В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

Илье снится коттедж. В этом нет ничего странного. Коттедж снился ему с тех пор, как он впервые там побывал. Обычно это просто вспышки: маслянистый солнечный свет, прохладная вода озера, теплая кожа Шейна, его пальцы, массирующие бедра Ильи, его язык, скользящий по шее. В обычных снах о коттедже Илья просыпается возбужденным, полным желания. Сны прекрасны, если Шейн все еще лежит рядом; в противном случае это неудобные мокрые сны, которые приходится смывать холодным душем и цитированием справочника игрока КХЛ. Но это не обычный сон о коттедже. Илья понимает это сразу, потому что знает, что видит сон. Он не умеет видеть осознанные сны. Когда ему снится мама, он всегда просыпается с криком, не вспоминая, что она мертва, пока не проснется по-настоящему. Он приходит в себя, задыхаясь и вцепившись в любимое кресло Шейна в гостиной. Внутри него пульсирует какое-то смутное чувство, словно след, оставленный сном. Он в отчаянии, почти в страхе; он идет за этим чувством через открытую стеклянную дверь на террасу коттеджа. Шейн стоит там, спиной к Илье. Его пальцы вцепились в толстые деревянные перила, и он выглядит странно. Худее, чем должен. Его голова опущена к груди, словно ее вес слишком велик для его шеи. На нем мятая толстовка и спортивные штаны, но без носков. Это никуда не годится, думает Илья. На террасе снег. Его ноги посинели. Илья удивляется, откуда такой холод. Он никогда не был здесь в такую стужу. В прошлом году на католическое Рождество Шейн повез его к Юне и Дэвиду, а не в коттедж. Но сейчас, очевидно, глубокая зима: небо в серых тучах, озеро наполовину сковано льдом, и волны слабо толкаются у каменистого берега. – Шейн, – медленно говорит Илья, чувствуя, как сердце уходит в пятки, – Что происходит? Что это за сон? Зачем мы здесь? Шейн медленно поворачивается, словно услышал его. Но, очевидно, он не слышал ни слова. Илья замирает, не дыша, разглядывая его. Его лицо серое и осунувшееся. Он худее, чем должен быть, слишком худой для спортсмена. В этом сне он выглядит старше, но Илья не может понять, от возраста ли это, от темных кругов под глазами или от полного отсутствия какого-либо выражения на лице. Илья помнит, как умирал его отец, пустой взгляд его глаз в конце, и он не может не думать, что Шейн выглядит так же. Как и его мать. Илья всегда любил глаза Шейна. Такие огромные, такие обжигающе-нежные. Они всегда выдавали его, разрушая безупречный образ суперзвезды MLH. Именно поэтому Илья с самого начала тянулся к нему. Шейн мог выполнять действия на автомате, играть роль жесткого хоккеиста, но его глаза были такими Шейновскими, даже когда всё остальное в нем кричало Холландер. Теперь, во сне, его глаза – два плоских круга, вставленных в лицо. Его глаза такие пустые. Шейн проходит мимо Ильи, словно его нет. Он проглатывает язык, следуя за Шейном через дом. Отдаленный, подкрадывающийся страх и едкое отчаяние сна – это туман, что обволакивает Илью, тянет его за собой. Шейн открывает дверь в гараж, босые ступни шлепают по холодному бетону, он подходит к морозилке и начинает в ней рыться. «Не надо», думает Илья, и мысль эта не кажется его собственной. «Пожалуйста, не надо». Шейн достает что-то из морозилки. Хорошую, наполовину полную бутылку водки, ту самую, которую Илье приходится доставать через перекупщика в Монреале. Шейн смотрит на бутылку, пальцы оставляют четкие следы на заиндевевшем стекле. Илья следит за ним, дыхание замирает в горле. Шейн пожимает плечами и поворачивается, чтобы выйти из гаража, пальцы сжимают бутылку с водкой, ногти постукивают по крышке. Илья бросается за ним, страх сна наполняет его ноздри. Он задыхается в воздухе и думает: «это неправильно, это же сон», и глубокая, жесткая вспышка боли пронзает его, дергает за плечо, режет легкие…

***

Илья просыпается от кашля, из носа течет густая кровь, и он давится ею. Щелкает настольной лампой, срывает наволочку, сминает ее и прижимает к лицу. Наклоняется вперед, медленно дышит ртом, пока кровь не начинает сворачиваться, и только тогда убирает наволочку, чтобы вытереться. Он встает и идет в ванную. Включает кран, плещет воду в лицо. Свет зажигать не стал, ранний серый рассвет уже проникает в окно. В зеркале лицо залито темной кровью, он стирает ее кончиками пальцев. Когда он встречается взглядом со своим отражением, правый висок взрывается колющей вспышкой боли. Илья стонет, на мгновение опираясь на туалетный столик. У него сегодня игра, ради бога. Небольшое кровотечение и головная боль не должны заставлять его чувствовать себя так плохо. Он стискивает зубы и приказывает себе взять себя в руки. Оттава, конечно, обречена на поражение, но Илья – капитан, он может набрать хотя бы пару очков за игру. Команда в нем нуждается, пусть даже только для того, чтобы придать разгрому видимость приличия. Илья затыкает слив, кладет наволочку на дно раковины, наливает теплой воды, добавляет мыло и принимается тереть – жадно, судорожно, пока пятна не становятся почти незаметными. Сливает воду, вешает наволочку сушиться на крючок. И в этот момент его накрывает воспоминание: его руки, ещё совсем маленькие, выжимают тяжелую от маминой крови губку. Им с Алексеем пришлось отмывать ванную после того, как парамедики унесли маму в черном мешке. Илья боялся оставить пятна, боялся сделать папу еще злее, чем он был тогда по телефону. Он тер кровавые разводы, вцепившись в ткань, но мыло помогало слабо. Алексей стоял рядом, сжимая его плечо. Его рука была сгустком жгучего тепла, которое, казалось, пронизывало Илью даже сейчас. Илья опирается на столешницу в ванной. Вдох носом, выдох ртом. Он возвращается в спальню и садится на край кровати. Солнце поднялось выше и теперь мягко заглядывает в окно сквозь шторы. Он достает телефон, чтобы проверить время. 7:37 утра. Обычно он не встает до девяти, если может себе это позволить. Он видит пропущенный звонок и голосовое сообщение от Шейна, отправленное около сорока минут назад. Илья быстро открывает голосовую почту и нажимает воспроизведение. – Привет, – говорит записанный Шейн, – Знаю, ещё рано, прости, малыш. Я только что поговорил с родителями. Тут один мой старый хоккейный друг, эм. У него… это ужасно, но его друг только что умер от, типа, дикого сотрясения, и Брендана это напугало, и он, типа, искал поддержки и вспомнил обо мне. А у его жены только что родился ребенок, точнее у них только что родился ребенок, так что… Я несу чушь, но, наверное, я не смогу приехать в Оттаву после твоей игры, потому что завтра рано утром у меня вылет в Индианаполис. Прости, Илья. Но я должен это сделать, чтобы быть, эм, хорошим другом, понимаешь? Но позвони мне после игры! Пожалуйста. Я люблю тебя, у тебя всё отлично получится сегодня вечером. Я так сильно тебя люблю. Я тебя люблю. Удачи сегодня! Илья кладет телефон рядом на кровать. Головная боль снова пульсирует, злобно ударяя по вискам, и он задается вопросом, не слишком ли рано сдаваться сегодня, нельзя ли просто попробовать снова завтра. Он утыкается лицом в свою теперь уже голую подушку без наволочки и вздыхает.

