Ледяной цветок Илтериона

Следующим же утром тишина в пентхаусе оказалась мифом. Её сменил своеобразный саундтрек новой жизни, главным дирижером которого был Пузик. Сокджин, в своей вечной попытке навести порядок и обеспечить всех всем необходимым, совершил роковую ошибку. Он привез специальный корм для полуводных млекопитающих — замороженных пресноводных моллюсков в крепких, перламутровых раковинах. Для Пузика это стало открытием века. Его маленький мир сузился до одного блаженного ритуала: выбрать самую крупную ракушку из миски, утащить её на идеально гладкий, звонкий кафель кухонного пола и методично, с упоением истинного гурмана, разбивать. Звук был уникален. Не просто стук. Это была трехступенчатая симфония разрушения: глухой тук при первом ударе, резкий скр-иип скольжения по глазури, и наконец — сочный, победный хруст ломающейся скорлупы. И так — все утро. Тэхён, чей сон и так был чутким, как у змеи, просто открыл глаза и уставился в потолок после первого же «тук». Он лежал, абсолютно неподвижный, впитывая эту какофонию, пытаясь классифицировать её как ещё одну форму пытки, которую мир приготовил лично для него. К третьему дню у него начала дергаться тонкая мышца под левым глазом. Ритмично, в такт ударам. В первый же день он попытался вести переговоры через высшую инстанцию. — Чонгук, — его голос на кухне прозвучал утром, когда «концерт» был в самом разгаре. — Твоё млекопитающее. Оно должно осознавать концепцию… звукоизоляции. Или, на худой конец, есть в эфирной форме. Ну невозможно ведь дома находиться. Чонгук, сам ковырявший ложкой в тарелке с овсянкой и вздрагивавший при каждом ударе, посмотрел на Пузика с нежным отчаянием. Выдра, зарывшись лапками в ракушку, усердно била ею об пол, весь хвост напряженно подрагивал от усилия. — Он не хочет уходить в эфирную форму, — виновато пояснил эльф. — Он говорит, что… что так теряется половина удовольствия. Что нужно чувствовать сопротивление, слышать хруст… Это как… ритуал. Тэхён медленно поднял бровь: — Он обсуждает с тобой гастрономические предпочтения? — Н-ну… не словами. Но чувствуется. — Чонгук покраснел, словно его уличили в соучастии. Он наклонился к Пузику: — Может, попробуешь на коврике? Он мягче… В ответ Пузик лишь энергичнее застучал, отгоняя огромную руку, потянувшуюся его утихомирить. Юнги, появлявшийся к завтраку с видом человека, пришедшего в театр абсурда, только посмеивался. — Расслабься, Тэ. — Он намазывал маслом тост, явно наслаждаясь зрелищем. — Это тебе не древние свитки читать. Это — живой быт. Юность. Энергия. Прими это или сойди с ума, пытаясь контролировать неконтролируемое. — Его можно контролировать, поместив в звуконепроницаемый контейнер, — мрачно заметил Тэхен, отпивая кофе, который не приносил ему ни вкуса, ни покоя. На это замечание выдра жалостливо заверещала, словно её уже поместили в этот контейнер. На что Тэхён лишь поднял бровь, мол, не верю, не старайся, жалкий актеришка. — Ага, и лишить твоего эльфёнка единственного искренне счастливого существа в этом стерильном бункере? Жестоко даже для тебя. Чонгук между тем оттаивал, как первый весенний лёд под упрямым солнцем. Страх не ушёл, он залег на дно. Но поверх него пробивались ростки его настоящего характера — того самого, что когда-то привлёк Тэхёна. Любопытство. Не тихое, созерцательное эльфийское любопытство к узорам на листьях, а живое, настойчивое, почти человеческое. Он начал задавать вопросы. Робко, с оглядкой, но постоянно. — Тэхён? — его голос раздался как-то вечером, когда вампир изучал в гостиной голограмму генеалогического древа одного подозрительного эльфийского клана. — М-м? — А правда, что вампиры… ну, совсем не едят обычную еду? Тэхён не отрывал глаз от светящихся линий. — Едим. Просто