Ледяной цветок Илтериона

После леденящего откровения Юнги о том, что Чонгук — не просто жертва, а живой ключ к могущественному артефакту, в пентхаусе воцарилась новая, более острая тишина. Но парадоксальным образом именно эта тень смертельной угрозы заставила Тэхёна и Чонгука перестать ходить по острым краям невысказанного между ними и просто жить, наслаждаясь естественной тягой друг к другу. Их сближение стало осознанным решением, принятым без слов в перерывах между планированием слежки и анализом данных. Оно проходило не на фоне романтики, а на фоне простого быта — в короткие, выкраденные у тревоги моменты. Чонгук, уставший от беспомощности, попросил Сокджина научить его готовить что-то сложнее омлета и рагу. Тот без комментариев предоставил кухню и ингредиенты для эльфийской запеканки с кореньями и дикими травами. Тэхён, якобы проверяя отчеты на планшете, устроился на высоком барном стуле там же. Он не помогал, лишь изредка бросал взгляд на сосредоточенно хмурящего брови эльфа, который с маниакальной точностью следовал инструкциям. Когда Чонгук, пытаясь очистить упрямый корень сельдерея, чуть не порезал палец, Тэхён появился рядом в мгновение ока, отнял нож и закончил чистку одним плавным движением. Их пальцы соприкоснулись на рукояти. — Осторожнее, — сказал он. Голос был низким и очень близким. — Твоя кровь слишком ценна, чтобы проливать её без повода. Чонгук не отдернул руку. — А ты умеешь готовить? — За две тысячи лет можно научиться чему угодно. Но сейчас мне больше нравится смотреть, как это делаешь ты. Ужин вышел немного пересоленным, но съедобным. И это было не важно. Важно было, что они ели его вместе, за одним столом. Пузик воровал кусочки моркови прямо с тарелки Тэхёна, и тот делал вид, что не замечает. Юнги следующим же вечером притащил коллекцию старых нелепых человеческих фильмов ужасов про вампиров. — Для культурного обмена и снятия напряжения, — заявил он. — Посмотрим, как вашу расу истребляют, Тэ. Смотрели втроём: Юнги, Чонгук и Тэхён. Последний комментировал каждую сцену с убийственным сарказмом: — Плащ? Серьёзно? Это же ходячая метла для пыли. Чонгук смеялся, забывая о страхе, и постепенно придвинулся на диване так близко, что его плечо коснулось плеча Тэхёна. А когда на экране особенно гротескный «вампир» зашипел на распятие, эльф инстинктивно дёрнулся и наткнулся на твёрдое предплечье вампира. Тэ не отодвинулся. Он просто положил свою руку ему на колено и оставил её там до конца фильма. Прохлада через ткань и чувство защищённости были сильнее любой страшилки. Когда экран погас, а Юнги благополучно оставил их наедине, состоялся весьма непростой разговор для обоих, но Тэхёну было слишком любопытно и он не мог сдержаться. — Я понимаю, спрашивать о таком очень глупо, зная весь контекст, но всё же. Если бы, обстоятельства не сложились так, как сложились, и я бы успел и пришел к твоим родителям просто как покровитель, был бы шанс, что ты бы принял меня и ушел со мной? Тэхён замер в ожидании ответа, а Чонгук, напротив, завозился в его руках устраиваясь удобней. — Думаю, что да. Пообщавшись с тобой пару дней, думаю, я бы осмелился на это. — Так просто? — искренне удивился древний. — Это совсем не просто, но ты вряд ли поймешь, — приуныл мальчишка. — Ну, так ты попробуй объяснить, глядишь, и до меня дойдет. И Чонгук начал свой неторопливый рассказ: — С раннего детства я не вписывался. Когда родители забирали детей из сада, они шли с высоко поднятой головой, моим же приходилось всю дорогу до дома выковыривать из моих волос еловые иголки и репейники. — Да, я помню тебя такого, ты был очарователен, —  мечтательно заулыбался Тэхён вспоминая прошлое. — Видимо, только для тебя. Ровесники считали меня слишком шумным, их родители не приветствовали дружбу со мной, и уже к школе я оказался одиночкой. А из-за моего недостойного для эльфа поведения были частые скандалы дома. В одну из таких ссор я в пылу гнева, что уже странно для нашего вида, выпалил что-то вроде: «Так может я полукровка? Или в роду были люди?» Мать тогда отпрянула как от пощечины и сказала, что я оскорбил весь наш род, ведь чистота крови и разума — самое главное для эльфов. Как ты понимаешь, такое бесследно не проходит. В