел, как его пальцы слегка сжимаются вокруг его ладони в ответ – сначала неуверенно, потом крепче. – А ты? – прошептал Джисон. – Ты ведь тоже… боишься? Что будет, если нас найдут? Минхо позволил себе горькую улыбку. – Каждую секунду. Но знаешь, что я понял? Раньше я боялся совершить ошибку. Нарушить протокол. Потерять контроль. Сейчас я боюсь только одного – не успеть. Не успеть найти способ помочь тебе. Не успеть стать достаточно сильным, чтобы защитить тебя ото всех.  "Включая себя самого".  Он отпустил его руку и встал, чувствуя, как от этого простого контакта по всему телу разливается странное, согревающее спокойствие. Хаос в мыслях не утих, но он приобрёл фокус. Центр. Этим центром был Джисон. – Мне снова надо идти. У Чанбина новые идеи по сужению поискового поля. Я должен быть там, чтобы их… перенаправить. – Он вздохнул. – Останешься тут? Будешь… рисовать? Джисон кивнул. Потом, словно решившись на что-то, быстро встал и сделал шаг вперёд. И прежде чем Минхо успел понять, что происходит, Джисон обнял его. Быстро, неловко, почти не касаясь, больше прислонившись лбом к его плечу. – Спасибо, – снова прошептал он, горячим дыханием сквозь ткань комбинезона. – За то, что ты есть. Потом он отпрянул, сгорая от смущения, и плюхнулся обратно на диван, уткнувшись в блокнот. Минхо стоял, ощущая на плече призрачное тепло того мимолётного прикосновения. В груди что-то ёкнуло, сжалось, а потом расправилось, наполняясь чем-то тяжёлым, тёплым и пугающе неизбежным. – Я вернусь, – сказал он просто и вышел, оставляя за собой не тихое убежище для аномалии, а дом для человека, который наконец перестал быть тенью.