не получаем из неё питательных веществ. Это как… жевать ароматизированную бумагу. Бессмысленно, но иногда приятно для тактильных ощущений или чтобы поддержать компанию. — О… А чеснок? — Чеснок? Отличная приправа. Особенно к жареному ягнёнку. У некоторых старых вампиров на него аллергия — магическая, не физическая. Но это редкость. Большинство мифов придумали люди. Вопросы становились смелее. — А как ты… питаешься эмоциями? Это больно для того, кого… едят? Тэхён наконец оторвал взгляд от голограммы. Он повернулся в кресле, чтобы видеть эльфа. Тот сидел на полу, прислонившись к дивану, и гладил спящего у него на коленях Пузика. — Нет, — ответил Тэхён после паузы, подбирая слова. — Не больно. Если делать это… аккуратно. Это не вытягивание, не кража. Это… резонанс. Как если бы ты слушал потрясающую музыку, а я стоял рядом и чувствовал не только звук, но и то, как она отзывается в тебе. Твою дрожь, твой восторг. И этот отзвук… он питателен. Ты ведь даже не чувствуешь, как я питаюсь твоими эмоциями. Чонгук слушал, его черные глаза были широко раскрыты, в них плавала мысль которую он пытался оформить в слова. — И… мои эмоции? Они подходят? Уголок губ Тэхёна дрогнул в едва заметной, непроизвольной улыбке. Он откинулся на спинку кресла. — Чонгук, твои эмоции — это как найти в пустыне, после столетий скитаний, не просто оазис, а целый парк аттракционов с сахарной ватой и фейерверком. Неприлично ярко. Почти оскорбительно для моей вековой диеты, утончённой меланхолией. Эльф покраснел и опустил глаза, но на его губах играла смущённая, польщённая улыбка. Забота Сокджина, всегда бывшая частью фона, стала обретать четкие, теплые очертания. Это не была служба. Это было участие. Он заметил, как Чонгук иногда просто смотрит на растения за окном, и через день в квартире появились два больших кашпо с неприхотливыми, воздухоочищающими растениями и брошюра по уходу. Он научил эльфа готовить простой суп-пюре и омлет, стоя рядом, но не хватая его руку, если тот неправильно держал нож, а просто поправляя угол лезвия одним пальцем. — Вот так. Медленнее. Не сила, а точность. Вечером, когда Тэхён и Юнги засиделись в кабинете за виртуальной «охотой» на алхимиков, а в квартире стояла редкая тишина — Пузик наелся и уснул, —Чонгук, помогая Сокджину разбирать покупки, спросил тихо: — Сокджин… а почему ты так обо мне печешься? Тэхён приказал? Сокджин аккуратно поставил банку с кофе в шкаф, обернулся, и его обычно бесстрастное лицо смягчилось. Он не улыбнулся сразу, сначала просто посмотрел на эльфа оценивающе, как бы решая, сколько правды тот может вынести, лишь потом мягкая улыбка легла на его губы. — Тэхён не приказывает таких вещей. Он мог сказать «проследи, чтобы он не умер». И на этом всё. Но… — Сокджин вздохнул, прислонившись к столешнице. — Он смотрит на тебя не как на задачу, Чонгук. Он смотрит… как на чудо, которое он чуть не упустил. А я… я давно решил, что его чудеса стоит беречь. Даже если они шумные, пугливые и не умеют правильно чистить картошку. — В его голосе прозвучала тёплая, почти отеческая нотка. — Он дал мне шанс, когда весь мир видел только «полукровку». Дом. Цель. Так что теперь его дом — мой дом. Его цели — мои цели. А его… эльф, — он позволил себе легкую усмешку, — значит, и под моей защитой. Без всяких приказов. Я рядом с ним уже триста лет, и не было и дня, чтобы я не благодарил судьбу за это, — его голос чуть сник. — Мало кто из рас задумывается о том, что становится с полукровками, обычно их просто уничтожают. Знаешь, это как с волкособами, они больше, мощнее, но в полевых условиях — не жильцы. Любой волк посчитает его поведение психопатией и разорвет мгновенно. Волкособы не понимают сути, языка тела, и базовые инстинкты