В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

Все тело Ильи было покрыто ужасными, чудовищными ожогами. Кожа на некоторых участках сгорела дотла. В морге его раны обработали как могли, но, глядя на него, Шейн понимал, что должен испытывать хоть какое-то ощущение неправильности. Но ничего не было. В последнее время ему вообще было трудно что-либо чувствовать. Плечо Ильи размолотило в щебень. Одно ребро пробило легкое. Нос отломился целиком, как ручка фарфоровой чашки. Обломки самолета, фюзеляж, горящий авиационный керосин изуродовали его парня до неузнаваемости. Его тело было стянуто черными швами – чья-то отчаянная попытка собрать его обратно. Шейн стоял и смотрел. Шейн представлял: если он простоит над Ильей достаточно долго, то увидит, как его тело превращается в мутную воду и утекает в слив посреди морга. Он представлял: если он простоит неподвижно достаточно долго, его собственные ноги тоже начнут плавиться, превращаясь в тягучую, вязкую массу. Так же, как его сердце. – Мы рекомендуем закрытый гроб, если вы не выберете кремацию, – сказала распорядительница морга. – Видеть близкого человека в таком состоянии слишком мучительно. У нее были темные глаза, такие темные, что Шейн не мог различить радужку и зрачок. Когда они смотрели друг на друга, Шейну казалось, что они не люди, а просто еще два тела. Внутри ни одного из них не было ничего. В этом морге в Джорджии не было живых людей, думал Шейн. Были только мясо и вата, нержавеющая сталь, бумага и стекло. В конце концов, распорядительнице пришлось буквально оттаскивать его от тела Ильи. Ему нужно было подписать бумаги. У нее была своя работа. С каждым выдохом Илья становился всё дальше. В итоге Шейн подписал бумаги на кремацию. Илья не захотел бы быть похороненным в таком виде, он это знал. Распорядительница вложила брошюру о психологической помощи между листами подписанных Шейном документов. Она выскользнула из желтой папки, которую Шейн нес под мышкой, и упала в ледяную лужу посреди парковки. Брошюра была черной с желтыми буквами, на ней было написано: «Помощь рядом». «Ужасный дизайн», – подумал Шейн. А потом он уперся ладонями в крышу арендованной машины, и паническая атака накрыла его с такой силой и длилась так долго, что администратор морга заметила и вызвала скорую. Когда приехали фельдшеры, ему вкололи успокоительное.

***

Его рейс до Вирджиния-Бич шел с пересадкой в Ла-Гуардия. Там снова был ремонт. За фанерными перегородками, которые установили в переходах между выходами на посадку, гремели дрели и раздавался стук молотков. «Не так уж и плохо», – думает Шейн. Несколько лет назад он это ненавидел. Приходилось затыкать уши, потому что эти звуки были невыносимы для него. Он всё время ходил в наушниках, полагаясь на Хейдена, чтобы тот толкнул его, когда нужно будет садиться на самолет. В последнее время Шейн заметил, что его уже не так сильно раздражают внешние раздражители. В такие моменты – когда он идет между выходами на посадку с рюкзаком за плечом, солнечные очки и бейсболка плотно сидят на голове (осторожность не бывает лишней), – он почти чувствует себя призраком. Переход был залит светом из огромных окон в пол. Солнечный зайчик скользнул по его руке, и он поднес ладонь к лицу. Его почти удивляет, насколько осязаемым, насколько реальным он выглядит. Он ожидал увидеть что-то мутное, бестелесное. Или, может быть, витраж, изображающий человека. Его сознание где-то за много миль от тела. Он доходит до своего выхода и достает телефон. У него несколько сообщений от Ильи, от Хейдена, от родителей. Он не мог объяснить никому из них, зачем ему нужно в Вирджинию, поэтому вместо этого Шейн сказал, что встречается со старым другом по хоккейным лагерям. Родители с трудом вспомнили Брендана и даже удивились, что Шейн о нем заговорил, а ведь они с Шейном две недели не отрывались друг от друга тем летом, когда Шейну исполнилось двенадцать. Он нашел Брендана в интернете и выяснил, что тот переехал в Штаты, в Индианаполис. Шейн сказал родителям, что приятель Брендана недавно умер после, казалось бы, безобидного сотрясения в любительском хоккейном матче. Брендану нужна поддержка, сказал Шейн, а кто лучше справится с этим, если не капитан MLH? Так что Шейн улетает на день или два, просто чтобы навестить друга, может, увидеть его нового ребенка. Он вернется к следующему домашнему матчу. А затем Шейн начал делать вид, что у его айфона проблемы с настройками геолокации. Он включал и выключал ее в случайное время, ждал, пока кто-нибудь заметит, а потом говорил, что сам не понимает, в чем дело. Перед вылетом из Монреаля он вырубил геолокацию окончательно.  – Простите, мой геолокатор совсем перестал работать, – сказал Шейн родителям и Илье. – Зайду в Apple Store в Индианаполисе. Может, там разберутся. Шейн думает, что, наверное, должен чувствовать себя хуже из-за всех этих слоев обмана, из-за этой паутины лжи, которую он плетёт для своих близких. Обычно так и было бы; он помнит, что, когда врал родителям об Илье, чувствовал себя так, будто проглотил кучу извивающихся червей. Но в последний год или около того он чувствует себя довольно оторванным от своего тела. Время от времени он замечает, что это, наверное, не очень хорошо. Но с Ильей он снова становится самим собой. Он это знает. Так что неважно, что он чувствует в остальное время, решает он. Шейн садится на свободное место у выхода на посадку. Он проверяет сообщения от Ильи первыми. L: Скучаю по тебе, Холландер. L: Я знаю, что ты пытаешься быть просто хорошим другом. L: Но я мог бы очень качественно отсосать тебе сегодня))) L: Надеюсь, ты вспомнишь об этом, пока будешь знакомиться с ребенком своего друга. Шейн улыбается. Сердцебиение замедляется, когда он перечитывает сообщения Ильи. Вчера вечером по телефону Илья звучал устало. Даже спустя пятнадцать минут разговора он не сделал ни одного намека с сексуальным подтекстом. Когда Шейн спросил, не вернулись ли головные боли, Илья отрицал. – Просто длинный день. И мы снова проиграли. Это уже обычное дело, но всё равно бесит, – сказал он, но слова звучали тяжелее, гуще, чем обычно. Он скрывал, как сильно ему было больно. Типичный Илья. Но сегодня он снова дразнит Шейна – и это уже хороший знак. Шейн думает об Илье: о его красивом лице, о его вздернутом носе, об изгибе ключиц и жилках на руках. О его бесцеремонном чувстве юмора, о поцелуях невесомых, как перышко, о том, как он скользил по льду, словно коньки были продолжением его собственных ног. В тот год, которого никогда не было, у Шейна был терапевт. Тот предположил, что Шейн, возможно, всегда был в депрессии, просто он закопал ее в своей любви к Илье. А когда Илья ушел, депрессии некуда было деться, и она начала просачиваться наружу. Шейн теперь знает, что терапевт ошибался. Ему нужен только Илья. Илья называет Шейна солнышко, но на самом деле солнце для Шейна – он сам. Он согревает его. Он заставляет кровь Шейна снова течь по венам. Шейн пишет в ответ: J: Я не буду думать о чьем-то члене, когда буду держать на руках ребенка. Это крайне неподобающе. Илья отвечает через несколько минут, прямо перед объявлением посадки. Присылает только эмодзи с чертиком. Шейн закатывает глаза. Объявляют о посадке, так что он блокирует телефон, встает и снова перекидывает рюкзак через плечо.

