Перейти черту

Люси плелась позади Гуля, с трудом поспевая за ним, но изо всех сил старалась не показывать слабость. Она и сама толком не понимала, зачем он вообще позвал её с собой, но точно знала одно — ей совсем не хотелось, чтобы он её бросил. Его мотивы выглядели подозрительно, но в Пустоши он был единственным, что у неё оставалось. За ту неделю с лишним, что они ушли от обсерватории, он ни разу не причинил ей вреда и даже не попытался убить. Может, он и правда изменился? Ха. Он просто что-то от тебя хочет, — подумала она. Что именно — Люси пока не поняла, но почти не сомневалась: ничего хорошего. И всё же, какими бы ни были его цели, она хотела найти отца, а Гуль был самым надёжным способом этого добиться. Правда, она до сих пор не знала, что сделает, когда они его догонят. Тёмная часть её самой — та, что помогала выживать здесь, на поверхности, — хотела всадить пулю ему прямо между глаз. Так же, как она сделала с матерью. Разница была лишь в мотивах. Убить мать она считала актом милосердия. А убить отца… это была бы месть. Простая и чистая. Но другая часть Люси — та самая, Люси из убежища — не верила, что способна на такое. Он всё равно оставался её отцом. Тем самым папой, который смотрел, как она растёт, укрывал её одеялом по вечерам и учил отличать хорошее от плохого. Если задуматься, это было смешно и даже иронично. Он всегда говорил ей быть доброй к людям и следовать Золотому правилу. Правда, судя по всему, сам он не считал, что это правило распространяется на него — особенно если учесть уничтожение десятков тысяч жизней из-за того, что жена его бросила. Он, конечно, пытался оправдаться тем, что просто «делал свою работу», защищая убежища, но это была полная чушь. Он чувствовал себя оскорблённым и взбешённым тем, что его жена осмелилась забрать детей и уйти жить на поверхность с женщиной, которую любила. Люси трудно было представить, что её мать могла любить кого-то, кроме отца. Но она видела, как Молдейвер говорила о Роуз. Как загорались её глаза, когда она смотрела на одичавшего гуля, в которого превратилась мать Люси. И как бы ужасно ни выглядело это состояние, Люси понимала, почему Молдейвер держала её в живых. Любовь делает людей немного безумными. Не то чтобы Люси знала это по опыту — она просто читала об этом. Может, ещё и вся эта проклятая радиация сводила людей с ума. Интересно, сойдёт ли она сама, если останется на поверхности? Она очень надеялась, что нет. — Ты собираешься плестись так медленно весь день, милая? — Гуль остановился и обернулся. Шляпа была надвинута так низко, что его глаза скрывались в тени. Псина — Догмит (ужасное имя для такой прекрасной собаки) — сидела рядом, слегка высунув язык от собачьего счастья, пока он чесал её за ушами. Люси, всё ещё не в своей обычной любознательной форме, покачала головой и ускорилась, пока не поравнялась с этой странно уютной парочкой. Было трудно продолжать видеть в нём угрозу — даже понимая, что он может убить её в любой момент, — когда он с такой нежностью гладил собаку. Нет, ненавидела она его всё ещё с пугающей силой. Но уже не боялась так, как после истории с пальцем. Теперь он был для неё просто бешеным мудаком, но при этом полезным. При всех его многочисленных (очень многочисленных) недостатках, в ситуациях «жизнь или смерть» он оказывался на удивление эффективным. Его образ хладнокровного убийцы работал куда лучше, чем её попытки уладить всё словами. Хотя, чёрт возьми, она всё равно будет стараться решать проблемы без оружия. Но оружие, конечно, сильно выручало, когда слова переставали работать. — Знаешь, я начинаю скучать по твоей болтовне, Волти, — протянул он, сбавляя шаг, чтобы идти рядом. Голос у него был таким же сухим, как песок вокруг. — Твоё молчание… немного