школе я стал стесняться себя и того, как я чувствую этот мир. Стал закрытым. Родители радовались, думая, что всё становится на свои места. Лишь поступив в академию, я стал дышать свободнее. Видя что поток слов иссякает, Тэхён поспешил вставить свои замечания: — Твои родители не совсем были правы, ну, в чистоте крови. Это не такая уж и редкость, когда эльф вступает в отношения с другими расами. Это вампирам и оборотням сложнее, так как мы хищники, и многое в нас продиктовано инстинктами, ваши же полукровки редко бывают опасны. — Что? Ты встречал таких? — глаза Чонгука стали похожи на два круглых блюдца. — Конечно, и ты скоро встретишь, если парень Юнги узнает, что он флиртовал с профессоршей. — Ты сейчас не шутишь? — А смысл? Дед Хосока — гном,— Тэхён беззаботно пожал плечами, а челюсть Гука встретилась с коленями. — Да ну, не может быть! — Чонгук не мог представить такое даже у себя в голове. — Еще как может, — щелкнул по носу Гука вампир. — Шикарный мужик. Готовит у себя дома такой алкоголь, что с ног собьёт даже вампира. А матом как ругается — м-мм, заслушаешься: час тебя может по матери поносить, и ни разу не повторится. Да и внешностью не обделён — статный для гнома, а в руках столько силы, как в кузнечном молоте. Хосоку от деда досталась только жажда наживы. Так что вот — сразу два мифа я развеял. Не для всех эльфов кровь на первом месте, для некоторых важны чувства. Ну и то, что эльфы не стремятся к власти и деньгам. Этот эльф очень даже стремится, и у него неплохо выходит. Поняв, что сказал достаточно, и эльфу необходимо обдумать услышанное, он тихо встал, не отпуская руки парня, и утянул его с собой  спальню. Чонгук, как показала практика, прекрасно высыпался в одеяле и прохладных руках вампира. Однажды вечером Тэхён принёс из своего личного хранилища небольшой старинный кожаный футляр. Внутри лежали несколько тонких свитков из обработанной шкуры и деревянные таблички с выжженными рунами. — Это мои записи, — сказал он Чонгуку, который смотрел с благоговейным любопытством. — Дневники. Отрывки. То, что я счёл нужным сохранить в материальном виде, а не только в памяти. Он развернул один свиток. Там был не текст, а изысканный тонкий рисунок — вид на долину с горной рекой, которой давно не существовало. — Ты это нарисовал? — прошептал Чонгук. — Да. Когда-то. Чтобы не забыть, как свет падал на те скалы в определённый час. — Тэхён достал деревянную табличку. На ней были выцарапаны не руны, а ноты какой-то мелодии. — А это… песня, которую пела одна эльфийка у костра. Её голос был похож на звон льда. Я записал, чтобы всегда помнить. Чонгук смотрел на эти артефакты — не могущественные реликвии, а личные хрупкие воспоминания древнего существа. Его сердце сжалось. — Ты записываешь… красивые вещи, — сказал он. — А ужасное? Войны? Потери? — Оно и так не забывается, — тихо ответил Тэхён. — А красота… она хрупка. Её нужно беречь. Как драгоценность. Или как редкий цветок. Они сидели в тишине гостиной. Чонгук смотрел на профиль Тэхёна, освещённый настольной лампой. В этом могущественном страшном существе жил художник, хронист, тоскующий по ускользающей красоте. — А ты… добавишь что-то сюда? Про… настоящее? — спросил он, почти не дыша. Тэхен повернул к нему голову. Его взгляд был нежным и печальным. — Я уже начал. С того момента, как вошёл в подвал и увидел тебя. Ты был самым красивым и самым разбитым сокровищем из всех, что я когда-либо находил. И самым смелым решением было не спрятать, а починить. Слова повисли в воздухе, наполненные значением. Чонгук почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он встал и сделал шаг вперёд, в пространство между креслом Тэхёна и журнальным столиком. — Я не хочу быть просто записью в твоём дневнике, — прошептал он. — И не твоим сломанным сокровищем. — А кем же? — голос Тэхена стал тише, глубже. — Чем-то живым и постоянным. Здесь. С тобой. И Чонгук, повинуясь порыву сильнее страха и рассудка, наклонился и прикоснулся губами к уголку рта Тэхёна. Это было неловко, робко, невинно. Он не знал, что делает, просто хотел стереть невидимую грань, превратить это тягучее напряжение в нечто реальное. Но всё ещё было страшно. Тот поцелуй на балконе не шел из