***

Шейн почти не помнит те недели после смерти Ильи. Должно быть, он как-то добрался до Джорджии, потому что пошел смотреть на тело Ильи после того, как вскрытие уже закончилось. Должно быть, его выписали из больницы, потому что его мать была там, ее пальцы мертвой хваткой вцепились в ручки инвалидного кресла, когда она вывозила его на парковку, и она шептала: всё хорошо, всё наладится, малыш, я клянусь, мы справимся. Должно быть, он ходил к мемориалу жертвам авиакатастрофы, потому что помнит высокий обелиск, установленный перед ареной «Кентавров». Трой Барретт тоже был там, и вратарь Уайатт Хейс. У Барретта ампутировали ногу, и он продолжал смотреть на обелиск так, будто не мог прочитать имена, выгравированные на нем. Уайатт Хейс выглядел на удивление невредимым – только несколько заживающих синяков и царапин на лице. После того как какая-то церемония вокруг обелиска закончилась, он подошел к Шейну и сказал: – Мне так жаль. Теперь, когда я знаю – это так очевидно. Как сильно он тебя любил. Ты… вы с Ильей заслуживали лучшего. Я знаю, Илья хотел прожить с тобой всю жизнь. Он заслуживал больше времени на это, но спасибо тебе за то, что сделал его таким счастливым в то время, которое у него было. Шейн уставился на него. Несколько долгих мгновений он разглядывал черты его лица, цвет глаз, изгиб челюсти – и не мог понять, на каком языке говорит этот человек, и говорит ли он с ним вообще. – Э-э, – выдавил Шейн. Его отец положил руку на плечо Шейна. – Спасибо, Уайатт. Илья… Он очень гордился своей командой. Он всегда так высоко отзывался о тебе. Уайатт продолжал смотреть на Шейна. Шейн не понимал почему. Он оглядел себя. Он был одет. Даже в костюм. Он стоял на ногах. Он помнил новостной репортаж о самолете. Нелепая случайность – птицы врезались в уже неисправный двигатель, и всё пошло по цепочке. Ничего нельзя было сделать. MLH уже собиралась подавать в суд на авиакомпанию, а может, и на себя заодно. Нелепая случайность, думал Шейн. Нелепая случайность. И обелиск. И пепел Ильи, развеянный над озером возле их коттеджа. Уайатт повернулся к отцу Шейна. – Я… есть что-нибудь, чем я могу помочь? Отец снова сжал плечо Шейна. Шейн сделал глубокий вдох и выдох. Он пытался разобрать имена на обелиске, но не мог. Слова перед глазами плыли, распадались, превращались во что-то другое. – Шейн… сейчас через многое проходит, – сказал отец. Будто Шейна и не было рядом. «Что ж, справедливо», – подумал Шейн. Может, его и правда здесь не было. – Но я знаю, он тебя слышал. Знаю, он ценит это, Уайатт. Оттава всегда была так добра к Илье. Уайатт кивнул. – Можно мне его обнять? Шейн, можно тебя обнять? Шейн слышал его как будто со дна озера у своего коттеджа. Он пожал плечами, и Уайатт осторожно обнял его за плечи. – «Кентавры» всегда прикроют твою спину, приятель, – сказал Уайатт, и тут Шейн снова провалился в пустоту. Когда он пришел в себя, он был укутан в одеяло в своей детской кровати. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем. За дверью спальни мать тихо разговаривала с отцом. – Ему нужна помощь, – сказала мама. – Я понимаю, прошло всего два месяца, но, Дэвид, его… его нет здесь. Я смотрю на него, а он смотрит сквозь меня. Это ненормально. Я даже не знаю, спит ли он вообще. Она плакала. Шейн коснулся своего лица. Оно было липким и опухшим. Он тоже плакал. За окном лежал снег. Значит, всё еще зима или почти зима. Интересно, скоро ли у «Метрос» очередной матч? Сезон «Кентавров» отменили: слишком многих игроков они потеряли, включая своего капитана. Его отец сказал: – Я могу позвонить психологу, но, Юна… отвести его мы сможем, но если он сам не… если он не в состоянии… Отец издал какой-то раненый звук. Шейн хотел извиниться. Они ведь тоже потеряли Илью, а он снова сводит всё к себе. Он подтянул колени к груди. Взгляд остановился на трофее из начальной школы. «Самый ценный игрок», младшая лига, средняя школа. Следующее, что он помнил, – он снова в больнице. Капельница. Отец сидит рядом и читает «Нью-Йоркер». Шейн моргнул. А потом закрыл лицо руками и зарыдал. – О, Шейн, о боже, – сказал отец. – О, мой малыш, выплачься. Я знаю, знаю, ты пытался держать это в себе. С тобой всё будет в порядке. Он сел на кровать и позволил Шейну обнять его. Шейн ни о чем не спрашивал, но доктор все равно зашел и рассказал ему. Ему поставили официальный диагноз. Как выяснилось, он страдал кататонической депрессией – агрессивной формой большого депрессивного расстройства. – Потеря вашего партнера, возможно, стала триггером для БДР, – сказал врач. На нем был белый халат. Шейн не мог вспомнить его лица, и было ли оно у него вообще. – Из кататонического эпизода вас выводили бензодиазепинами. Ваша команда уже уведомлена, мистер Холландер. Вы переведены в список травмированных, пока мы не поможем вам стабилизировать состояние. Отец Шейна сжал его руку. Его мать, судя по всему, была на встрече с руководителями лиги: разбирала медицинские записи Шейна и раскрывала его отношения с Ильей. Шейн вдруг осознал, что этот врач ждет от него ответа. – Хорошо, – сказал Шейн. Его отец просиял, глядя на него с такой гордостью, которой не было даже во время драфта MLH. Шейн отвел взгляд. Посмотрел в окно. На шее, под больничной рубашкой, висела золотая цепочка. Он нащупал пальцами православный крестик и снова вспомнил, как дышать, а безликий врач рассказывал ему, что скоро он обязательно пойдет на поправку.

