Где ангелы странствуют по морю

Сорренто, Италия — 1840 год

POV: Эсми

Я не в силах сосчитать, сколько полотен запечатлели величавые утёсы Сорренто, где морская пена с глухим рокотом разбивается о камень, а ветер уносит прочь воспоминания. Я сама создала не менее дюжины подобных картин, тщетно стремясь уловить неуловимое — зыбкое, призрачное дыхание моря, что манит и зовёт, словно доверяет мне свои древние тайны. У берегов Кампании нередко можно было увидеть стайки вдохновлённых юношей — живописцев, карабкающихся с мольбертами по крутым, будто высеченным из светлого мрамора, уступам. Они спешили поймать на холсте мгновение перед закатом, когда Тирренское море вспыхивает расплавленным золотом, а тени утёсов вытягиваются в бесконечность. Знай я, что здесь окажется столько людей, я бы, как всегда, отказалась от этой прихоти и не пришла бы сюда вовсе. Но в то утро я была уверена: ни одна живая душа не нарушит моего одиночества. На рассвете по побережью пронёсся неистовый шквал, оставив после себя солёные россыпи обломков. Тяжёлые, нависшие тучи заволокли небо задолго до восхода солнца, обманув жителей деревни: им чудилось, будто утро так и не наступило. Они продолжали спать, укутанные сладкими снами, в которых сияло ясное солнце, не подозревая о бурях, прошедших над их берегами. Поднимаясь по скалам, я погрузилась в глухую и священную тишину. Лишь море и ветер сопровождали меня: волны с грохотом рушились внизу, а резкие порывы всё ещё кружили в воздухе, словно отголоски недавнего буйства урагана. Этот путь был мне знаком до последнего камня — я проходила его бесчисленное множество раз. Казалось, буду идти им вечно: когда-то — ребёнком, теперь — женщиной, которой навеки суждено оставаться двадцатишестилетней. Я застыла во времени — недвижимая, как сами утёсы. Но даже камню дарована надежда — однажды рассыпаться в пыль и раствориться в пучине. Мне же не уготовано ни исчезновения, ни забвения. Я не стану прахом, пока на мне лежит проклятие крови. И потому я шла, словно мёртвая женщина — каковой, по правде, и являлась, — одинокий силуэт на крутых утёсах у самого края земли, куда в такое суетное утро не осмелилась бы ступить ни одна живая душа. Ветер делал скалы предательски опасными, но страх был мне чужд: даже если бы я сорвалась вниз, бездна не смогла бы забрать моё тело, не сумела бы удержать то, что уже давно принадлежало иной стороне бытия. Я была неуязвима. Для многих это стало бы желанным даром. Для меня же — проклятием. По мере того, как я всё ближе подходила к вершине утёса, передо мной начинала приоткрываться бескрайняя морская гладь. В это утро море бушевало — угрожающе сизое, лишённое всякого покоя, беспокойное и дикое. И всё же я тихо напевала, подстраиваясь под его тревожное звучание. Я остановилась у самого края, неподвижная, как древнее изваяние. Внизу волны обрушивались на вековые скалы, словно одержимые нимфы, ищущие гибельных объятий. Я лишь наблюдала — безмолвный свидетель их бесконечной борьбы. Я ничем не отличалась от этих волн — столь же обречённая возвращаться вновь и вновь. Как же я жаждала хотя бы одной настоящей слезы, чтобы она обожгла глаз, скатилась по щеке и оставила след! Всего одна капля, зацепившаяся за ресницы, могла бы стать такой подлинной, такой завораживающей… и, несомненно, подарила бы мне долгожданный покой. Иногда я опускала палец в лужицу морской воды, создавая себе фальшивую слезу, просто для того, чтобы почувствовать, как тёплая влага неспешно скатывается по щеке. Всё это было частью моей жалкой, маскарадной игры в человека. Я знала, что это обман. И всё же, глубоко внутри, я всегда тосковала по настоящему. Стоя на утёсе без мольберта, я чувствовала себя