***

«Кентавры» играют против «Адмиралов», а это значит, что у «Кентавров» абсолютно нет шансов на победу. Илья начинает привыкать к атмосфере в раздевалке его новой команды перед разными играми. Когда они сталкивались с другой командой из нижней части турнирной таблицы, в воздухе висела осторожная, затаившая дыхание надежда. Левый нападающий Ильи, Зейн Будрам, подключался к Bluetooth-колонке и включал евро-поп начала 2000-х, «чтобы разогнать кровь», как он всегда говорил с подмигиванием. Для команд из середины таблицы энергия была более приглушенной. Тогда Илья серьезно относился к своим капитанским обязанностям. Он получал права на колонку на этих играх, включал Bad Bunny и Kendrick Lamar на максимальную громкость и кричал о том, что хочет, чтобы команда выложилась на все сто, что он приехал в Оттаву не для того, чтобы смотреть, как его команда сдается, даже не выйдя на лед. Иногда его речи срабатывали. В прошлой игре с «Каролиной» они уступили 2:4, что было вполне достойно. Сейчас, заходя в раздевалку, Илья слышит беззаботный смех. Едва он переступает порог, Будрам швыряет перчатку в лицо Уайатту Хейзу, и тот легко отбивает ее. Остальные ребята тоже расслабленно болтаются по раздевалке. Кто-то включил через колонку спокойную классическую музыку. – Видишь? – говорит Будрам Хейзу, указывая на упавшую перчатку. – Сделай так со всеми шайбами, которые Хантер посылает в нашу сторону, и MLH, возможно, всё еще будет считать нас хоккейной командой. – Он складывает руки в молитвенном жесте. – Я тебя умоляю! Ты наша единственная надежда, Хейзи. Илья цокает, направляясь к своему месту в центре раздевалки. Он снимает солнцезащитные очки, которые носил всё время в помещении, и старается не поморщиться от резкого света люминесцентных ламп над головой. – Я тоже здесь, Буд, не забывай. Буд поворачивается к Илье, его лицо, как всегда, открытое и дружелюбное, но, когда Илья ставит свою сумку с экипировкой у своего места, он хмурится. – Эм… может, тебе не стоит сегодня играть, Роз, – говорит он и хлопает Илью по плечу. По больному плечу. Тому самому, которое начало болеть сегодня утром. Илья пытается не показать, как тупая пульсирующая боль отдает в плечо, но это плохо получается. Ему не хватает Марлоу. Марлоу заботился так же, как и Буд, но разница в том, что у Марли эмоциональный интеллект как у камня. Он бы даже не заметил, что Илья не в форме. – Нет, серьезно, – говорит Буд, и между бровями залегает складка, когда Илья отмахивается. – Ты бледный. Бледнее обычного, я имею в виду. – Спасибо, Буд, – сухо отвечает Илья. – Ты уверен, что тебе стоит быть здесь? Я серьезно. Ты выглядишь как смерть, Роз. – Буд не отступает. – Ну ты и мастер говорить приятные вещи. Илья наклоняется развязать шнурки, пряча лицо от Буда. Буд кудахчет, как курица, но больше ничего не говорит, просто начинает втягивать Таннера Диллона, правого крайнего Ильи, в какое-то пари, связанное с забитыми голами против «Адмиралов». Илья думает, что это отчаянная попытка заставить Диллона наконец-то сыграть в нормальный хоккей. Илья развязывает шнурки, кидает ботинки в кабинку. Прежде чем переодеваться в игровую форму, достает телефон. Юна и Дэвид упоминали, что хотели бы чаще посещать его игры лично, что одновременно и очень мило, и очень неловко. Не то чтобы он мог просто отдать им свои места в Оттаве: Юна Холландер настолько суровый агент, что большинство хоккеистов легко ее узнают, а некоторые знали ее как агента Шейна еще до того, как поняли, что она его мама. Хотя теперь, с объявлением о Фонде Ирины, Илья полагает, что он мог бы начать предлагать им свои места. Это вполне правдоподобно. Родители его сооснователя живут в Оттаве, так почему бы им иногда не смотреть игры родной команды? А Илья был бы просто щедрым деловым партнером, помогающим родителям Шейна. Он делает мысленную заметку предложить свои места Юне и Дэвиду на следующую домашнюю игру. Было бы приятно видеть на трибуне кого-то кроме Светланы. Это было бы… Илья не глуп, он знает, что Юна и Дэвид заботятся о нем как о партнере Шейна и, наверное, не более того. Но, возможно, переезд в Оттаву дался тяжелее, чем они с Шейном ожидали. Хотя «Кентавры» встретили его хорошо, Илья не чувствовал, что это его команда. Не так, как это было с «Райдерс». А их тренер, сварливый старик, уже одной ногой на пенсии, не утруждал себя просмотром записей, разработкой новых комбинаций или даже простой оценкой навыков игроков. Без тренера «Кентаврам» повезло, что их вообще считали командой, а не просто списком имен в составе. Так что «Кентавры» были безнадежны, и, хотя Илья достаточно хорошо относился к своим товарищам по команде, к середине сезона он стал появляться на командных тусовках все реже. Некоторые причины были уважительные: приезжал Шейн, или были встречи с донорами Фонда, или его новое любимое оправдание – Шейн опять ляпнул что-то тревожное, и теперь Илья не лучшая компания для «Кентавров». Но в последнее время ему стало просто трудно вылезать из кровати даже на тренировку. А учитывая, что он еще и просыпается с головной болью каждое утро, посещаемость Ильей командных мероприятий стремится к нулю. Короче говоря: возможно, он чувствует себя немного одиноко. И, возможно, Юна с Дэвидом с их вечными приглашениями на ужин, сообщениями с поддержкой и предложениями завезти остатки запеканки, потому что Илья, наверное, такой занятой, а им совсем не трудно – начали ощущаться для Ильи всё больше и больше, как спасательный круг. Он старался не слишком на них опираться, не сейчас, когда у Шейна какой-то затяжной кризис, но когда он проверяет сообщения и видит, что Юна и Дэвид сегодня на игре и хотят, чтобы он зашел к ним на ужин после, что ж. Это просто заставляет его немного улыбнуться, вот и всё. Он проверяет время на телефоне. До разминки еще полно времени, чтобы переодеться. Он быстро начинает печатать ответ, почти не замечая тихого приветствия Эвана Дайкстры, который заходит в раздевалку и проходит мимо Ильи. Илья: ДА! Я приду на ужин) Илья: Вы, наверное, знаете, Шейн улетел быть капитаном «Метрос» для какого-то старого друга. Илья: Так что в эти выходные его не будет( Юна: С нетерпением ждем игры и ужина сегодня вечером! Юна: Да, он звонил нам с Дэвидом сегодня утром. Думала, он и тебе позвонит. Юна: Странно, мы не помним никакого Брендана со времен его хоккейных лагерей. Дэвид: Ага, я всё утро думал на этим. Дэвид: Надеюсь, он хоть телефон в Индианаполисе починит. Дэвид: Илья… у меня новый пазл. 1000 деталей. :) Илья: Крутяк. Илья: Ты знаешь, как поднять мне настроение, когда мой парень – кидалово! Юна: ЛОЛ Дэвид: Мы почти у стадиона. Дэвид: Постарайся выиграть для нас сегодня! Не терпится увидеть твою игру. Илья закусывает губу, закрывая групповой чат с Юной и Дэвидом. Шейн тоже написал несколько раз: много эмодзи-сердечек, сообщение с пожеланием удачи и, наконец, я тебя люблю. Илья сглатывает, читая сообщение. Он думает о сегодняшнем сне: о Шейне, таком непохожем на всё, что Илья когда-либо видел. О его синих босых ногах, о нервных пальцах, о сжатой челюсти. О каменных глазах на осунувшемся лице. Придумал ли Илья его сам из своих страхов, из детских воспоминаний? Или хуже: чувствовал ли Шейн на самом деле то, что Илья видел во сне, а Илья, слишком боящийся реальности, может столкнуться с этим только во сне? Ответа нет. Это был просто сон. Это был просто сон. Но Илья все равно нагибается на секунду, тошнота подкатывает к губам, прежде чем он заталкивает ее обратно. Он делает вид, что разглядывает пятку носка, а когда выпрямляется, голова снова пульсирует, глубоко и ноюще. Илья успевает только отправить Шейну эмодзи-сердечко. Он выключает телефон, засовывает его на полку над кабинкой и говорит себе: дыши, будь нормальным, надевай защиту, надевай джерси, выходи на лед и играй в хоккей, как нормальный гребаный хоккеист.