***

В Вирджинии холодно в это время года, но до морозов Оттавы ей далеко. Всё дело было в морском ветре. Он проносился по городу порывами, поднимая песок, брошенные пакеты и бумажные стаканчики. Он хлестал по стеклу такси, которое везло Шейна из аэропорта, и пытался забраться под кожу, как только Шейн вышел из машины. Он кусал его рубашку и царапал затылок. Шейн поплотнее запахнул флисовую куртку, идя по улице. Многие магазины в центре были сезонными, и к зиме они закрылись наглухо. Вирджиния-Бич казалась полуживой, как будто одной ногой уже в могиле. Шейну почти захотелось рассмеяться. «Прямо как я», – подумал он. Он уже подумал, что лавка той ведьмы, наверное, на зиму закрыта. Но едва эта мысль пришла в голову, он решил, что это не важно. Ему всё равно нужно было сюда приехать. Если лавка закрыта, он найдет кого-то, кто знает женщину, которая ею владела. Он найдет ее и задаст свои безумные, непродуманные вопросы. Он убедится, что головные боли Ильи и его сны прошлым летом были всего лишь головными болями, всего лишь снами. А если она не сможет ответить, она направит его к тому, кто сможет. Он сделает это, потому что больше нечего делать. Потому что больше ничего не важно. Он уже почти решил, что уйдет из «Метрос», когда закончится сезон. Они к нему плохо относились, и теперь он это понимает. Теперь он может видеть Илью. Больше ничего не важно. Он достает телефон, чтобы написать Илье. J: Только приземлился! Люблю тебя. Позвоню завтра утром? Он ждет, но Илья не читает сообщение сразу. Ничего страшного, думает Шейн; наверное, он ужинает с его родителями или пытается подружиться с командой в Оттаве. У «Кентавров» тоже короткая пауза между играми, всего два дня. Илье сейчас самое время отдыхать и радоваться жизни. Шейн блокирует телефон и убирает его обратно в карман. В конце улицы – той самой, где должна быть лавка ведьмы, – он замирает. Лавки нет. Он помнил её отчетливо: широкую витрину, гирлянды вокруг вывески с названием. Перед дощатым фасадом стояли садовые гномы, каменная птичья купальня и деревянная арка сбоку, у парковки. Лавка была выкрашена в розовый и голубой. Она называлась «У Эбигейл». Единственная причина, по которой Шейн с отцом зашли туда тем летом, – отец подумал, что это причудливый сувенирный магазин. Он хотел купить ожерелье для мамы Шейна. Теперь Шейн стоит перед старым домом, переделанным под магазин. Он смотрится чужеродно, втиснутый между закрытым магазином серфингистов и комиссионным магазином. Дом стоит на коротких сваях, его опоясывает веранда с уютными креслами-качалками, а к боковому входу ведет бетонный пандус. На подоконниках стоят ящики для цветов. Ящики пусты. Сейчас глубокая зима, и ничего не растет. К стене, рядом с дверью, прибита маленькая вывеска. «Чайный дом Вирджиния-Бич», – гласит она. Судя по перевернутой деревянной табличке прямо под ней, чайный дом открыт. Шейн смотрит на этот дом. На серое небо, которое раскинулось за ним, как металлический лист. В Америке его всегда поражало, насколько зыбкими и в то же время безликими могут быть такие маленькие городки. Он мог бы быть где угодно, думает Шейн. Такое чувство, что его ноги могут оторваться от земли. Шейн не знает, сколько времени простоял перед чайным домом, но, видимо, достаточно, чтобы кто-то заметил. Дверь открывается, и женщина, облокотившись о косяк, придерживает ее. На ней свободная блуза, широкие брюки, туфли. Она улыбается ему так, будто они знакомы. Это та самая ведьма, которую Шейн встретил в Вирджинии, когда ему было семь. Ее волосы свободно вьются у висков. – Ну, здравствуй, – говорит Эбигейл. – Хочешь чаю? Это всё-таки чайный дом, как-никак.