напрягает, если честно. Она подумала о том, чтобы промолчать, но ей до смерти надоело вариться в собственной голове. — Я думала, тебе как раз нравится тишина. Он повернулся к ней, уголок тонких губ чуть приподнялся. — Видимо, передумал. Она закатила глаза. — О чём бы ты хотел поговорить? Хммм может о твоём имени, которое я до сих пор не знаю? О том, откуда ты знаешь моего отца? Почему вообще взял меня с собой? Или, может, о химчистке твоей жены? — Она сделала паузу и добавила: — И вообще, что такое «химчистка»? Его глаза сузились. — Бывшей жены, — процедил он сквозь зубы, и Люси сразу поняла: отвечать на вопросы он сегодня не настроен. — А ты лучше скажи, почему ты прострелила голову тому одичавшему гулю. Люси сглотнула, прогоняя ком в горле, и постаралась вспомнить маму такой, какой она была двадцать лет назад, а не тем, во что превратилась. — Никто не заслуживает такой жизни, — ровно ответила она. Сейчас ей совсем не хотелось углубляться в эту тему. Гуль кивнул. — Может, и так. Но чую, тут не только это, — он снова остановился и окинул её взглядом. Когда она ничего не добавила, он равнодушно пожал плечами. — Скоро стемнеет. Надо бы найти место для ночёвки. Не дожидаясь ответа, он снова пошёл вперёд. Люси и Догмит двинулись за ним. Собака, с её четырьмя лапами и неиссякаемой энергией, быстро его догнала. Люси же с радостью позволила мужчине идти на несколько шагов впереди. Ей нужно было побыть наедине с собой и разобраться в клубке эмоций. Пробираясь сквозь пыль и грязь, она подумала о Максимусе. Надеялась, что с ним всё в порядке. Он был милым пусть и немного неуклюжим. Было бы ужасно, если бы с ним что-то случилось. Старая Люси никогда бы не оставила его, но новая понимала: он бы только усложнил ситуацию. Может, когда это путешествие закончится, они снова встретятся. А возможно даже поселятся вместе в её убежище и проживут спокойную, безопасную жизнь. Но после всего, что она узнала, Люси всё больше сомневалась, что хочет возвращаться в Убежище. По крайней мере — навсегда. Она хотела увидеть брата, Стеф и Чета, но не была уверена, что сможет снова жить в прежнем неведении. Мысль о том, чтобы притворяться, будто ничего этого не было, вызывала слёзы. Убежища выдавали себя за маленький кусочек старой Америки, спрятанный под землёй. Но теперь она понимала: на самом деле это был корпоративный кошмар, годами скармливающий людям ложь и пропаганду. Нет, вернуться туда она не сможет. Даже если бы захотела. Та жизнь больше не была для неё. Она не знала, что будет делать после этого приключения, но, возможно, останется здесь. Пустошь была грязным, жестоким местом, но таким реальным, без фальши. В каком-то смысла Пустошь была похожа на мужчину, за которым она сейчас шла. Ужасный, отвратительный человек — из тех, кто без колебаний ел людей и отрезал пальцы, даже не моргнув. Но, по крайней мере, он этого не скрывал. Нет, Гуль сразу давал понять: он — плохой. Очень плохой человек. И что это говорило о ней самой, если именно в этом — в его откровенной, неприкрытой жестокости она находила больше утешения, чем во всех поцелуях Максимуса и его обещаниях? Люси не знала, что ждёт её впереди, но была уверена в одном — она больше не могла быть той прежней девочкой. Той, что примеряла свадебное платье из убежища и с радостным нетерпением ждала простой жизни, обещанной ей с самого рождения. Жизни, состоящей из брака и детей. Жизни под землёй. Жизни в счастливом неведении. Эти мечты умерли в тот момент, когда её так называемый муж ударил её ножом, вынудив бороться за собственную жизнь. Всё, что произошло после, тоже не помогло вернуть прежнюю наивность. Некоторые из этих событий и вовсе были связаны с человеком, шагавшим сейчас впереди неё. Но, и она никогда