***

Илья выходит на вбрасывание против Скотта Хантера в начале второго периода. Хантер стал более дружелюбным с Ильей после того, как Илья подошел к нему в Вегасе после того поцелуя на арене. Когда Илья играл в Нью-Йорке, его даже приглашали в новый гей-бар, который Хантер открыл вместе со своим вратарем Эриком Беннеттом. Это приятно, и, хотя Илья все равно подкалывает Хантера, ему нравится думать, что это более дружелюбная версия тех перепалок, которыми они обменивались в предыдущих сезонах. Сейчас Илья думает, что, возможно, был слишком дружелюбен с Хантером, который сейчас хмурится на него, когда они едут к центральной линии. Когда Илья наклоняется с клюшкой, чтобы занять позицию, он не может сдержать стон боли, который вырывается наружу. Его плечо разбито тем, что он с ним сделал во сне, а пульсирующая головная боль только усилилась за игру. «Адмиралы» уже ведут 2:0, и Илья хочет только одного: чтобы игра закончилась, и он мог уйти домой, лечь на диван и ждать, пока Шейн не вернется из Индианаполиса. Хантер тоже наклоняется, его клюшка на миг касается клюшки Ильи, когда он занимает позицию. – Роз, – тихо говорит он. – Ты уверен, что тебе стоит играть? – Не твоё дело, – сквозь зубы цедит Илья. Огни над ареной такие яркие. Лед такой белый. Илья стискивает зубы и дышит. – Все парни заметили, – говорит Хантер. Илья переводит взгляд на Хантера, который выглядит раздражающе искренним. Он всегда выглядит раздражающе искренним.  – Ты катаешься как дерьмо, Роз. Я знаю, тренер Мартин не очень хорош, но, если ты скажешь ему, что тебе хреново, он будет обязан убрать тебя со льда. Илья на мгновение закрывает глаза. Он не может поверить, что другой хоккеист говорит ему это здесь, на льду MLH. Может, отец был прав, думает он, и полуулыбка трогает его губы. Может, в MLH полно слабаков, а КХЛ просто намного жестче. Илья открывает глаза и смотрит прямо на Хантера. – Я еще могу кататься, – говорит он, вскидывая бровь. Судья над ними дает свисток, пронзительный звук разносится по арене и ударяет по барабанным перепонкам Ильи. Он выигрывает вбрасывание. Это последний хороший хоккей, который Илья показал за весь вечер. Надо сказать, Илья уже играл раньше и больным, и с ушибленными ребрами, и с вероятным сотрясением. Он знает, как балансировать свою игру, когда плохо себя чувствует, как экономить энергию на шаге и как строить стратегию, чтобы получать меньше силовых приемов, чтобы помогать и защищать, а не вести игру. Любой хороший хоккеист умеет работать, даже когда ему хреново. Но Илье, кажется, становится только хуже. Плечо, которое сводило утром, теперь под джерси чувствуется жестким и чужим. Каждое движение левой руки сопровождается острой вспышкой боли, и из-за этого он не попадает по воротам в тех моментах, где обычно забивал бы. Головная боль тоже растет, пульсирует в такт люминесцентным лампам над ним, и когда Илья садится на скамейку, звуки становятся глухими и далекими. В третьем периоде у Ильи снова идет кровь из носа. Буд, сидящий рядом на скамейке, чертыхается и передает ему салфетки от медика. – Знал же, что тебе хреново, – говорит Буд, пока Илья затыкает нос. Илья колеблется, но потом опускает голову в руки. – Может, мне не стоило играть. Буд пристально смотрит на него. – Скажи мне честно, Роз. Нам стоит отвезти тебя к врачу? Я серьезно, что вообще происходит? – Просто проснулся с плохим самочувствием. Наверное, подхватил что-то на выезде. Если завтра станет хуже, я займусь этим, – отмахивается Илья. Буд смотрит на него еще секунду, потом толкает его коленом.  – Значит, не получится заманить тебя на выпивку после игры. Илья улыбается ему. Наверное, это выглядит очень глупо с салфеткой, засунутой в нос. «Адмиралы», разумеется, разнесли Оттаву в пух и прах. 4:0 в пользу «Адмиралов». Пожав руки на льду, Илья быстро заворачивает в ближайший туалет. Он плещет воду в лицо и смотрит на себя в зеркало. Он настолько бледен, что видны его вены, сине-зеленые, паутинкой расползающиеся по вискам и лбу. Он стонет и поворачивает кран на максимум, пока из раковины не начинает подниматься слабый пар. Он снова и снова плещет воду в лицо, пока щеки не становятся розовыми от жара. Делать послематчевую пресс-конференцию для «Кентавров» не так плохо и долго, как это было для «Райдерс». Илья полагает, что, когда ты играешь за команду, которая не выходила в плей-офф более десяти лет, все вопросы о стратегии – максимум из вежливости. Никого особо не интересует решение проблемы, у которой уже есть ответ: «Кентавры» отстой. Категорически отстой. Конец истории. Сейчас сезон уже достаточно далеко зашел, поэтому вопрос «Почему Оттава?» Илье больше не задают. Он отделывается своим обычным арсеналом: о, мы сейчас работаем над сыгранностью, и не списывайте «Кентавров» со счетов, и да, «Адмиралы» исторически сильная команда. В следующий раз мы их исторически обыграем, да? Его одновременно радует и удивляет, что никто не спрашивает, как он себя чувствует. Отвечая на вопросы репортеров, он все еще чувствует тошноту и ломоту под их переносными кольцевыми лампами и яркими камерами, но он полагает, что, возможно, его кровотечение из носа в третьем периоде не было чем-то серьезным, и то, как плохо он себя чувствовал, не было заметно за пределами арены. Это хорошо, думает Илья. Так у Шейна будет меньше поводов для беспокойства. К тому времени, как Илья заканчивает с прессой и возвращается в раздевалку, большинство парней уже почти одеты и обсуждают, где выпить пива. Хейз болтается возле кабинки Ильи, полностью одетый в повседневную одежду. Он поднимает взгляд от телефона, когда Илья садится на скамейку. – Эй, Буд сказал, что ты неважно себя чувствуешь, – говорит Хейз.  Он засовывает руки в карман толстовки. В ту самую, которую всегда носит на арену – ярко-зеленую, с эмблемой Зеленого Фонаря. Илья подшучивал над ней, когда впервые увидел, а Хейз просто отмахнулся со смехом. Дело в том, что «Кентавры» действительно хорошие парни. Вся команда приняла Илью так тепло, они всегда спрашивали, как он себя чувствует, и, казалось, им правда было интересно. Не то чтобы «Райдерс» относились к Илье плохо: он все еще скучал по Марли и Сен-Симону, иногда переписывался с ними. Но чтобы кто-то специально зашел проверить, как он после игры, – такого у него еще не было. Именно это Хейз сейчас и делает. Он смотрит на Илью с беспокойством, и Илья сглатывает, когда горячее, непонятное чувство колет его глаза. Это неловко. Илья начинает снимать экипировку и говорит Хейзу: – Я, кажется, приболел, но всё нормально. Пойду домой, отосплюсь. Хейз кивает, затем слегка похлопывает Илью по спине, проходя мимо. – Просто хотел убедиться, что ничего серьезного. Если что-то случится с тобой или со мной, то Оттава совсем в пролете, так что... Илья выдавливает слабую улыбку. Голова все еще пульсирует, а горячее, колющее чувство все еще жжет глаза. Наверное, просто переутомился. Образ Шейна из сна, с опущенными плечами и тяжелой головой, врезается в сознание Ильи. Он морщится и тянется за телефоном. Телефон загружается, вспыхивая сообщениями от Юны и Дэвида: они пишут, во сколько приходить на ужин, и соболезнуют по поводу игры. Светлана тоже написала: в следующий раз играй лучше, идиот :-) И Шейн. Очередная серия сердечек. Очередное «я люблю тебя» и не переживай из-за игры, в следующий раз ты их сделаешь <3 Словно он правда в это верит. Илья переодевается и засовывает телефон в задний карман, никому не отвечая. Когда он один бредет к парковке, он думает: можно ли записать безудержный оптимизм в список своих симптомов для Шейна, или это сделает его плохим человеком.