***

В июне комиссар лиги пытался пригласить Шейна на встречу. Он жил с родителями всё это время, с момента авиакатастрофы. Формально у него до сих пор были две квартиры в Оттаве. Но он больше никогда в них не вернётся. Шейн пытался собрать пазл с отцом, когда на телефоне появилось уведомление о письме. Это был третий пазл за три недели, и Шейн пришел к тому же выводу, что и в подростковом возрасте: он не любит пазлы и у него нет на них терпения. Но, к счастью для его отца, прописанные Шейну антипсихотики вызывали у него сильную сонливость и заторможенность. Это был единственный побочный эффект сероквеля, и он стал идеальным прикрытием. У Шейна не было сил злиться на пазлы отца. У него едва хватало сил держать глаза открытыми. Шейн посмотрел на экран телефона, когда тот вспыхнул уведомлением о письме. Он не смог сдержать вздоха. Отец тут же отложил деталь пазла, которую разглядывал, и спросил: – Что? Что случилось? Шейн покачал головой. – Кроуэлл снова пишет. Отец закусил язык. Он снял очки для чтения и попытался поймать взгляд сына. Шейн понял: отец снова настраивается на «Важный Разговор». За последние пару месяцев у Шейна с родителями было много «Важных Разговоров». О его переводе в список долгосрочно травмированных в «Метрос». О том, что контракт скоро закончится и в июле он станет свободным агентом. О том, что Шейну пора возвращаться к жизни, что его диагноз, его горе, всё это – не оправдание, чтобы не пытаться жить дальше. Фразу «Илья бы этого для тебя не хотел» он слышал столько раз, что сбился со счета. А однажды мать закричала на него, полном слез, голосом: «Я тоже сына потеряла, между прочим. Я знаю, знаю, он бы хотел, чтобы ты жил! Почему ты не хочешь жить ради него?» Он не знал, как сказать им, что ему больше нечего отдавать. Он пуст. Он так усердно работал, так много планировал, у него были папки, заметки, расписанная по годам жизнь. А одного дня – может быть, даже одной птицы, полетевшей не в ту сторону, – хватило, чтобы разорвать его жизнь в клочья. Он не знал, как сказать им, что просто не видит в этом смысла. Потому что знал, как это звучит. В прошлый раз, когда родители начали за него волноваться, он в итоге сидел на этих чертовых антипсихотиках и антидепрессантах, от которых его до сих пор отучали. Поэтому Шейн просто промолчал. Не сказал ничего. И в конце концов отец предложил ему собирать пазл и смотреть нарезки теннисных матчей по телевизору. По крайней мере, теперь он не торчал в своей старой детской комнате сутки напролет. Шейн считал, что это уже можно назвать прогрессом. Отец всё еще пытался поймать взгляд Шейна. Шейн взглянул на него и тут же отвел глаза. Он схватил первую попавшуюся деталь пазла и попытался соединить ее с другой. Они не подошли. Конечно, не подошли. Отец сказал: – Шейн. Ты должен встретиться с Кроуэллом. – Я ничего не должен, – сказал Шейн. Он отодвинулся от стола и подтянул колени к груди. – Я в списке долгосрочно травмированных. Они это знают. Не о чем говорить, пока я на таблетках. Или пока лига не вышвырнет меня вон. – Ты не хочешь, чтобы тебя вышвырнули, – сказал отец. Шейн почувствовал, как что-то горячее и кровавое разрывает его изнутри. – Я, блядь, ничего не хочу, пап. Отец резко втянул воздух. Шейн поднялся с дивана и обхватил себя руками. Он посмотрел в сторону лестницы, краем глаза заметил кудри Ильи, выглядывающие из фоторамки, и отвернулся. Он сглотнул и сказал: – Я пойду вздремну. Отец тоже встал. – Шейн. Нам нужно поговорить об этом. Шейн закрыл глаза. Он сделал медленный глубокий вдох, как советовал его терапевт. – Нечего обсуждать. – Ты не можешь просто закрываться каждый раз, когда кто-то пытается поговорить с тобой о жизни, – сказал отец. Он взял пульт и выключил телевизор. Дом погрузился в глухую тишину. Шейн дышал, отец дышал. И было что-то еще – третье присутствие, третья тень, которая душила. Шейн спокойно сказал: – Я принимаю таблетки. Я хожу на терапию. Я собираю твои пазлы. Я ем, и сплю, и дышу. – Но ты не похож на себя, – сказал отец, рассекая рукой воздух. – Ради бога, Шейн, ты думаешь, меня и твою мать не убивает видеть тебя таким? Мы любили Илью как родного сына, ты знаешь. И всегда будем любить. Это горе не только твое, но ты носишь его так, будто оно только твое, и ты не впускаешь нас, никого из нас! Господи Иисусе… Хейден Пайк звонил мне на прошлой неделе. Хочешь знать, что он сказал? Шейн отвернулся от отца, но не вышел из комнаты. Он знал, что его всё равно догонят. Ему казалось, что ребра расползаются в стороны, открывая грудь. – Я не хочу говорить об этом. – Он спросил меня, жив ли ты, Шейн! – закричал отец. Его голос сорвался. Шейн позволил этим словам ударить себя. Он это заслужил. – Он спросил меня, дышишь ли ты вообще, – продолжил отец, уже тише. – И он пытался сделать вид, что это шутка, но я слышал это в его голосе. Он хотел приехать, повидаться с тобой. Он сказал, что ты велел ему больше не писать. Ты бы никогда так не поступил, я знаю. Хейден это знает. Он не понимает, и я… я не понимаю. Я не понимаю, ты не говоришь мне, ты не говоришь маме, ты просто… ты сидишь в своей голове и уходишь куда-то, а мы не можем последовать за тобой. Неужели ты не понимаешь, как это страшно? Мы любим тебя. Черт возьми, Шейн, я так сильно тебя люблю, я… Шейн уткнулся лицом в ладони. Отец обошел журнальный столик и рывком притянул его к себе так крепко, что было больно. Шейн чувствовал, как слезы отца пропитывают воротник его толстовки. Он хотел обнять его в ответ, но не мог пошевелиться. Он сильно прикусил щеку изнутри, и рот наполнился кровью. Он велел Хейдену отстать. Тот звонил раз в неделю уже несколько месяцев. Он был единственным из «Метрос», кто продолжал пытаться среди остальных дежурных «надеюсь, у тебя всё в порядке». На прошлой неделе Хейден оставил голосовое сообщение: «В следующем году всё будет по-другому, Шейн. Мы выиграем для тебя Кубок. Джеки и я… мы хотим, чтобы ты переехал к нам в Монреаль, хорошо? Чтобы мы могли помогать тебе с таблетками и всем таким. Всё будет хорошо. Мы с тобой. Мы тебя прикроем. Мы тебя любим». Шейн перезвонил. Хейден взял трубку после первого же гудка, и Шейн знал, что разбил ему сердце, когда сказал: «Я не вернусь, Хейд. Думаю, будет лучше, если ты пока оставишь меня в покое. Для нас обоих». Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. И заблокировал номер. Так было лучше. Шейн решил, что так будет лучше для Хейдена. Отец встряхнул его в своих руках: – Сынок, тебе нужно говорить, хорошо? Шейн вдохнул и выдохнул. – Я в порядке, – сказал он. – Я, блядь, накачан сероквелем и золофтом. Я бы не смог впасть в кататонию, даже если бы захотел. Отец прижал его к себе еще крепче. – Ты ведь знаешь, я не это имел в виду, – сказал он. Голос звучал низко, гулко, у самого уха Шейна. Он притянул Шейна к груди, хотя Шейн был выше. Он перебирал его волосы. Обхватил ладонью затылок и замурлыкал какую-то песню, которую Шейн не узнал, но что-то в этом… что-то в этом было. Шейн поперхнулся и вырвался из его рук. Отец моргнул. – Шейн… – Нет, – сказал Шейн, – Нет, я… нет, я не могу… – Шейн, – снова сказал отец, и Шейн отступил назад. Он врезался спиной в стену и сполз по ней. Он был не совсем здесь. Третье существо в доме пробралось в его тело и прижалось к сердцу, и Шейн сказал: – Мне так жаль, мне так чертовски жаль, ты должен мне поверить, папа, боже мой, мне так жаль. У Шейна перехватило дыхание, когда Дэвид опустился на пол рядом с ним. – Шейн, ты должен сказать мне, о чем ты говоришь, – быстро проговорил он. – Я не понимаю. За что ты извиняешься, малыш? Шейн затряс головой. – Я убил его, я убил его, я убил его, да? Он… он приехал в Оттаву только из-за меня, а я оттолкнул его, я заставил его… а он всё равно думал обо мне, всё равно хотел, чтобы я защищал его, а я не могу, его больше нет, а я здесь, и я не могу, пап, не могу, потому что я убил его. Не могу поверить, что убил его, я любил его больше всего на свете, а он мертв, и это я, я… – Ты не убивал его, – сказал Дэвид. Он уже плакал, не скрывая слез. Он протянул руки вперёд, и Шейн отшатнулся, но Дэвид все равно обхватил его. Его ладонь стиснула плечо Шейна с той же силой, с какой плечо Ильи было раздавлено в той авиакатастрофе. Дыхание Шейна сбилось, когда Дэвид сказал: – О, мой малыш, ты всё это время думал… Это был несчастный случай. Ужасный случай, его не должно было случиться, и боль всегда будет с нами, но это не твоя вина. Шейн, ты не можешь винить себя. Шейн покачал головой. Он не понимал. Знал, что не поймет, но это была его вина. Он знал это каждой клеточкой своего тела, и это было не то, что он мог исправить. Это было нечто непреодолимое, бесконечное, и Шейн был в самой середине этого, как звезда, которая всегда умирает, всегда втягивает всё в свою собственную бездну. – Шейн, пожалуйста, – сказал отец, и Шейн почувствовал, как его рука надавила ему на ключицу. – Дыши, малыш. Просто дыши. Шейн пытался, но это было трудно. Перед глазами слегка потемнело. Он вцепился пальцами в запястье отца и пытался смотреть на него, но его взгляд скользнул мимо – к фотографии Ильи. Тот улыбался фотографу, наверное, маме Шейна, и его рука была обвита вокруг плеч Шейна. Шейн так и смотрел на фотографию. Даже когда отец подхватил его на руки. Даже когда отец отнес его наверх, уложил в кровать и ушел в соседнюю комнату, чтобы позвонить маме Шейна и его терапевту. Он не мог оторвать взгляда от фотографии. Третья сущность внутри него свернулась клубком у желудка и грызла его, пока он не разорвался пополам, и Шейна вырвало в мусорную корзину, засунутую под стол. Он вытер рот. Огляделся. С того момента, который он помнил, прошло несколько часов. Его телефон лежал на зарядке на тумбочке. Шейн разблокировал его и зашел в почту. Создал новое письмо, добавил в получатели своего агента Фару и написал короткое сообщение: Я не собираюсь подписывать контракт с «Метрос» на следующий год, даже если они сделают новое предложение. Я ухожу из хоккея. Решение вступает в силу немедленно. По всем организационным вопросам можешь связаться с моей матерью. Убедись, что она получит хороший гонорар и бонус. Спасибо, Фара. Шейн Он смотрел на свои слова несколько минут. В дверь постучали. Снова отец. Шейн отправил письмо и перевернулся на бок. Закрыл глаза и притворился спящим, когда отец заглянул в комнату. Он дышал – ровно и тяжело, в такт с третьей сущностью в груди, – пока дверь спальни снова не закрылась с тихим щелчком.