головы. И его хотелось повторить. Не один и не два раза... Вампир замер. Века опыта, горы пережитого... но ничего не могло подготовить его к этой трепетной тёплой нежности, исходящей от того, кого он должен был оберегать. Тэхен не оттолкнул. Он позволил прикосновению случиться, ощутив, как по его холодной древней сущности пробежала волна чего-то ослепительно яркого. Когда Чонгук, сгорая от стыда, попытался отпрянуть, Тэхён мягко положил ладонь ему на затылок, удерживая. — Не спеши. Куда ты вновь пытаешься сбежать? — его шёпот был похож на шелест старых страниц. — Если уж начал… делай как следует. И Тэхён ответил на поцелуй. Нежно, но уверенно ведя и направляя. Это был поцелуй не страсти, а признания. Обещания. Он длился дольше, чем прошлый, был глубже. Тэхён кончиком языка провёл между губ Чонгука, прося, чтобы его впустили, и тот поддался, и поцелуй стал влажным и жарким. Тэхён то посасывал этот юркий и любопытный язычок, то ласкал губы его владельца. Когда они разъединились, Чонгук был пунцово-красен, дышал прерывисто, но в его чёрных глазах светилось не испуганное изумление, а тихая, сияющая радость. — Договорились? — хрипло спросил Тэхён, не отпуская его. Чонгук кивнул, не в силах выговорить ни слова. Договорились. Пока их личный мир обретал новые измерения, мир внешний требовал действий. Виктор, распорядитель аукциона, был очередным звеном и источником информации и его нужно было сломать. Операция была спланирована с военной точностью. Выследили, подкараулили в слепой зоне его маршрута, взяли молча и быстро, окутав мороком. Он сам добровольно сел в машину к своим похитителям. Заброшенный склад на окраине стал местом суда. Допрос начался стандартно: угрозы, холодный расчёт, демонстрация силы. Тэхён был воплощением ледяной безличной ярости. Юнги — его саркастичным и безжалостным эхом. Но Виктор, не единожды побывавший в подобных ситуациях, держался удивительно стойко. Страх перед местью Гильдии Ночных Теней был сильнее сиюминутного страха смерти. — Я ничего не знаю! Принесли товар, я продал! Всё по теневым правилам! — твердил он. Пот стекал по его вискам. Час уговоров и угроз не дал результата. Тэхён отступил, обменявшись взглядом с Юнги. В его глазах вспыхнуло что-то почти весёлое, леденящее душу. — Классика не работает. Время для нетрадиционных методов. Вызывай специалиста. Юнги вышел и вернулся с Сокджином, который нёс переноску. Из неё доносилось возбуждённое, нетерпеливое щебетание. — Что… что это?» — прохрипел Виктор, глаза почти выкатились из орбит. — Наш уникальный метод допроса, — пояснил Юнги. — Акустико-гастрономический. Мы устали. Идём пить чай. Вы останетесь наедине с артистом. Они вышли, оставив привязанного к стулу Виктора одного в центре ярко освещённой бетонной коробки. Тишина длилась ровно до щелчка замка переноски. На пол выпрыгнул Пузик. Он обнюхал воздух, уловил знакомые запахи страха, бетона и…моллюсков, Сокджин заранее оставил целый мешок этих сокровищ. Щебет стал торжествующим. Выбрав самое «сценичное» место — прямо перед стулом пленника, — он уселся, зажал первую ракушку и начал свой священный ритуал. ТУК. Виктор вздрогнул. Тук-тук-скр-иип… ХРУСТ! Звук в акустически мёртвой пустой комнате был оглушительным, чётким и неумолимым. Пузик работал методично, с упоением истинного гурмана и перфекциониста. Разбил, съел, аккуратно отложил скорлупки, принялся за следующую. Прошло полчаса. Потом час. Психическая атака была совершенной. Это не была боль, не была прямая угроза. Это была пытка абсурдом, монотонностью и полной потерей контроля. Каждый раз, когда нервная система Виктора почти привыкала к ритму, раздавался новый особенно громкий хруст или довольный щебет. Его разум, зажатый в тисках страха и неподвижности, начал трещать по швам. Через четыре часа, когда Пузик с энтузиазмом принялся за предпоследнюю ракушку, дверь открылась. Вошёл Тэхен с новым мешком. Он оценивающе посмотрел на посеревшее, подёргивающееся лицо Виктора, на мокрый от пота воротник, на безумный блеск в глазах. — Ну что? Готов к конструктивному диалогу? Или вдохновитель продолжит концерт? У него — Тэхён кивнул на выдру — ещё целый мешок в запасе. Он может играть так днями. У него много энтузиазма и мало