***

– Я правда хочу поехать туда, – снова говорит Илье Шейн. – Просто… я думаю, Брендан сейчас нуждается во мне. Это просто короткая поездка, а потом я снова весь твой, клянусь. Илья закусывает щеку изнутри. Смотрит на вечернее небо. С крытой террасы Юны и Дэвида отлично видно звезды. Он видит Большую Медведицу, которая подмигивает ему, пока он откидывается в уличном кресле. Дэвид настоял на костре, когда Илья попытался выйти из дома, чтобы поговорить по телефону, и пламя потрескивает перед ним, создавая дымку жара, которая, кажется, плавит мозг. Отлично разгоняет оттавский холод, но ужасен для его сегодняшней непрекращающейся головной боли. – Всё нормально, – говорит Илья, когда Шейн наконец перестает тараторить. – Я же сказал, что всё нормально, когда ты завел об этом речь в начале разговора, дорогой. Голос хриплый, медленный. Илья морщится от собственного звука. За ужином Юна спросила, нет ли у него температуры, а Дэвид рассказал историю о том, как Шейн в детстве пытался играть с ангиной, и как врач сказал ему: «Здоровье – не шутка, молодой человек». Илья пытался объяснить, что он просто устал, просто плохо спал, что физически с ним всё в порядке (и всё это, черт возьми, правда), но он не смог доесть даже половины курицы пармиджана, что свело на нет все его аргументы. После ужина он попытался откланяться, сказав, что обещал Шейну позвонить, но Юна нахмурилась. – Мы обещаем не подслушивать, – сказала она. – И я настаиваю, чтобы ты остался. Я не хочу отпускать тебя за руль, когда ты себя плохо чувствуешь. Илья еще пытался спорить по этому поводу, но тогда Дэвид высунул голову из кухни, его руки были мокрыми и в мыльной пене, и сказал: – Ты хочешь, чтобы Шейн нас убил? И ты всё еще должен помочь мне с тем пазлом, о котором я говорил. Так просто ты не отвертишься. Так что теперь Илья сидит на их террасе, разговаривая с Шейном, пока Юна готовит для него старую детскую спальню Шейна. Сердце словно сместилось в груди, и там, где оно было, осталась теплая, кровоточащая пустота. Он прижимает руку к этому месту, пока Шейн говорит: – Я знаю, знаю. Я просто… я правда хочу тебя увидеть. Я не хочу, чтобы ты думал, что я уехал просто так. Если бы я мог быть с тобой прямо сейчас, я бы был. – Я знаю, – тихо говорит Илья. – Я знаю. Момент повисает между ними, как тяжелый снег. Илья отвлекается, снова поднимая взгляд к Большой Медведице. Его мать всегда любила созвездия. Она выросла в деревенской глуши, где нечем было заняться, кроме как кататься на коньках по замерзшим прудам, ходить в церковь и смотреть по ночам на звезды. Она пыталась научить Илью и Алексея ориентироваться в небе, но световое загрязнение в Москве скрывало те звездные россыпи, что знала Ирина. Когда Илья впервые приехал с ней в ее родную деревню, он ахнул, когда опустилась ночь. – Здесь так много звезд, – сказал он своей маме. Ирина была странной в тот день. Они приехали в деревню только на похороны ее подруги детства, и Григорий, конечно, не поехал с ними. Она смотрела, как Илья разглядывает звезды, опираясь на перила крыльца своего детского дома, и только сказала: – Звезды тоже умирают. Просто на это уходит время. Шейн прочищает горло, но не решается ничего сказать. Илья пытается сосредоточиться на разговоре, но вместо этого мысленно обводит контуры Большой Медведицы и думает, когда же умрут эти звезды. Он пытался читать о космосе и астрономии, раз уж Шейн увлекался всем этим, но все научные книги в Канаде были либо на английском, либо на французском, а на перевод сложных терминов уходило слишком много времени. Тем не менее, он помнит, как читал, что звезды, которые мы видим в ночном небе, находятся в галактиках настолько огромных и далеких, что невозможно осознать реальное расстояние. Свету нужны сотни лет, чтобы долететь до Земли. Так что мы видим звезды не такими, какие они есть, а лишь то, какими они были когда-то. Все эти звезды, может, уже мертвы, а мы еще сотни и сотни лет будем видеть в небе их призраки. – Илья, малыш. Ты в порядке? – спрашивает Шейн. Илья кивает, а потом вспоминает, что это всего лишь телефонный звонок. Он сказал Шейну, что на террасе плохой свет, что было правдой. Но он также не хотел, чтобы Шейн увидел его лицо и начал паниковать, потому что он и так паникует весь сезон без всякой причины. Илья наклоняется ближе к телефону, словно тот излучает ту же нежность, что и Шейн. – Да. Я в порядке. Просто тяжелая игра, наверное. – Извини, я правда подумал, что ты сейчас пошутишь про игру с Хантером, – говорит Шейн после паузы. Илья закрывает глаза. Зажимает переносицу и пытается говорить своим обычным голосом: – Я бы никогда не шутил про тяжелую игру с Хантером. Странно возбуждаться от мужчины, которому миллион лет. Я не понимаю, как Кип это вывозит. – Не будь мудаком, – говорит Шейн, хоть и усмехается. – Я не мудак. Просто очень впечатлен Кипом. – Илья, – говорит Шейн тем резким, отрывистым тоном, который Илья так любит. Илья непроизвольно облизывает губы, когда Шейн продолжает: – Я просто… Ты правда в порядке? Я волнуюсь. И я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю, – говорит Илья. В костре с треском разламывается полено, вскидывая вверх белый столб дыма. Илья наблюдает, как он рассеивается в холодном ночном воздухе. – Я в порядке. Просто устал. – Ладно, – говорит Шейн. – Я, эм, тогда не буду тебя задерживать. Илья хочет сказать: ты меня не задерживаешь. Он хочет позвонить Шейну по видео, ныть ему про головную боль и дурацкое плечо, чтобы Шейн сюсюкался с ним и заказывал доставкой разогревающие пластыри и тайленол. До июля Илья мог так делать. Шейн был надежным, уверенным и его. Илье не следует быть расстроенным. Шейн сказал, что на этой неделе поговорит с кем-то, но, по сути, всё, что он делал, – это любил Илью. Он задумывается, не в первый раз, что, возможно, проблема в нем самом. Может, он просто не умеет распознавать любовь, потому что единственный человек, который любил его в детстве, покончил с собой. Когда Илья сжимал ее холодные запястья на полу ванной, тщетно надеясь воскресить, когда выжимал мочалки, пропитанные ее кровью – может, тогда внутри него что-то оборвалось, и теперь он обречен вечно бояться за тех, кого любит, и видеть в них лицо своей матери. – Я очень сильно тебя люблю, – говорит Илья Шейну сейчас. Он глубже зарывается в куртку, хотя от жара костра его уже прошиб пот. На странное мгновение Илья задумывается о том, чтобы броситься в огонь и наконец выжечь этот холод насовсем. Он отгоняет эту мысль так же быстро, как она возникла. – Прости. Думаю, мне просто нужно поспать. Но я люблю тебя, и мы поговорим завтра. – Да. Я тоже тебя люблю, малыш. Это не… у тебя опять голова болит? – в его голосе слышна нервная нотка. – Нет. Правда, Шейн. Просто день выдался долгий. И мы снова проиграли, что ожидаемо, но всё равно бесит, – говорит ровно Илья. – Ладно, – говорит Шейн. – Я люблю тебя. Тоже. Очень сильно. Поговорим завтра, и я скоро тебя увижу, и, эм. Да, наверное, я просто… я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю. Скинь фотки ребенка твоего друга Брендана, – говорит Илья. Он слушает дыхание Шейна в трубке, секунду. А затем сбрасывает вызов, потому что в конце концов всегда приходится это делать. Когда Илья заходит в дом, Дэвид всё еще внизу. Несмотря на угрозы про пазл на тысячу деталей, он вполне уютно устроился на диване в гостиной. На нем толстые очки для чтения, в руках электронная книга, а по телевизору без звука рекламируют какой-то пылесос. Илья закрывает заднюю дверь, и Дэвид поднимает голову, сдвигая очки на лоб. – Как там Шейн? – Он очень извиняется, что не смог приехать, – говорит Илья. – Но с ним всё в порядке. Дэвид кивает, вставая с дивана. – Логично. Знаешь, мы с Юной никак не можем вспомнить, чтобы у него был друг по имени Брендан из хоккейного лагеря. Думаю, она переживает из-за этого больше, чем я. Я просто хочу, чтобы он наконец починил свой телефон. Илья только сейчас вспомнил об этом. Геолокация у Шейна последние дни работала с перебоями, а теперь и вовсе отключилась. Дэвид постоянно говорил, что Шейн – публичная фигура, и ему нужно починить геолокацию ради безопасности. Илья же думал, что Дэвиду нравилось делать вид, что он менее тревожный, чем Юна, но он просто проявлял это иначе. И они были прекрасны. Родители Шейна были просто прекрасны. Как и он сам. – Я пойду займусь костром, – говорит Дэвид и похлопывает Илью по здоровому плечу, проходя мимо. – Юна уже постелила наверху. Иди поспи, хорошо? Илья сглатывает, и кивает. – Спасибо, Дэвид, – говорит он. Дэвид просто улыбается. – Конечно, Илья. Илья каким-то чудом поднимается по лестнице и добирается до детской спальни Шейна. Он был здесь и раньше, но никогда один. Будь он в лучшем настроении, покопался бы: рассмотрел хоккейные кубки, может школьные альбомы. Но сейчас он едва может стянуть с себя рубашку и штаны и забраться в односпальную кровать. Когда он закрывает глаза, он не столько засыпает, сколько падает в сон. Падение быстрое и глубокое.