извращены. Так и с нами, мы тупиковая ветвь, людская кровь во мне лишила меня нужной менталки, и когда я съехал с катушек в двадцать лет, моя мать вышла на Тэхёна и попросила меня прикончить. Обычно он так и делал, но меня почему-то забрал. Отмудохал, конечно, так, что мама не горюй, но я вернулся в сознание, и меня долго и упорно учили быть образцовым вампиром. Педагог он так себе, но удар поставлен отлично, информация запоминается быстро. Эта ночь подарила ещё одно откровение. В гостиной, при тусклом свете настольной лампы, Пузик снова принялся за свой перформанс. Тук. Скрип. Хруст. Сокджин, сидевший с планшетом, вздрогнул и потер виски. И тогда воздух рядом с ним словно сжался, замерцал, как воздух над асфальтом в жару. И с тихим, пушистым ш-ш-ш на спинку дивана опустился совёнок. Совсем крошечный, размером с кулак, весь в мягких серо-коричневых пёрышках, с двумя смешными кисточками на ушах и огромными, круглыми глазами цвета тёмного янтаря, в которых отражался весь свет комнаты. Все замерли. Даже Пузик прекратил стучать, уронив ракушку. Он насторожился — уши прижаты, нос дрожал, улавливая новый запах. Сокджин замер, потом медленно, очень осторожно поднес руку. Совёнок перебрался к нему на палец, цепляясь крошечными, но удивительно цепкими коготками. — Все… знакомьтесь. Это Нойз, — голос Сокджина звучал непривычно тихо, с оттенком неловкой нежности. — Мой фамильяр. Он… нечасто материализуется. Для этого нужно много сил, а у меня, из-за крови… ну, вы понимаете. Но иногда он настаивает. Особенно когда… слишком шумно и сил терпеть это не остается. Нойз повертел головой на 180 градусов, осматривая комнату. Его взгляд упал на Пузика. Выдра издала сдавленный, восторженный писк и рванула с места, явно решив, что это новая игрушка или, что ещё лучше, новый друг. Она помчалась к дивану. Нойз не улетел. Он нахохлился, распушив все свои пёрышки так, что стал похож на мохнатый шарик, и издал самое грозное, на что был способен: тихое, но старательное «У-ух! Ухууу!». Звук был таким трогательным и неубедительным, что даже Тэхён, стоявший в дверях кабинета, почувствовал, как что-то в его груди странно сжимается. Пузик, не сбавляя скорости, подскочил к самому дивану и, встав на задние лапки, протянул Нойзу свою лучшую, уже обгрызанную ракушку, щебеча что-то на своём языке. Корица, наблюдавшая за этой сценой из своего излюбленного места под радиатором, медленно закрыла глаза. Её мощные челюсти сомкнулись, а хвост дёрнулся один раз, как у кошки, которую раздражает муха. Вид у неё был такой, будто она созерцает полный крах всех законов мироздания. Юнги, вышедший из кабинета следом за Тэхёном, фыркнул, скрестив руки на груди. — Ну вот и полный комплект. Разбираем по списку, — он ткнул пальцем в сторону кухни, откуда снова доносился очередной тук-хруст. — Демон-разрушитель с молоточком у выдренка. — Палец переместился на диван, где Бублик, его собственный кот, вальяжно вылизывал лапу, игнорируя вселенную вокруг. — Ленивый комок пофигизма у меня. — Затем жест указал на совёнка Нойза, сидевшего на пальце у Сокджина. — Летающий пушистый шарик наивности у полукровки. И, наконец, — его взгляд скользнул в угол, где Корица смотрела в стену с выражением величайшей скорби, — живое воплощение апокалипсиса в виде ящерицы, которая явно жалеет, что не вымерла вместе с динозаврами. Цикл завершён. Осталось только, чтобы у тебя, Тэ, совесть проснулась, но на это, я думаю, не хватит даже магии. — стало понятно, что мужчины вернулись к какой-то своей теме, которую обсуждали за закрытыми дверями. — Моя совесть, как и мой паразит, — сухо парировал Тэхён, не отрывая взгляда от сцены, где Сокджин осторожно гладил Нойза по спинке, — прекрасно себя чувствует в состоянии