нервной системы. Виктор сломался. Не с рыданиями, а с тихим, надрывным стоном, из которого посыпались слова. — Женщина… Ко мне после вышла женщина… Интересовалась, кто купил… Хотела контакты, запись с камер, но мы же подписывали с вами пункт о неразглашении. А она с каждым днем предлагала все больше… Договорились о встрече… — Детали, — мягко потребовал Тэхён. — Все. — Через три дня… Кафе «Старый Свет»… В полдень… У неё будет… красный шарф на сумке… Она должна была передать вторую часть оплаты… За информацию… Тэхён кивнул Юнги, который снимал всё на скрытую камеру. Доказательства были. — И… и что теперь? — выдохнул Виктор, в его голосе звучала крошечная надежда. — Теперь мы идем готовиться, — Тэ повернулся к выходу. — А ты… останешься здесь. На попечении нашего маэстро. Для закрепления пройденного материала. Не волнуйся, он сыт. Он просто… ценит ритуал. И компанию. Дверь закрылась. Последнее, что услышал Виктор, прежде чем погрузиться в новый виток акустического ада, был довольный щебет Пузика, который, закончив с едой, начал сортировать осколки ракушек по размеру, аккуратно постукивая ими друг о друга. Тук-тук-тук. В пентхаусе Чонгук не спал. Он сидел в гостиной, обняв колени, смотрел на спящего Бублика и думал о том, как резко изменилась его жизнь. Когда дверь открылась и вошли Тэхён с Юнги, он вздрогнул и поднял встревоженный взгляд. —Всё хорошо? — спросил он, его взгляд скользнул по их одежде, будто ища следы борьбы. —Лучше, чем ожидали, — сказал Юнги, снимая куртку. С его лица не сходила довольная ухмылка. — Твой зверёк — гений психологической войны. У нас есть время и место встречи с заказчицей. Через три дня. Облегчение на лице Чонгука сменилось новой тревогой. — А с ним? С тем вампиром? — Он жив, — холодно констатировал Тэхён. Его аура всё ещё вибрировала от напряжения допроса. Он видел, как Чонгук инстинктивно съёжился. Вампир закрыл глаза, делая глубокий, ненужный вдох, сбрасывая с себя эту кожу хищника. Когда он открыл их, выражение смягчилось, хотя тень усталости осталась. — Он будет оставаться там, пока не перестанет быть полезен. И нет, я не причинил ему физического вреда, достойного упоминания. Его собственный разум сделал всю работу. Чонгук кивнул, понимая. Этот мир был жесток, и Тэхён был его продуктом и властителем. Но он также был его стеной. — Я не боюсь того, что ты делаешь, — тихо, но чётко сказал Чонгук. — Я боюсь, что однажды окажусь там, откуда ты меня достал, но достал меня именно ты, поэтому осуждать твои поступки будет как минимум лицемерно. Эти слова, полные не детского страха, а взрослых выводов, поразили Тэхёна сильнее любого поцелуя. Он пересёк комнату и, не заботясь о присутствии Юнги, который тут же сделал вид, что полностью поглощён изучением собственных ногтей, взял Чонгука за подбородок, заставляя того смотреть ему в глаза. — Ты никогда туда не вернешься. Никогда, пока я живу, — сказал он, и каждое слово было весомо, как клятва. — Ты — мой якорь. Мой свет. Твое счастье и благополучие — залог и моей счастливой жизни. Понял? Чонгук снова кивнул, и на этот раз в его глазах стояли слёзы, но это были слёзы не слабости, а силы. Он обнял Тэхёна, прижавшись лицом к его груди, и почувствовал, как напряжённое опасное биение в нём постепенно успокаивается. — Я понял, — прошептал он в ткань его футболки. — Я с тобой. Из глубины комнаты раздался преувеличенно громкий вздох. — Боже, какой трогательный момент, — провозгласил Юнги. — Я чуть не расплакался. А теперь, если вы закончили с взаимными заверениями в вечной преданности, у меня практический вопрос: мы забираем нашего «перкуссионного гения» с ночной смены или оставляем ему возможность для утреннего сольного концерта? Мне кажется, наш гость ещё не полностью оценил тонкость его исполнительского мастерства. И несмотря на страх, несмотря на тяжесть ожидающей их через три дня встречи, Чонгук почувствовал, как по его губам расплывается улыбка. Его жизнь стала этой странной, страшной, абсурдной мозаикой из древней тьмы, саркастичного наемника и выдры, ломающей ракушки и психику. И почему-то именно эта мозаика, хрупкая и безумная, ощущалась как единственный по-настоящему прочный фундамент, который у него когда-либо был.