***

Илья снова видит сон, в котором понимает, что это сон. К счастью, это не тот сон про коттедж с призрачным Шейном. На этот раз он в самолете. Если бы ему пришлось гадать, он бы подумал, что это самолет «Кентавров». Звуки разговоров вокруг, прерываемые негромким голосом Буда, определенно на это указывают. Но Трой Барретт из Торонто тоже, черт возьми, здесь, сидит рядом с улыбчивым мужчиной, которого Илья никогда раньше не видел. Во сне он какое-то время наблюдает за Барреттом, а потом смотрит в окно. Салон сотрясает странный, чудовищный толчок. Илья хватает ртом воздух и вцепляется в подголовник впереди обеими руками. Он внезапно осознает, что одновременно контролирует свое тело и не контролирует; он сам лихорадочно оглядывается, пытаясь понять, что происходит, в то время как его руки, осторожные и дрожащие, достают телефон без его ведома. Он смотрит, как его пальцы переходят в Instagram, а затем открывают личный чат с Шейном. Он смотрит, как его большие пальцы дрожат, пока он печатает романтические сообщения – такие, которые он никогда бы на самом деле не отправил, если бы не умирал, а затем он осознает, что умирает, в этом сне. Дыхание перехватывает, даже когда он продолжает печатать: я в безопасности в твоем сердце, я верю в это. – Остановись, – пытается сказать Илья, но рот ему не подчиняется. По громкой связи пилот объявляет, что один из двигателей отказал из-за неисправности и самолет будет совершать аварийную посадку. У Ильи все переворачивается внутри. Кто-то сзади кричит, что видит огонь, а затем восклицает: «Вот дерьмо!». Салон сотрясает еще один чудовищный толчок. Илья, и тот, кто еще находится внутри тела Ильи, пригибается, закрывая голову руками. Самолет падает, он слышит, как все кричат, и ему кажется, он тоже кричал вначале, но теперь, с руками, закрывающими голову и уши, он чувствует странное уединение. Словно он зверек, который спасается от опасности и забивается в нору, которую сам для себя выкопал. Мысль образуется в сознании Ильи. Он задыхается. Кислородные маски падают по всему салону, пластиковые трубки хлещут Илью по затылку, но он не тянется, чтобы взять одну. Не слышит, как Барретт зовет его по имени, или как Хейз сзади шепчет сбивчивые молитвы. Теперь он знает точно, что происходит, так же как младенцы знают своих матерей, так же как океан знает небо. Он умрет здесь. Второй двигатель откажет. Пилот попытается выровнять самолет, но не справится. Самолет срежет верхушки деревьев, когда будет падать, и сторона Ильи рухнет вниз первой, разбрызгивая грязь, корни деревьев и внутренности земли к иллюминаторам, а металлический корпус сомнется внутрь себя – внутрь Ильи. Его плечо зажмет первым, между окном и спинкой кресла, и боль будет такой сильной, что Илья вообще перестанет ее чувствовать. Так он поймет, что умирает, что он уже труп в этом самолете. Когда его ребро оторвется и войдет в легкое, как дротик в воздушный шарик, он будет благодарен. Огонь побежит по борту, и запах жарящейся плоти станет последним, что Илья когда-либо почувствует. Илья сглатывает сухим горлом. В этом сне тоже было нечто, что не принадлежало ему. Тот же след, что и во сне о Шейне. Кто-то проникает в сознание Ильи и говорит: Ты защитишь его. Пожалуйста, защити его. Раздается громкий звук: шины по гравию. Самолет кренится на сторону Ильи, и грязь бьет в иллюминатор. Барретт снова зовет его. Илья не двигается, и не двигается, и не двигается, а потом вообще перестает дышать.