обнажённой — лишённой всякой защиты. Горожане, вероятно, сочли бы меня безумной: зачем приходить сюда, не желая увековечить этот вид? Но их суждения были мне безразличны. Я и впрямь была глупа — и в этом, пожалуй, заключалась единственная неподдельная часть меня. Ветер нашёптывал об этом, пока я приближалась всё ближе к краю обрыва. Босые ступни скользили по гальке и острым камням, но боль была мне неведома. Лишь одиночество ранило глубже любого камня. Моя чёрная юбка развевалась вокруг меня, как вуаль женщины в трауре. Я запрокинула голову и ждала, когда же поцелуй морской соли обожжёт мои ноздри. Аромат соли носил в себе что-то королевское — насыщенное, плодородное, опьяняющее, — сама сущность моря. Как верный друг, я ощущала его прикосновение, вкус, запах. Губы мои слегка приоткрылись, когда призрачный поцелуй моря стал глубже, поглощая мою простую душу до самого основания. Далёкое урчание грома встревожило моё сердце. Соблазнительная вспышка молнии прожгла мои кости. В тот миг мне захотелось нырнуть. Захотелось отдаться ветру — телом и душой — и вместе с ним стремительно сорваться в глубины болезненно-синей воды, погрузиться в ледяные волны. Я уже делала это прежде. Это было опасно и прекрасно — и мне снова хотелось испытать это чувство. Грозовое небо над головой одобрительно грохотало. Но я знала: будь я человеком, оно бы не подстрекало меня. Оно ведало, что я выйду из воды совершенно невредимой, скользнув на песок с вытянутыми гибкими конечностями, с длинными волосами, тёмными и насквозь промокшими. Я уверена, небу просто хотелось зрелища. Если так — я с радостью его подарю. Не раздумывая ни мгновения, я вскинула руки к небу и наклонила голову вперёд, позволяя телу вытянуться в изящную стрелу, — и ринулась навстречу взволнованному морю внизу. Падение случилось именно таким, каким я его помнила: стремительным, холодным и опьяняюще захватывающим. Брызги волн хлестнули по лицу, а затем морская пена сомкнулась вокруг моего тела, как ледяные сливки, увлекая меня за собой в своём яростном течении. Я глотала холодную солёную воду и тут же выплёвывала её обратно. Это было неприятно, но я считала, что именно этого и заслуживаю, — и повторяла действие снова и снова. Пусть это не утоляло жажды, зато насыщало моё странное, горькое удовлетворение. Мои руки неохотно начали толкать тело обратно — к каменистому подножию утёсов. Я точно знала, где удобнее всего выбраться на берег. Знала, куда плыть, когда вода движется особым образом. Знала, как перехитрить течение и одолеть ветер. Как ни одна другая женщина, я знала этот участок моря — каждый изгиб скал, каждую волну, каждый порыв ветра. Тело сковала ледяная тяжесть, лицо онемело, пока я стремительно рассекала кипучие воды. И всё же в утреннем воздухе витало что‑то необычное — нечто, что не соответствовало суровому смерчу вокруг. Среди этой тьмы я ощущала свет, среди горькой соли — сладость; нечто мягкое и хрупкое, затерявшееся в беспощадной стихии, словно забытая жемчужина, к которой тянулось естество, не ведая ни страха, ни сомнения. Как бы хорошо я ни знала эти глубины, фигура, которую я увидела тогда, уносимая вдаль парой далёких волн, оказалась для меня незнакомой. Напряжение сковало мои ноги, делая их тяжёлыми, пока я пыталась догнать таинственный силуэт, растворяющийся в густом тумане. Солёная вода обволакивала мои плечи, а клокочущее течение кружило вокруг моего платья, унося меня прочь от того, к чему я так страстно стремилась. И всё же я не сдавалась, упорно борясь с силами вод, решив наконец разгадать тайну, которую море так отчаянно пыталось скрыть от моего взгляда. То, что я обнаружила, оказалось совсем не тем, чего я ожидала. Раньше я