перманентного разочарования. И она, кстати, в данный момент предпочла бы, чтобы все вы, включая ваших духовных животных, исчезли в немой, тёмной бездне. Увы... не судьба. Но в его строгой позе, в том, как он стоял, прислонившись к косяку, не было настоящей злобы. Было… наблюдение. Признание. Его взгляд скользнул с совёнка на Сокджина. Он видел, как его верный помощник, всегда такой сдержанный и профессиональный, смотрел на своё маленькое, слабое воплощение души с такой беззащитной гордостью и нежностью, что это было почти болезненно искренне. Он видел, как Чонгук, забыв про свою обычную осторожность, присел на корточки рядом с диваном, его чёрные глаза сияли от неподдельного восхищения перед крошечной птичкой, пытавшейся казаться грозной. Тэхён прошёл дальше в комнату и сел в кресло. И тогда Чонгук сделал нечто, что заставило время в комнате замедлиться. Он встал и подошёл к Тэхёну. Не с опаской, а с каким-то внутренним решением, словно полностью решил перестать бояться. Он сел на широкий подлокотник кресла рядом с ним, всё ещё глядя на Нойза. — Он такой… смелый, — тихо сказал Чонгук. — Такой маленький. Просит, чтобы его оставили в покое. По-своему. — Да, — голос Тэхёна прозвучал низко, почти шепотом, только для него. — Иногда такая смелость… самая чистая. Ей нечего терять, кроме самой себя. Он почувствовал лёгкое движение рядом. Чонгук чуть наклонился, чтобы лучше видеть. Прядь его белых, мягких волос упала на лоб, почти касаясь ресниц. Движение было почти рефлекторным. Тэхён медленно, давая эльфу все шансы отпрянуть, поднял руку. Он не схватил, не погладил. Он просто кончиками пальцев, с непривычной для этих сильных пальцев нежностью, поддел эту прядь и отвёл её за ухо Чонгука. Его кожа была тёплой, почти горячей после прохладных волос. Чонгук замер. Он не дёрнулся, не отшатнулся. Он просто перестал дышать на секунду. Потом глубоко вдохнул, и по его щекам, шее, кончикам ушей разлился лёгкий, смущённый румянец, видимый только при таком близком расстоянии. Он не посмотрел на Тэхёна. Но его губы, чуть приоткрытые от удивления, дрогнули и сложились в крошечную, растерянную, но безошибочно счастливую улыбку. В этот самый момент с кухни донёсся новый, яростный залп. ТУК-ТУК-ТУК-СКР-ХРУСТ! Пузик, видимо, решив, что внимание общества ускользает, вернулся к главному делу своей жизни с удвоенной энергией. Тэхён вздохнул. Дёргающееся веко напомнило о себе с новой силой. Но раздражение, поднимавшееся волной, было уже другим. Оно не было ледяным, всесокрушающим. Оно было… бытовым. Знакомым. Почти родным. Оно смешивалось с тёплым, сладковатым ощущением от только что случившегося контакта, создавая странный, новый коктейль эмоций. — Завтра, — произнёс он твёрдо, но без привычной стальной ноты, глядя в пространство кухни. — Завтра мы купим ему детский набор «Юный геолог» с резиновым молоточком или постелем ковролин. Что-то с этим нужно делать. Чонгук фыркнул. Звук был негромким, сдавленным, но это был чистый и живой смешок. Смешок, который перекрыл на мгновение все стуки, все шипения, всё урчание и уханье в этом странном доме. Тэхён поймал этот звук. Он впитал его, эту вспышку беззаботной радости, и почувствовал, как древний холод где-то в самой глубине, в том месте, где он хранил свои истинные голод и усталость, отступил ещё на один, почти незаметный, но невероятно важный сантиметр. Юнги, наблюдавший эту микроскопическую драму, покачал головой и налил себе ещё вина. — Боги, — пробормотал он себе под нос, поднимая бокал в тосте за ничего не подозревающих участников сцены. — Он учится. Конец света, определённо, будет тихим, скучным и начнётся со звука разбиваемых ракушек. И, чёрт побери, я, кажется, заплачу от умиления, если это продолжится.