***

Илья просыпается кашляя, его подушка пропитана кровью. Он не понимает, откуда она. Во сне у него было пробито легкое, и теперь он не может вздохнуть. Он не может понять, от паники ли это, или его легкое действительно сдувается в груди. Из носа снова течет густой, темной струей, и он собирает кровь в ладони, садясь. Сердце гулко стучит в ушах. Раздается шум, а затем звук торопливых шагов, и кто-то включает свет в коридоре за дверью спальни. – Илья? – голос Юны напряженный. Она стучит в дверь. – Можно войти? Я услышала… я услышала какой-то шум. Илья хватает ртом воздух, снова и снова. Глаза затуманены слезами, и он не может понять, где он, несколько секунд, пока не приходит осознание: сейчас 2018 год. Он в доме Дэвида и Юны. Он никогда не был в авиакатастрофе. Он почти уверен, что никогда не попадал в авиакатастрофу. – Да, – отзывается Илья, когда Юна стучит снова. – Я... извините, я не знаю... Но Юна уже открывает дверь сама и громко ахает. – О боже, – говорит она и бросается вперед. Илья вытаскивает ноги из кровати, ставит их на пол. Его тело тяжелое, непослушное. Она опускается перед ним на колени, достает из тумбочки Шейна коробку с салфетками. Отталкивает его руки, чтобы самой вытереть кровь, все еще льющуюся из носа Ильи. Илья глубоко вдыхает. Ребра все еще напряжены, но он почти уверен, что не умирает. По крайней мере, эта версия Ильи не умирает. Он кашляет хрипло, с мокротой. Юна вздыхает и встает, потирая его колено, пока передает салфетки Илье. Он наклоняется вперед и чувствует, как кровь замедляется и останавливается. – Извините, – наконец говорит Илья. Он вытирает остатки крови вокруг рта и пытается встать, чтобы выбросить салфетки. Его ноги подкашиваются, Юна качает головой и толкает его обратно на кровать. – Ты болен, – говорит она с той же тяжелой ноткой, что и Шейн, когда хочет настоять на своем. – Позволь мне. – Я не могу... – Можешь, и позволишь, – перебивает Юна. Она забирает салфетки из рук Ильи и бросает их в мусорную корзину, стоящую под старым письменным столом Шейна. Она упирает руки в бока, делает глубокий вдох, а затем поворачивается обратно к Илье. – Значит, так: кашель, кровь из носа, вчера на игре была сильная головная боль и скованность мышц, – перечисляет Юна. Илья смотрит на нее. Она подходит, садится рядом на кровать и прикладывает ладонь ко лбу Ильи. – У меня нет… у меня нет температуры, — говорит он, стараясь не звучать как капризный ребёнок, но не знает, получается ли. – Я все равно принесу градусник, – цокая, говорит она. Илья не знает, что ответить, и просто вздыхает, когда Юна выходит из комнаты. Он смотрит на наволочку в крови и думает о другой, все еще сохнущей на крючке в ванной в его доме. Он думает о Шейне. Ну может не о его Шейне, а о том, который стоял босиком и с пустыми глазами в разгар зимы. Он не мог видеть Илью в том сне. После того сна Илья проснулся с кровотечением, проснулся от боли. Это невозможно. Просто совпадение. Странный побочный эффект болезни. Может, в сонной атмосфере Оттавы всем людям снятся странные сны, жуткие лихорадочные кошмары, и Илью просто забыли предупредить об этом до переезда. А теперь Шейн в отчаянии. Он в отчаянии с июля: такой мягкий, такой нежный и ужасно несчастный от чего-то, что Илья не мог понять. Но он бы знал, правда? Если бы его Шейн не был до конца его, он бы знал. Он любит его больше всех на свете, и... Он уже с июля утверждает, что что-то не так. Голова пульсирует. Юна возвращается в комнату с электронным термометром и заставляет Илью открыть рот, как маленького, чтобы засунуть градусник под язык. Пока термометр измеряет температуру, Юна убирает испорченную подушку и заменяет ее новой. Она взбивает ее для него, словно он и правда ее ребенок, а не просто чужой человек, спящий в комнате ее сына. Еще она ставит на тумбочку пустую кастрюлю. Илья вопросительно поднимает бровь, она пожимает плечами. – Тебя подташнивало за ужином, – говорит она, – А эти ковры я меняла всего два года назад. Илья морщит нос. Термометр пищит и сообщает, что температуры нет, а наоборот, даже немного понижена. – Все равно сегодня отдыхаешь. Мне не нравится, какой ты бледный, и кому-то нужно следить за этими головными болями, – недовольно говорит Юна. – Я, наверное, могу поехать домой, – говорит Илья. Юна смеется на это. – Нет, остаешься здесь с нами, Розанов, – и выдает это с той же интонацией и ритмом, что и русский тренер Ильи из детства. Это одновременно впечатляет и немного пугает. Юна кивает на кровать, и Илья вздыхает, но снова ложится. Было бы жалко признавать, насколько лучше он себя чувствует от такой заботы, поэтому он молчит и просто позволяет Юне возиться с одеялом. Будильник на тумбочке мигает с 5:59 на 6:00. Юна похлопывает Илью по спине, вставая, и говорит ему еще отдохнуть: Дэвид принесет завтрак около девяти. Илья вздыхает, но мычит что-то согласное, пока она не уходит. Затем он хватает телефон, который заряжался рядом с будильником, и открывает вкладку поисковик. Сны, в которых умираешь и просыпаешься от боли, печатает он, а потом, секунду помедлив, добавляет: это реально?

***

Дэвид заходит в спальню в 9:05 утра с подносом, на котором балансируют сухие тосты, чашка яблочного пюре, стакан воды и банка имбирного эля. Илья быстро блокирует телефон и кладет его экраном вниз на тумбочку. – Вам правда не стоило так заморачиваться. – Без обид, Илья, – говорит Дэвид, устраивая поднос в ногах кровати, – Но судя по тому, как ты выглядишь, это очень даже необходимо. Удалось ещё поспать после того, как проснулся? Илья пожимает плечами: более мягкий способ сказать «нет, мне кажется, от сна стало бы только хуже». Дэвид смотрит с неодобрением, затем кивает на телефон Ильи: – Синий свет в любом случае вреден. Может, лучше почитаешь книгу? – Что такое синий свет и почему он вреден для меня? – спрашивает Илья. Под пристальным взглядом Дэвида он наклоняется и перетаскивает поднос с завтраком на одеяло, пристроив на коленях. – Дэвид, небо синее. Как синий свет может быть вредным? – Я пришлю тебе пару статей, – вздыхает Дэвид. – И как я их буду читать? – парирует Илья. – На телефоне, в котором этот самый синий свет? Дэвид закатывает глаза, но ему смешно. Илья умеет улавливать такие вещи. Дэвид наклоняется и прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу Ильи, так же как Юна несколькими часами ранее. – Температуры все ещё нет, – говорит Дэвид, и Илья кивает. Дэвид оглядывает его и вздыхает. – Выглядишь все еще хреново. – Может, это хорошо, что моего парня здесь нет, – пытается отшутиться Илья. – Ты ему писал? – спрашивает Дэвид. Илья смотрит на поднос с завтраком вместо ответа. Берет стакан воды, делает глоток. Он хочет попросить кофе, но знает, что Холландеры откажут. Даже несмотря на то, что он взрослый человек, а они, на минуточку, не его родители. Но, что ж. – Пойду поищу тебе книгу, – вздыхая говорит Дэвид. – Спасибо, Дэвид. Вы с Юной всегда так добры ко мне, – тихо говорит Илья. Дэвид ждет, пока Илья поднимет глаза, и просто кивает ему. Выходя из спальни, он оставляет дверь приоткрытой. Илья ждет, пока стихнут шаги на лестнице, и ставит стакан с водой. Снова берет телефон и смотрит на ту же ветку форума, что изучает уже два часа.