уже находила среди этих волн множество разных вещей: пустые стеклянные бутылки, обломки плавника, несчастных морских существ… Но ни разу в жизни мне не встречался другой человек. Сегодня буря преподнесла мне совершенно неожиданный дар. Сначала я не могла поверить своим глазам. Чем ближе я подплывала к уплывающей фигуре, тем больше деталей удавалось различить. Глаза мои расширились от неверия: бледное золотое сияние оказалось волосами, округлые белые выступы — руками, а призрачные серые крылья — изорванной рубашкой моряка, слабо обвивавшей тонкие руки худощавого парнишки. При виде этой ошеломляющей картины я смело бросилась против течения, отбивая волны, что пытались меня захлестнуть. Руки выстрелили вперёд, чтобы схватить беспомощное тело, крепко прижимая его к себе на обратном пути к суше. Одной уверенной рукой я ухватилась за знакомый выступ скалы у основания утёса, с которого прыгнула. Вся моя сила ушла на то, чтобы вытащить нас обоих из воды, но движение давалось легко в порыве отчаянного стремления. Я швырнула бедного молодого моряка на гальку на мелком участке скалы, не обращая внимания на волны, что всё ещё хватали меня за щиколотки сзади. Я тащила его на берег, считая, что несу мёртвый груз на своих плечах. Но один-единственный, с трудом раздавшийся вздох открыл мне поразительную правду: мальчик, лежавший теперь в тени моего силуэта, был жив. Наполнившись странной энергией, которой, как я думала, никогда больше не овладею, я впала в панику и начала сильно нажимать руками на грудь мальчика, пытаясь вытолкнуть воду из его лёгких. Вскоре я вспомнила, что моя сила может быть опасна для этого хрупкого человека, и, силой воли, смягчила интенсивность своих нажатий. Глаза мои расширились, когда нежные синие губы мальчика приоткрылись, выплёвывая маленький фонтан проглоченной морской воды. Я отскочила назад, поражённая, наблюдая, как он несколько мгновений кашлял, судорожно глотая воздух, что возвращал ему жизнь… затем он обрушился на песок, словно разорванная тряпичная кукла. Единственное движение в его теле исходило от слабой, но настойчивой груди, которая поднималась и опускалась в ровном темпе, и каждый вдох звучал для моих ушей всё чудеснее. Я осторожно приблизилась к его спящему телу, с восхищением наблюдая, как зелёные пряди морской травы танцевали вокруг него на его постели из влажного песка и гальки. Он выглядел таким неподвижным и умиротворённым, несмотря на вой ветра, что требовал, чтобы он проснулся. Он не шевельнулся, а я была пленена им. Для моих голодных глаз он был словно произведение искусства. Я хотела только одного — рассматривать его, деталь за деталью, часами. Он оставался для меня полной загадкой, этот мальчик, которого я спасла из жестоких объятий Тирренского моря. Его лицо было бледным, как и всё тело. На волнах он казался белее снега, но теперь, когда воздух наполнил его лёгкие, на лице вновь появился лёгкий румянец. В нём всё ещё чувствовалась хрупкая нежность; округлость щёк выдавала юность… но ей противостоял удивительно решительный подбородок, обещавший более выраженные черты в будущем. Над этим ангельским лицом хаотично развивались светлые волосы. Вода придала им тусклый оттенок золота, но теперь, по мере высыхания, они постепенно принимали цвет чистого, мутного солнечного света. Каждый волосок словно противился ветру, падая на глаза, чтобы затем быть оттеснённым в сторону. Во всём нём было что-то… подростково свежее. Ему едва могло быть больше шестнадцати лет. Я тихо улыбнулась своему удивительному открытию, поражённая тем, что ни разу до сих пор не испытывала соблазна к его крови. Он был так близок к смерти, что мои инстинкты пересилили меня: я стремилась спасти