***

У Эбигейл голубые глаза, но правая радужка словно расколота. Зрачок растекается, как масляное пятно на океане. Она замечает взгляд Шейна. Улыбаясь, она указывает на свои глаза: – Выглядит жутковато, да? Но это наследственное. У меня так с рождения. Отец всегда говорил, что я поэтому вижу чуть больше остальных. На практике я просто ношу солнцезащитные очки чаще, чем другие люди, но тем не менее. – Это прикольно, – говорит Шейн. Он отпивает свой чай: ванильный черный чай, который, как сказала Эбигейл, одновременно бодрит и успокаивает. В чайной, кроме них, никого не было. Они сидят друг напротив друга за маленьким столиком. Стены увешаны картинами в рамках с цветами и фарфоровыми вазами. Эбигейл, усадив Шейна за столик, принесла целый сервиз: заварочный чайник, молоко, сахарницу и даже тарелку с песочным печеньем и нарезанной клубникой. Она тоже пьет чашку чая. Выглядит очень расслабленной. Дружелюбной. Точно такой же, какой Шейн запомнил ее двадцать лет назад. Только с несколькими седыми волосами. Эбигейл делает еще глоток чая и произносит: – Полагаю, вы здесь не только ради угощения. Шейн упирается языком в щеку. Он оборачивает свой мизинец вокруг вышитого края скатерти. – Нет, но в общем... Эбигейл приподнимает бровь. – Вы, наверное, решите, что я сошёл с ума, – говорит Шейн. – Я понимаю. Но мне всё равно нужно вас кое о чем спросить. Она ставит чашку на блюдце, подпирает подбородок руками и смотрит ему прямо в глаза. Шейн ловит себя на том, что снова пялится на расколотую радужку, а она говорит: – Так спросите меня про «кое-что». Не ходите вокруг да около. – Меня зовут Шейн. Вы меня помните? Он вдавливает большой палец в бедро, изо всех сил, когда произносит это. Губы Эбигейл слегка приоткрываются. Она наклоняет голову в сторону. – За эти годы я повидала много людей. Такая уж участь владелицы заведения. – Да, – говорит Шейн, – Я… это логично, да. И это было так давно. Я был ребенком. Вы тогда сказали, что вселенная похожа на набор… – Взаимосвязанных вращающихся дверей, – перебивает Эбигейл. Она щелкает языком, тянется ложкой к сахарнице и размешивает ею чай. – Понятно. – Вы помните? – спрашивает Шейн, внезапно задыхаясь. Ему хочется встать и пробежать круг по магазину. Его большой палец впивается глубже в бедро. Она делает еще один глоток чая. Шейн замечает, что чашка дрожит в ее руке. – Не совсем. Нет. Но, эм… Шейн ждет. Эбигейл встает. Он смотрит, как она исчезает в подсобке. Достает телефон. От Ильи по-прежнему ничего. Есть сообщение от мамы, но он смахивает его, даже не глядя. Наверняка очередная тема про спонсорство, а ему сейчас абсолютно все равно. Помедлив, он выключает телефон полностью. Это важный разговор, и он действительно не может позволить себе, чтобы его прервали прямо сейчас. Ни за что. Спустя минуту Эбигейл выходит из подсобки. В одной руке у нее церковная программка, в другой – телефон. Она снова садится за стол и выдыхает. – Я... полагаю, у вас есть особая причина заговорить об этом, – говорит Эбигейл. Она убирает волосы за ухо. Программка, если присмотреться, старая. Края пожелтели и загнулись, кое-где видны водяные разводы. Видно, что она хранила ее долго. Шейн сжимает зубы. Снова кивает. – Вы не возражаете, если я...? – Она мнется. – Я правда вам верю. Но не возражаете рассказать, что произошло? Шейн прижимает ладонь к животу и с силой упирается ступнями в пол. Когда он катается на коньках, он всегда отталкивается сначала правой ногой. В ней больше силы, она делает его динамичнее на льду. Сейчас его правая пятка вдавливается в подошву ботинка. Он представляет, как несется по катку. Ощущение погони, ощущение, когда держишь нечто драгоценное и надеешься донести это до конца. Шейн говорит: – Восемнадцать месяцев назад умер человек, которого я любил больше всего на свете. Я не справился с этим хорошо. Меня положили в больницу. Мне пришлось… понимаете, у нас была ссора. Я хоккеист в Канаде. Я там знаменитость. Он тоже. Я не хотел пока каминг-аута, и это причиняло ему боль. Я плохо себя повёл во время этой ссоры. Мы так и не помирились, не по-настоящему. Я избегал его. Мы не разговаривали. А потом чертов самолет, на котором он летел, разбивается, и он умирает. И ему удается сказать мне, что он любит меня, посреди всего этого ада. Он… Господи, никто не знает, каким он был хорошим. Каким прекрасным он был, как он всегда забирал свою боль и превращал ее в любовь, а я тоже не знал этого, пока не стало слишком поздно. Это была самая хреновая часть во всем этом, понимаете? Каким же чертовым идиотом я был. Его самолет падает, а он говорит… говорит, что любит меня, что он всегда будет со мной, а я этого не чувствую. Я вообще этого не чувствую, я только чувствую, что его нет, и что меня не было рядом, когда он во мне нуждался. Боже, я играл в гребанный хоккей, пока он умирал где-то в поле в Джорджии. И я… я не справился с этим. И я не мог... я, эм. А потом, в годовщину его смерти, я просыпаюсь, а он лежит в постели рядом со мной. Дышит. На улице лето, и это на четыре года раньше. Я не был уверен, что это реально. Я думал… я не знаю. Наверное, я здорово напугал его в первые дни. Но я думал, может, я наконец умер, а может, сошел с ума, но я всё еще здесь, и он тоже, и я не понимаю, почему. Я вообще не понимаю, что произошло. Эбигейл смотрит на него, пока он говорит. Ее расколотая радужка словно пульсирует, переливаясь разными цветами в свете: голубым, фиолетовым, золотым и снова голубым. Она кивает раз, другой, третий. Когда он заканчивает, она расправляет церковную программку в руках и говорит: – Тебе нужно рассказать мне, что случилось. Как ты сюда попал. Шейн качает головой. – Это не важно. – Важно, – тихо говорит она. – Не понимаю, почему. – Потому что, – говорит Эбигейл, – от этого зависит то, что я должна тебе сказать. – Я не понимаю, каким образом, – повторяет Шейн. Челюсть сжимается, он дышит носом. – Ты ведь ничего не сказала. – Я знаю, – говорит Эбигейл. Ее глаза устремлены на него, такие яркие и непреклонные. Шейн откидывается на спинку стула, перенося вес с правой ноги. – Ты пришел ко мне не просто так. Так скажи. Скажи, что ты умер, где и когда, а потом я расскажу тебе то, что знаю. Потому что это, черт возьми, важно.