Я схожу с ума?? Травмы из снов становятся реальностью.

Привет! Я женщина, мне почти тридцать. Без хронических болячек, у меня обычная работа, обычная жизнь. Чаще всего я не запоминаю сны, но в последнее время мне постоянно снится одно и то же. Снится, что мы с парнем и друзьями идем в поход. По той же тропе, что и всегда (я живу в Калифорнии), но на этот раз сразу после ливня, что для нашего района редкость. Грунт рыхлый, я уже хочу сказать парню, что лучше вернуться, как вдруг наступаю на край тропы (глупо), и земля уходит из-под ног. Тропа находится на очень крутом склоне, и я просто лечу вниз. На этом месте сон ДОЛЖЕН заканчиваться, да? Но он продолжается. Мне снится, как я ломаю лодыжку о камни в русле реки, а потом разбиваю голову. Я буквально чувствую, как кровь вытекает из меня в воду. Это жесть. Проблема в том, что после этого сна мне реально становится плохо. Лодыжка болит так, что я не могу на нее наступить, а еще недавно начались мигрени, которых у меня никогда не было. Я попыталась заговорить об этом с парнем, он выглядит очень обеспокоенным, но продолжает говорить, что это, наверное, ничего страшного?? Что, я должна сказать, довольно странно. Что происходит? Это какое-то известное медицинское явление? Я не хочу идти к врачу, потому что даже не знаю, что сказать, понимаете? Это один из немногих постов, которые Илья смог найти, хоть отдаленно похожий на его ситуацию. Всё остальное кажется теориями сумасшедших и выдуманными историями для маргинальных сайтов. Он даже наткнулся на «статью», где утверждалось, что все психические болезни – это просто «психические эпидемии», вызванные «нелинейной природой времени». Все ответы на форуме в основном бесполезны: люди, называющие себя психиатрами, призывают автора обратиться за помощью, или странные личности пытаются затащить женщину в свою школу магии. Во всей ветке есть только один полезный ответ, опубликованный уже удаленным аккаунтом, и это то, что Илья не может не перечитывать снова, и снова, и снова: Это из-за твоего парня. Он причина этих снов. Звучит как бред, но я знаю, потому что сам был по другую сторону этого. Когда мне было тринадцать, мой отец умер от сердечного приступа. Он был единственным надежным взрослым в моей жизни, и я никогда не смог с этим смириться. В сорок я умер от случайной передозировки. У меня были довольно серьезные проблемы с зависимостью, которые, вероятно, возникли из-за того, что я так рано потерял отца. Клянусь богом, я не шучу: на следующее утро я проснулся, и мне было тридцать два. У меня была совершенно другая жизнь – я жил с отцом, потерял нормальную работу, работал в баре за гроши, но типа… Но я жил с отцом. Он был, черт возьми, жив. Это было чертовски офигенно примерно два года. Потом ему начали сниться эти сны. Он пошел к врачу, потому что был очень сбит с толку, и потому что я сказал ему пойти. У него начались сильные головные боли и боли в груди. За день до того, как он умер в этот раз, он пришел ко мне в комнату после сна. Сказал, что ему приснилась его собственная смерть – та, когда мне было тринадцать, – и приснился я. Взрослый, в плохом состоянии, в судорогах от передозировки. Он был очень расстроен. Он сказал, что знает, что это правда, и я сказал ему, что это так. На следующий день у него случился сердечный приступ. Он не выжил. Я не знаю, почему это произошло, но я очень рад, что у меня было это дополнительное время с ним. Я думаю, что то же самое происходит с тобой. Я думаю, ты умерла, и твой парень умер через какое-то время после этого, и теперь ты здесь, чтобы дать ему немного дополнительного времени. Извини, что это не радостная новость, и извини, что не могу объяснить больше. Но да, я думаю, это так. На этот ответ не было других ответов. Казалось, что сам автор поста даже не видела его, и никто не писал на этом форуме, да и на всех его страницах, уже много лет. Илья, черт возьми, из России. Он знает, что нельзя доверять всему в интернете, и он знает, как распознавать фейковые сообщения от ботов. И ещё он знает: самое простое объяснение чаще всего оказывается верным. Но это – теория от какого-то безымянного, безликого человека в ответ на другого безымянного, безликого человека – возможно, единственное, что имеет смысл. Илья ничего не может с собой поделать. Он верит в это. Он продолжает водить глазами по словам обоих постов, снова и снова, пытаясь найти изъян, пытаясь найти подсказку, что это неправда, а он просто паникует. Но он правда так не думает. Он снова открывает переписку с Шейном, наверное, уже в десятый раз за утро. Он не знает, что делать с тем, что творится у него в груди. Представляет, как Шейн садится в самолет или только что вышел из него и видит черновики сообщений, которые Илья писал всё утро: Почему ты мне не сказал? Ты же знаешь, что происходит? Ты вообще мой Шейн? Где мой Шейн? Я люблю тебя, но любишь ли ты меня? Или ты любишь только того, кто разбился в самолете? Поэтому ты такой грустный? Что происходит? Я умру? Ты знаешь, что я умру? Надеюсь, что нет. Кажется, я не хочу умирать. Умирать больно. Теперь я это знаю. Когда я умирал, это не было драматично, хотя я думал, что будет. Даже в авиакатастрофе было тихо. Я люблю тебя. Даже так, даже если ты не мой Шейн, я люблю тебя. Надеюсь, ты это знаешь. Он не отправил ни одно из них. Очевидно. Он заперт в доме Шейна, с родителями Шейна, и он умрет в этой узкой кровати, думает Илья. Эта мысль бросает тени на стены и лишает сил, кажется, он не может даже встать. Может, и правда не может. Он умрет, а Шейн в Индианаполисе, и если то, что происходит, действительно происходит, то он узнает об этом снова на расстоянии. Это было бы жестоко. Он отодвигает поднос, сворачивается на боку, глядя в телефон. Было бы жестоко рассказывать Шейну, что происходит. Он может не успеть на самолет обратно. Он может сорваться и превратиться в того призрака, которого Илья видит со вчерашнего утра. Илья не хочет этого. Ни для своего Шейна, ни для какой-либо другой его версии. Пальцы стучат по клавиатуре. Он пишет: L: Скучаю по тебе, Холландер. L: Я знаю, что ты пытаешься быть просто хорошим другом. L: Но я мог бы очень качественно отсосать тебе сегодня))) L: Надеюсь, ты вспомнишь об этом, пока будешь знакомиться с ребенком своего друга. Он смахивает слезы с глаз, когда Шейн сразу же начинает печатать. J: Я не буду думать о чьем-то члене, когда буду держать на руках ребенка. Это крайне неподобающе. Это идеально. Так по-шейновски. Илья всхлипывает, а затем зажимает рот рукой. Он не хочет, чтобы Дэвид и Юна услышали. На том форуме человек написал, что у них было два года с отцом. Шейн заслуживает столько же времени с Ильей, если он этого хочет. Не просто пару месяцев. Илья представляет, как пишет: ты заслуживаешь большего. Представляет, как говорит: я люблю тебя так сильно, что умер бы дважды ради тебя, представляет, как пишет: пожалуйста, пожалуйста, приезжай, представляет, как пишет: всё, чего я хочу, – увидеть твое лицо, даже через экран. Но тогда Шейн поймет, что Илья знает. Поймет, и будет слишком занят вопросами «как» и «почему», и попытается спасти Илью, и от этого станет только хуже. Он откажется признавать, что время Ильи пришло, и они каким-то образом снова окажутся здесь, в бесконечной петле, где Шейн обрекает себя на призрака с лицом своего мертвого парня, а призрак мучится из-за невыразимого горя Шейна. Есть способы умереть и похуже, думает Илья. По крайней мере, в этот раз он с Юной и Дэвидом. Они позаботятся о нем. Они останутся с ним. Они скажут Шейну, что Илья умер в кругу семьи, и это будет лучше, чем в прошлый раз. Илья отправляет Шейну эмодзи-чертенка и блокирует телефон. Снова кладет его на тумбочку, вытирает слезы. Он русский. Он не плакса, потому что он русский. Дэвид стучится в дверь. В руке у него бумажная книга. – Спецдоставка, – говорит он. Илья кивает. Пробует сесть и с облегчением понимает, что может. Тянется за книгой, и Дэвид отдает ее ему. Илья колеблется. – Эм. А ручка и бумага у вас найдутся? – Конечно, – Дэвид улыбается Илье. – Проверяешь свои поэтические способности? – Что-то вроде того, – говорит Илья.