не призналась бы в этом вслух, какая-то часть её нравилась этой новой Люси. Ей больше не нужен был спаситель. Не нужен был тот, кто возьмёт на себя заботу о ней. Эта Люси выживала сама. Ей не доставляло удовольствия продираться через бесплодные земли, и уж точно она не любила убивать. Но если нужно — она это сделает. Потому что хочет жить. И от этого она чувствовала себя сильной. Возможно, Люси была не такой безжалостной, как её новый спутник. Но она была бойцом. И больше никто и никогда не заставит её почувствовать себя слабой. Купер аккуратно скручивал сигарету при слабом свете маленького костра, краем глаза наблюдая за своей попутчицей. Обычно разводить огонь было не самой умной идеей, но, учитывая, что самым страшным монстром в округе был он сам, Купер особо не переживал. Если кто-нибудь и заявится — он прикончит это что-нибудь раньше, чем оно доберётся до собаки или до девчонки. Наверное. Он до сих пор толком не понимал, зачем вообще позвал её в это путешествие. Но Купер выжил, потому что доверял своим инстинктам, а нутро подсказывало: ей здесь место. Этого ему было достаточно. И да, последнюю неделю он спал, держа один глаз открытым, не до конца уверенный, что она не пристрелит его во сне. Хотя, если честно, он бы её за это не осудил. Просто предпочитал сохранить те жалкие остатки лица, которые у него ещё были. После того, как он увидел, как она идеально всадила пулю прямо между глаз одичавшему гулю, у него, как он считал, были все основания для беспокойства. С виду — невинная, наивная девчонка, но тьму в ней он почувствовал ещё в Филли, в самый первый момент их встречи. Она была убийцей. До последнего аккуратного сантиметра. И ему это нравилось. Возможно, даже слишком. Разумеется, он не собирался говорить ей об этом в ближайшее время. Он был почти уверен, что она пристрелит его просто из принципа. — Это была моя мама, — вдруг сказала она, словно ни с того ни с сего. Купер поднял взгляд, глядя на неё и на мгновение жалея, что у него больше нет бровей — было бы чем выразить реакцию. — Тот гуль. Это была моя мама, — добавила она, когда он промолчал, не отрывая взгляда от огня. Купер не сразу понял, что вообще должен на это ответить. Он давно уже не умел сочувствовать. Не так, как раньше. Возможно, тот человек, которым он был до всего этого дерьма, предложил бы ей плечо, дал бы поплакать. Но сейчас — чёрта с два. — Вот как, — сказал он, облизнув край бумажки и прикуривая сигарету от огня. — Ага, — произнесла она так, будто это ничего не значило. Но даже такой прожжённый тип, как Купер, слышал, насколько её преследовало то, что она сделала. Он подумывал копнуть глубже, задать пару вопросов… но, по правде говоря, ему было плевать. Так что он просто промолчал. — Значит, я ответила на твой вопрос. — Так и есть, милая, — он выпустил струю дыма в ночную темноту, глядя на неё уставшими глазами из-под полей шляпы. Она была загадкой, это точно. Кто бы мог подумать, что такая маленькая, жизнерадостная кроха способна пристрелить собственную мать? Это почти вызывало у него уважение. — А как тебя зовут? Он закатил глаза. — Нет. — Нет? — в её голосе прозвучало раздражение, что только развеселило его. Если уж ни в чём другом, то хотя бы в этом она была забавной. — Я ответила на твой вопрос, значит, теперь ты должен ответить на один из моих. Это элементарная вежливость. — Я не вежливый, — сухо усмехнулся он, когда она сердито фыркнула. — Может, просто забудем об этом и поспим? Он ожидал, что она немного надуется. Но никак не того, что она запустит в него камнем. Когда тот просвистел мимо головы и с глухим стуком врезался в дерево позади него, Купер был не просто удивлён. Он был зол. И с учётом его полного отсутствия самоконтроля, её вряд ли должно было