***

Мысль не успела сформироваться, как уже пронеслась сквозь мозг Шейна, и решение было принято. Всё началось с мелочей. Шейн пытался заниматься Фондом Ирины, пока не зашел в кабинет и не увидел на столе, рядом с монитором, антистресс-игрушку, которую купил ему Илья. Она была в виде котенка, с маленькими ушками и сердитым ртом, и он сказал, что она выглядит смешно, когда ее сжимаешь: вся надутая и раздраженная, прямо как ты. Тогда Шейн вышел из офиса и попросил мать назначить временного директора. После июля, когда официально объявили о его уходе из хоккея, он несколько раз пытался встретиться с Хейденом и Джей-Джеем. Они ходили в бар, и Джей-Джей смотрел на Шейна так, будто тот приставил пистолет к собственному виску. Хейден без конца показывал фото детей и говорил, что Артур очень расстроен, что Шейн не приходит в гости. И Шейн понял, что Хейден отфильтровывает себя ради Шейна. Артур ведь тоже спрашивал об Илье. Конечно, спрашивал, иначе и быть не могло. Но смерть Ильи будто стала для всех силой притяжения. Она давила на любой разговор, пригибала каждого к земле, и была настолько всепоглощающа, что говорить о ней не получалось. Шейн понял, что сам стал таким же. Шейн пытался проводить время с родителями, но они становились всё тревожнее, всё нетерпеливее с ним. Он знал: они не привыкли видеть его просто плывущим по течению. Он всегда был человеком, который всё планирует, обо всём переживает, кому нужны только отличные оценки, спортивные награды и гарантия будущего. Мама Шейна начала переживать из-за его лекарств, диагноза, психотерапевта. Отец казался просто напуганным. С июня он то и дело обнимал Шейна без повода, подсовывал ему печенье и чай, гладил по голове, когда тот лежал на диване. Это было невыносимо. В сентябре Шейн вернулся в свой коттедж, пообещав продолжить сеансы терапии и раз в неделю ужинать и созваниваться с родителями. Сейчас, оглядываясь назад, Шейн мог признать: тогда всё и покатилось под откос. Он думал, что расстояние, что одиночество помогут ему привести мысли в порядок. Вместо этого коттедж просочился в его вены, как зараженная кровь. Шейн почти не помнил, как развеивал прах Ильи, но запомнил, как озеро лизало ему ноги, словно собака. Звук был раздражающим. Шейн закрыл все жалюзи на окнах и включил музыку во всём доме, только чтобы не слышать звук воды. Когда он спал, ему снилось, что озеро полно угольной золы и гнили. Еда начала вызывать у него тошноту, поэтому он почти перестал есть. Свежие фрукты и овощи гнили в холодильнике, а он всё думал: пропитается ли весь коттедж вонью шпината, въестся ли запах в подушки дивана. В итоге он выгреб всё из холодильника в мусорное ведро и забыл купить что-то новое. Он обещал своему терапевту и родителям, что принимает свои лекарства, но потом осознал, что это, возможно, было неправдой. Сроки, когда нужно было заказывать новые, не сходились с количеством таблеток в упаковках. Он забывал их пить, а потом понял: даже если вспоминал, ничего не менялось. Реальность всё так же чувствовалась на коже твердой и пластиковой. Так какая разница, забывал он или нет? С ними или без них он оставался прежним. Осень тянулась медленно, а следом на него навалилась зима. Он вспомнил свою ссору с Ильей на Рождество. Напряженные разговоры после. И то, каким злым он всё еще оставался в те дни, перед крушением. Каким чертовски потраченным впустую было то время. Каким глупым был Шейн. Рождество он встречал с родителями. Они только и говорили, что Шейн слишком сильно похудел и что коттедж ему идёт явно не на пользу. – Тебе нужно переехать обратно, – отрезала мама, пытаясь впихнуть в него рождественское печенье. – Я волнуюсь. Очень сильно волнуюсь. – Я взрослый человек. Ты действительно не можешь указывать мне, что делать. – огрызнулся Шейн. Он взял печенье, раздавил его в кулаке и поднялся в свою детскую комнату, чтобы злость рассеялась сама во сне. Он много спал, хотя сны его были отрывочными, чудовищными: улыбка Ильи, хоккейные клюшки и пламя, рвущееся из металлического корпуса. В январе отец поставил ему ультиматум: за месяц доказать, что ему становится лучше, иначе они снова положат его в больницу. – Это для твоего же блага, – сказал он. – Твое психическое здоровье – не шутка, Шейн. – Я никогда так и не думал, – ответил Шейн. Вернувшись в коттедж, он упал на кровать и не вставал три дня. Разумом Шейн понимал, что разваливается на части. Эта мысль была тихим шёпотом его разума, то, что люди называют предчувствием. «Я знал, что так будет» или «внутренний голос подсказывал мне». Неоспоримая правда, которая не перестает быть правдой, даже когда ты продолжаешь идти вниз той же дорогой. Разумом Шейн понимал, что умирает. И был почти уверен, что умирает с того самого момента, как Илья сел на тот самолет до Тампы. За день до годовщины смерти Ильи Шейн проснулся в каком-то тумане. Он даже не был уверен, что это не сон. Стояло раннее утро. Скоро должны были позвонить родители. Он не хотел с ними говорить. Он поднял жалюзи, прошел через гостиную и вышел на заднюю террасу. Он скучал по Илье. Возможно, Илья был в озере, целый и невредимый, и ждал его. Но озеро почти полностью замерзло. Он не мог нырнуть, чтобы найти его. А возможно, его там и не было вовсе. Рука Шейна потянулась к распятию, и он нервно прокрутил крестик на цепочке. Шейн шагнул обратно в дом, не потрудившись закрыть раздвижную стеклянную дверь, и холодные струи воздуха касались спины, пока он вел пальцами по стене. Он прошел в гараж и открыл морозилку. Там, среди льда, стояла водка, которую оставил Илья. Шейн взял бутылку, не обращая внимания на то, как пальцы обожгло холодом, и сделал глоток на ходу, направляясь в ванную. Посмотрел на маленькие оранжевые пузырьки с таблетками. Он открыл один и высыпал содержимое в другой. Схватил стоящий рядом стакан и наполнил его водкой. Флакончик с таблетками он понес в спальню на их кровать. Здесь Илья говорил ему, что любит его. Здесь они строили планы на будущее. То, что Шейн собирался сделать здесь, было злым, чудовищным поступком. Илья рассказывал ему о своей матери. Длинная белая рука, свисающая с кровати. Шейну было ужасно повторять это. Он даже не мог умереть по-своему. Но это было последнее, что у него оставалось от Ильи. Без Ильи всё, что он мог, – это жить со своей болью, соответствовать ей и идеально замкнуть собой жизнь Ильи. Он высыпал таблетки в рот, разжевал их, хотя ему говорили не делать этого, и позволил горечи облепить язык песком, пока не запил всё водкой. Глаза начали слипаться. Он лег на бок, к половине Ильи, и протянул руку к пустому одеялу. – Я скучаю по тебе, – медленно произнес Шейн. – Я знаю, то, что я делаю, – это плохо. Я надеюсь, ты простишь меня. Я надеюсь, что есть еще тот ты, который сможет меня простить. Я… было время. Когда всё было впереди. И я думал, что ты мой, а я – твой. И это я всё разрушил. Это я убил тебя. И теперь я должен это сделать. Если бы я… если бы я когда-нибудь увидел тебя снова… если есть вселенная, где это возможно… я бы просто смотрел, как ты дышишь. Это всё, что я бы делал. До конца своей жизни. Прости меня, Илья. Шейн позволил глазам закрыться. Дышать становилось всё труднее. Он вытянул руку дальше, в поисках тепла Ильи, и удивился, когда не смог его найти. Он ускользал. Гравитации больше не существовало. Он позволил себе снова это почувствовать. Рану, которая открылась в нем, и какой она была зияющей, и темной, и неподъемной. Последние слова Шейна в той жизни были простыми. Он прошептал в подушку, переставая дышать: – Я буду скучать по тебе.