***

Конечно, к вечеру ему становится только хуже. В начальной школе, еще до того, как хоккей поглотил всё его время, он читал одно стихотворение. Оно было о щенке, которого сбила машина. Живот щенка наливался кровью, пока не раздулся, а семья думала, что он просто объелся корма. Щенок забрался на чердак, свернулся калачиком и заснул. Через несколько часов автор нашел его: твердого и холодного, как сосульки на крыше. Русские писатели неизлечимо грустные. У Ильи снова идет кровь из носа, и Юна достает еще одну коробку салфеток. Желудок скручивает спазмами, он выплевывает желчь в миску. Дэвид уносит нетронутый поднос с завтраком и возвращается с протеиновым коктейлем, который Илья держит дрожащими руками. К середине дня веки тяжелеют, он сопротивляется сну и думает: а Юна с Дэвидом не будут против, если он заберется на чердак? В какой-то момент, когда время теряет очертания, Юна измеряет температуру и хмурится. Она убирает волосы с его лица, заправляя за уши, и целует в лоб. Илья улыбается ей, берет ее за руку, и она сжимает его ладонь три раза. За приоткрытой дверью спальни Илья слышит, как Юна говорит с Дэвидом. – Я написала Шейну, – тихо говорит она. – Не хочу, чтобы он был в неведении. Если температура поднимется, придется везти его в больницу. – Просто всё так быстро, – говорит Дэвид. – Утром ему было намного лучше. – Я знаю, – говорит Юна и в ее голосе столько тревоги. Илья хочет сказать им, чтобы не волновались, но он слишком устал, а уставать ему нельзя. Он смотрит на книгу на тумбочке, наполовину прочитанную, и на ручку с бумагой, лежащие на ней. Он хотел бы дочитать её. Это была история любви, и Илья хотел узнать, чем всё кончилось. Сошелся ли фермер с журналисткой или нет. Свет в комнате меняется. Кто-то заходит, добрая рука прикладывает холодный компресс к его голове, гладит по щеке, и он бормочет: «Мама», и рука нежно держит его лицо. Он стонет. Боль повсюду, и, возможно, когда-то у нее была точка в его теле, откуда она исходила, но теперь это нежный кокон боли, обернувший его со всех сторон. Он вдыхает боль, выдыхает ломоту и зарывается глубже в кровать. Веки такие тяжелые. Когда он засыпает, это происходит в основном потому, что он забывает, как не спать.

***

Он снова в коттедже. Снова зима. Призрак Шейна стоит у стойки в ванной со своими синими ногами и пустыми глазами, а Илья стоит позади него, и у него нет отражения в зеркале, потому что он мертв. Шейн поставил водку в раковину и смотрит на два оранжевых флакона с таблетками. Илья чувствует, как мир сжимается вокруг и начинает пережевывать его, когда Шейн открывает один флакон и высыпает содержимое в другой. – Не надо, – говорит Илья. Шейн смотрит на флакон с таблетками, тянется к забытому стакану на краю раковины. Переливает остатки водки в стакан, и что-то когтистое, теневидное разрывает грудь Ильи. – О боже. Шейн, милый, ты не... Шейн берет флакон одной рукой, стакан с водкой – другой. Выходит из ванной в спальню, к их кровати. Ставит всё на тумбочку. Его руки совершенно спокойны. – Скажи, что это неправда, – тихо говорит Илья. Его мертвое сердце в мертвой груди колотится, бьется всё быстрее, когда Шейн забирается в кровать. – Моя любовь. Солнышко. Это не... ты бы не стал. Шейн садится. Он начинает закидывать таблетки в рот, запивая водкой, и Илья начинает дрожать. Он отворачивается, смотрит на озеро через окно и пытается вспомнить, как видеть, как слышать. Кажется, кости наполнены чем-то гнилым. – Ты, блять... Не могу поверить, что ты мог так со мной поступить. Господи, блядь, Шейн. Илья бьет по окну. Неподвижный воздух встречает неподвижный воздух, потому что у него нет кулака. У него вообще ничего нет. Он бессилен, а его муж умирает у него за спиной, а он уже мертв, и, должно быть, Бог всё-таки существует. Никакие случайности не могли бы подарить Илье такую идеальную боль, не могли бы довести его до предела рассудка. Подбородок дрожит. Он сжимает рукой распятие. Позади него Шейн говорит. – Я скучаю по тебе, – медленно произнес Шейн, и Илья поворачивается к нему. – Я знаю, то, что я делаю, – это плохо. Я надеюсь, ты простишь меня. Его рука сжимает золотую цепочку на шее. На ней православное распятие, чуть погнутое, потертое. Еще одна вспышка памяти: мамина рука, вечно теребящая цепочку, ногти обкусаны до крови. – Я надеюсь, что есть еще тот ты, который сможет меня простить, – говорит Шейн. – Я… было время. Когда всё было впереди. И я думал, что ты мой, а я – твой. И это я всё разрушил. Это я убил тебя. Илья качает головой. Он не дышит, ему больше не нужно. Шейн теперь лежит на кровати. Слова невнятные. Илья втискивается в пространство, которое Шейн не занимает, сворачиваясь клубком рядом с ним. – И теперь я должен это сделать. Если бы я… если бы я когда-нибудь увидел тебя снова… если есть вселенная, где это возможно… я бы просто смотрел, как ты дышишь. Это всё, что я бы делал. До конца своей жизни. Прости меня, Илья. Илья снова качает головой. Пустая голова на несуществующем теле. – Любовь моя, – шепчет Илья, и Шейн вытягивает руку, все дальше и дальше, пока она не ложится на грудь Ильи на одно мгновение, прежде чем бессильно упасть на матрас. Шейн закрывает глаза, и Илья вздрагивает. – Я не хочу этого, – говорит Илья, – Это несправедливо. Не делай этого со мной. Пожалуйста, не надо. Это мое время. Оно снова приходит, а ты не можешь… о, Шейн, о боже. Любовь моя. Шейн шепчет что-то в подушку. По-русски. Я буду скучать по тебе. Его грудь опускается с выдохом и больше не поднимается. Что-то вспыхивает внутри Ильи. Чувство, как мышечный рефлекс, сжимает всё его тело, и он хватает Шейна за руку. Цепляется, промахивается неосязаемыми пальцами, но не останавливается. Всё это неправильно. Мы не будем повторять это снова. Я не буду повторять это снова. Никогда. Он снова хватает Шейна за руку. Сжимает его пальцы, еще теплые, с живой кровью, и не думает, просто тянет, и тянет, и тянет, и тянет.