шокировать, что он мгновенно выхватил пистолет и направил его ей прямо в аккуратную грудь. — Ты мудак. — Ага, — согласился он. — А теперь будь добра, извинись за этот номер, чтобы я тебя не пристрелил. Она наклонила голову, и волосы соскользнули ей на плечо. Купер видел, как она прикидывает шансы на то, что он её убьёт. Она прикусила пухлую нижнюю губу — и этим совершенно невольно привлекла его внимание к идеально очерченному рту. Он на мгновение задумался, что было бы, если бы он наклонился и прижал свои губы к её, вытеснив эти белоснежные зубки своими. Убила бы его, скорее всего. Что-нибудь бы откусила — почти наверняка. Не то чтобы он всерьёз собирался это делать. Целовать её он не хотел. Вовсе нет. Ему просто было любопытно, какой будет её реакция. По крайней мере, именно так он собирался это себе объяснить. После короткой, напряжённой паузы, в которой они разглядывали друг друга с откровенным недоверием, она всё же сдалась: — Прости, что кинула в тебя камень. Он не поверил ни единому слову. Особенно учитывая то, как она пробормотала, что больше всего ей жаль, что она промахнулась. Но ради того, чтобы не заканчивать их маленькое партнёрство её убийством, он кивнул и убрал оружие в кобуру. — Я возьму первую вахту. Он откинулся на камень позади себя, вытянув длинные ноги. Девчонка выглядела так, будто вот-вот рухнет замертво от усталости — то есть была сейчас совершенно бесполезна. А он, в отличие от неё, совсем не чувствовал себя уставшим. И уж точно не собирался ей об этом говорить. Пусть думает, что он делает ей одолжение. Возможно, когда-нибудь ей придётся за него расплатиться — со всей её чепухой про Золотое правило. Когда она устроилась на земле, он надвинул шляпу на лицо и сложил руки на животе, готовясь наслаждаться тишиной, как только она уснёт. Догмит подошла к нему и улеглась у его ног, положив голову ему на колени и глядя на него тем самым проникновенным, умоляющим взглядом. Не в силах ей отказать, Купер рассеянно провёл пальцами по её шерсти, наблюдая, как девушка напротив пытается устроиться поудобнее на холодной, жёсткой земле. Ночь какое-то время была блаженно тихой — настолько, что он впервые за неделю смог по-настоящему расслабиться. Её упорное молчание начинало действовать ему на нервы, заставляя думать, что она замышляет что-нибудь мерзкое. Теперь, когда она снова заговорила, Купер куда меньше переживал о том, что она пристрелит его во сне. Тихий всхлип вырвал его из этого редкого состояния покоя. Сначала он решил, что это Догмит, но когда звук повторился, понял: это была Волти. Девчонка плакала, стараясь, чтобы этого не было слышно. Он не мог её за это винить. Скорее всего, она ожидала, что он накричит на неё, высмеет… или убьёт. Купер, может, и не был хорошим человеком — да и приятным его назвать было сложно, — но, по его мнению, ей давно полагалось как следует выплакаться. Чёрт возьми, у неё за считанные дни перевернулся весь мир: она застрелила собственную мать и узнала, что всё, во что она верила, — сплошное дерьмо. И это не считая того, что она отправилась в путь с гулем, который протащил её через Пустоши, отрезал ей палец и продал сборщикам органов. Правда, со всем этим она разобралась сама. У девчонки были стальные яйца — этого у неё не отнять. Когда она снова сдавленно всхлипнула, он тяжело вздохнул. Возможно, это была какая-то жалкая искра совести, оставшаяся со времён Купера Говарда — того самого «хорошего парня», — но он всё же заговорил. — Мне жаль твою маму, — буркнул он, старательно глядя куда угодно, только не на неё. Он не хотел, чтобы она решила, будто ему не всё равно. Потому что это было не так. Ни капли. Она ничего не ответила, но её приглушённые рыдания постепенно стихли. — И можешь звать меня Купер.