***

Эбигейл слушает Шейна с напряженным лицом. Когда он заканчивает, она встает и снова уходит в подсобку. Возвращается с флисовой курткой. – Вставай, – говорит она. – Мы идём на пляж. Шейн смотрит на нее. Пальцы впиваются в вышитую скатерть. – Вы задолжали мне объяснение. – И я дам их тебе, – говорит она. – Но это было, черт возьми, слишком тяжело, и мне нужно на пляж. Пойдем. Поговорим по дороге. Она оставляет чайный сервиз на столе. Просто гасит свет, переворачивает табличку «Открыто» на крыльце и запирает дверь. До пляжа отсюда рукой подать – квартал, не больше. Шейн дышит ртом. В хоккее он славится терпением, хотя это редкость для игроков. Он может потерпеть и здесь. Она собирается дать ему ответы. Эбигейл кивает сама себе и поворачивается к Шейну на крыльце. Протягивает ему ту самую программку, что достала из подсобки. Шейн хмурится. – Это программа похоронной службы. Десятилетней девочки. Ее зовут Кристи Прайс. Шейн смотрит на нее, моргая. Опускает взгляд на программку. Она из методистской церкви в Ричмонде, Вирджиния. Май 1976 года, указано на ней. Он открывает ее, и там напечатана фотография Кристи Прайс. У нее светлые волосы и щербинка между зубами, она сидит на лугу, сияя улыбкой в камеру. Он поднимает взгляд на Эбигейл. Она кивает в сторону улицы, и они вместе спускаются с крыльца. – Я не понимаю, – говорит Шейн. Эбигейл забирает у Шейна программку и вместо нее вкладывает ему в руку свой разблокированный телефон. В галерее открыто селфи: Эбигейл обнимает женщину. Та в инвалидном кресле, с седыми волосами и лучиками морщин вокруг глаз. Видно, что они очень близки. – Это, – говорит она, – тоже Кристи Прайс. Шейн моргает. Сердце ускоряет бег. Он возвращает телефон. – Я не понимаю. Она пожимает плечами и пинает тротуар на перекрестке. – Кристи – моя лучшая подруга, – говорит она. – В 1976-м, когда нам было десять, ее сбила машина, и водитель скрылся. Это было чудовищно. Водителя так и не нашли, а когда скорая наконец приехала, они уже ничего не могли сделать. Спинной мозг был разорван, сердце останавливалось. Отец успел как раз вовремя, чтобы взять ее за руку, и она умерла. Эбигейл глубоко вдыхает. – Я была… раздавлена. Мы знали друг друга с пеленок. По словам моей мамы, мы были неразлучны в детском саду. Мы должны были пройти через всю жизнь вместе. Я так и не… не смогла этого пережить. Я носила с собой программу ее похорон повсюду. Я думала, что если буду это делать, то смогу всегда носить ее с собой. Шейн закусывает губу. Они уже у спуска к пляжу. Ветер хлещет в лицо, резкий, безжалостный, и Шейн ненавидит себя за мысль: да какое это, черт возьми, имеет значение? Эбигейл бросает на него короткий взгляд. – А потом, когда мне было восемнадцать, – говорит она, – У меня произошёл разрыв аневризмы. Чистая случайность. Это не должно было произойти. Аневризмы – это ужасно. Всё происходит так быстро, без всякого предупреждения. Я помню, как достала программку Кристи из заднего кармана джинс, и помню, как подумала: «хотя бы мы с Кристи будем вместе». Меня утешала мысль о Кристи в мои последние мгновения. Я сказала: «Кристи. Я сейчас приду к тебе». У Шейна внезапно пересохло во рту. Эбигейл ведет его к тому месту на пляже, где песок плотнее, пропитан соленой водой. Волны перед ними неспокойные и серые. Ветер свистит вокруг них, когда она останавливается, глядя на океан. – Я проснулась, и мне было шестнадцать лет. И я была так чертовски растеряна. Я спустилась вниз, и мои мама с папой сказали мне, что мне нужно идти в школу. Я думала, что это сон или что я сошла с ума. Шейн сглатывает с трудом, хотя глотать нечего. – Ага, – говорит он. Она поворачивается к нему. Ее губы кривит легкая гримаса. Впервые Шейн замечает, что она старше него. Достаточно старше, чтобы быть его матерью. Седеющие кудри касаются лица, когда она говорит: – Когда я пришла в школу, Кристи была там. Ждала меня. Я решила, что бы ни случилось – это не важно. У меня появился второй шанс с ней. – С тобой это тоже случилось, – тихо говорит Шейн. Эбигейл смеется, качая головой. – Я искала годами, понимаешь? Об этом написано удивительно много: пьесы Пристли о времени, отсылки к четвертому измерению в «Братьях Карамазовых», Герберт Уэллс, заявления Эдгара Кейси о ясновидении, даже эссе Эдгара Аллана По о космологии. Он, кстати, первым предположил, что пространство и время едины. Сделал это без всякой математики. Но есть вещи в этой жизни, которые отличаются. Вещи, которые изменились, и я не знаю почему. – Когда я встретил тебя, – медленно говорит Шейн, – У тебя… у тебя был магазин ведьмы. Не чайная лавка. – Я уже слышала это, – она кивает. – Другие приходили к тебе? – Да, – говорит Эбигейл и снова смотрит на океан. – У меня есть только одна теория. Все, кто ко мне приходит, – это всегда одно и то же. Вдова. Сын без матери. Жених, которому больше не на ком женится. Самый дорогой человек в их жизни ушел, а потом, когда они умирают, они думают только о нем. Зовут его. И в эти последние мгновения, когда они тают на грани, возможно, тот другой человек тянется в ответ. Оттуда, где он может тебя удержать. И забирает тебя в свой мир, потому что услышал, как ты его зовешь. Она качает головой. – Я почти убедила себя, что мне приснились те восемь лет моей жизни. Но потом я нашла программку. Ту самую. Засунутую в карман джинсов. Понятия не имею, как она там оказалась. Но она была ее, даже когда я уже шла к ней в гости. Но... Она замолкает. Шейн смотрит на нее, а затем медленно опускается на песок. Садится, уткнувшись лицом в колени. Она садится рядом. Кладёт руку ему на колено по-дружески, успокаивающе. – Ты первый, кто покончил с собой, – говорит она тоном, словно комментирует погоду. Шейн издаёт смешок. – Спасибо. – Любопытно, – пожимает плечами она. – Я не думала, что преднамеренные смерти срабатывают. Но я не много знаю об этом, так что. Шейн вздыхает. Поднимает голову и смотрит, как белая пена накатывает на берег. – А я очень надеялся, что ты знаешь. – Я думаю, та другая я, должно быть, знает больше, – говорит она. – Ну, та, с магазином ведьмы. Наверное, я в любой жизни интересуюсь четвертым измерением, кто знает. Она, наверное, куда более загадочная, чем я. В этом мире я просто счастлива, что у меня есть Кристи. – Как они вообще тебя находят? Другие люди, которые через это прошли, – спрашивает Шейн. – Тем же способом, которым ты нашел меня, я думаю, – говорит Эбигейл. – У меня есть другая теория. Только людям она нравится куда меньше. Шейн смотрит на нее. Она смеется и говорит: – Я думаю, здесь замешано немного магии. – Завали. – Нет, я серьезно, – говорит она, снова смеясь. – Как еще это объяснить? Кроме того, что мы или люди, которых мы любим, должны обладать какой-то необычной энергией, которая позволяет им перетащить нас в другой мир. В нужный момент, в последнюю секунду. Как переход из одной вращающейся двери в другую. Должно быть что-то еще. Может, что-то магическое. Может, то же самое, что позволяет нам находить друг друга для этих ответов. Что привело меня к тебе, а тебя – ко мне. Шейн качает головой. Он встает и начинает стряхивать песок со своих спортивных штанов. – Я здесь не ради гребанной… магии, я здесь, чтобы узнать точно. Илья, он... он умрет? Снова? Твоя Кристи. Она жива. Сорок три года спустя своей смерти, и она жива. Значит, с Ильей всё будет в порядке, да? Он внезапно понимает, что его сердце колотится где-то в горле. Он снова сглатывает и жалеет, что не взял с собой бутылку воды на прогулку. Она ему нужна. Или что-то покрепче. Может, намного покрепче. – Шейн, – говорит Эбигейл, и что-то в ее голосе заставляет его замотать головой. – Заткнись, – говорит он. Эбигейл разводит руками, а он кричит: – Нет, прекрати… я не хочу это слышать! – Ты должен. Они смотрят друг на друга. Он знает, что она права. Поэтому он и пришел сюда. Ради этого. – Через несколько лет после того, как в моей жизни снова появилась Кристи, – говорит Эбигейл, – У нее начались эти головные боли. Ужасные. Они становились всё сильнее, сильнее и сильнее, пока однажды она не проснулась и… не смогла больше ходить. Шейн хочет что-то сказать. Вместо этого он чувствует, что прирос к месту. – Она позвонила мне, – тихо говорит Эбигейл. – Сказала, что помнит, как умирала. Каким-то образом она помнила, как умирала я. Сказала, что ее позвоночник был разорван. Попросила отвезти ее в больницу. Когда мы приехали, врачи не понимали, что произошло. Она больше никогда не ходила. Шейн закрывает глаза. Нос Ильи. Его плечо. Черные швы, из-за которых он выглядел как жуткая кукла. И эти головные боли. Эти гребаные, чудовищные головные боли. – Это случалось, – говорит она, – с другими. В разной степени. Смертельная травма головы может превратиться в гематому или просто в хроническую мигрень. Рак – в фибромиалгию или кистозный фиброз. Я… Шейн, один или два раза они умирали снова. Я не могу тебе врать. Я не знаю, что случится, но твой Илья… Он будет ранен. Я не знаю, почему. Мне очень жаль. Я правда не знаю, почему. Мама Шейна обожала «Русалочку». Ту версию Ханса Кристиана Андерсена, где русалка в конце превращается в морскую пену, потому что ее любви оказалось недостаточно. Шейн думает, что сейчас он, наверное, мог бы быть ею. Он снова тает. Его локоть пронзает резкий толчок. Шейн открывает глаза, а Эбигейл всё еще смотрит на него. – Ты со мной? Ты не можешь уйти. Ты же за этим пришел, да? – Я не могу потерять его, – выдыхает он. – Я... я убил его, и я убил себя, и я снова убиваю его. Как я могу продолжать..? Как я могу продолжать причинять ему боль? Я не хочу делать ему больно, но я делаю. – Заткнись, – теперь уже говорит Эбигейл, и Шейн смотрит на нее, моргая. Она качает головой и бьет его ладонью в грудь. – Я серьезно. Заткнись. Ты понимаешь, как тебе повезло? Столько людей не получают второго шанса. А ты стоишь и бесишься, что всё не идеально? – Он может умереть, – бесцветно говорит Шейн. – Он был так изранен, я не думаю... и головные боли, они уже начались. Теперь очередь Эбигейл бледнеть. – Уже? И тут Шейна накрывает по-настоящему. Он торопливо выхватывает телефон, включает его. Давай же, думает он. Давай, давай, давай, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Загорается яблоко. Телефон загружается. Он вбивает пароль. Эбигейл нависает над плечом, они затаили дыхание, пока уведомления подгружаются одно за другим. Десять пропущенных. Один от неизвестного оттавского номера. Шесть от мамы. Три от папы. И куча сообщений, которые он не может прочитать, потому что телефон перед ним превращается в размытое пятно. – Черт, – говорит Эбигейл. – Так. В аэропорт, немедленно. Шейн моргает. Время снова сходит с ума. За один шаг они покидают пляж. За другой – проходят контроль безопасности в аэропорту Даллеса. Новостной канал переключается на ESPN в баре аэропорта. «Илья Розанов, звезда хоккея», – гласит бегущая строка внизу экрана. «Экстренно госпитализирован. Состояние неизвестно». Эбигейл сжимает плечо Шейна, но это уже не имеет значения. Он уже дышит на дне озера. Он уже превратился в морскую пену.