его, а не выпить кровь, которая в любом случае пропала бы зря. Это было неестественно. Я ни в коем случае не была против соблазна человеческой крови. Почти каждый день я пила её, чтобы поддерживать своё здоровье. Меня создали такой — обречённой утолять жажду в невинных жилах, подобных жилам этого мальчика. И чем отчётливее я признавала эти мысли, тем сильнее разрасталось искушение. Пока я смотрела на его кукольное личико, я постепенно, шаг за шагом, теряла самообладание. Я наблюдала, как румянец на его щеках разгорался с каждым его вдохом, становясь все более живым… Все более и более идеальным объектом для моего созерцания. Его кровь была… опьяняющей. Даже ослепляющей. Я не могла понять, как прежде не почувствовала этого — как позволила себе пройти мимо столь явного чуда. В этом мальчике она была иной, чем любая кровь, что я знала раньше: гуще, слаще, насыщеннее. Я представляла, как она касается моего языка, как тёплой волной скользит в горло, как растворяется во мне, наполняя не только тело, но и душу. Это желание отзывалось во мне гулом, от которого желудок сводило в спазм. И всё же… Я сопротивлялась. Я слышала, как бьётся его сердце — удар за мучительным ударом, и каждый из них отдавался в моих ушах, словно топот диких коней, настигающих меня позади. Я висела на грани — ещё миг, и меня бы смяли, растоптали, — но я не двинулась с места. Я лишь слушала. Пристально вглядывалась в его спокойное, сладко спящее лицо и, преодолевая себя, позволила руке осторожно двинуться вперёд — скользнуть по его груди и подняться к подбородку. Под бледной кожей ощущались хрупкие кости, а линия челюсти — неожиданно чёткая, взрослая — странно не сочеталась с остальной юностью его лица. Мои неуверенные руки дрогнули, коснувшись тёмно-русых ресниц; я бережно смахнула с бледной кожи крупинки соли и следы водорослей, оставленные морем. «Кто ты?» — прошептала я вслух спящей жертве, зная, что он не услышит и не ответит. Мне необходимо было знать, откуда он пришёл, куда направлялся, каким образом оказался брошенным на волю Тирренского моря — да ещё и в самый разгар шторма, худшего, на моей памяти, за весь сезон. Именно эта потребность — понять и узнать — удерживала меня от желания выпить его до последней капли. Словно знак свыше, мальчик наконец пошевелился, выходя из забытья. Меня пробрала дрожь от предвкушения, когда его глаза медленно открылись, и он впервые увидел мое лицо. В резком контрасте с его мертвенной бледностью глаза у него были удивительно живые, полные ясного, глубокого голубого цвета. Но в них колыхался страх, тревожный и туманный, словно измученное море, охваченное циклоном. Мне очень хотелось прогнать этот страх нежным прикосновением руки. Я знала, что оно будет ощущаться как лед на его и без того замерзшей коже, но иного утешения я не могла ему предложить. Я осторожно приложила ладонь к его липкой щеке, почувствовала, как кровь прилила к коже, увидела, как краснеет его лицо. И в тот же миг дикая часть меня возжелала разорвать эту щёку зубами, добраться до ароматной крови, вытянуть её из его вен… Но я снова сдержалась. И то, что я устояла, было настоящим чудом. Это место идеально подходило для убийства: ни единого свидетеля, способного увидеть меня такой, какая я есть на самом деле, — и мальчик, едва державшийся за жизнь. Я могла забрать её без труда, без сопротивления, без последствий. Я могла бы убить его так легко. Но я этого не сделала. Да, это и вправду было чудо. — Теперь ты в безопасности, — прошептала я, пробиваясь сквозь завывающий ветер. Глаза мальчика заблестели, сердце застучало, как боевой барабан, и в этот миг мне показалось, что он действительно понимает меня. Его взгляд едва заметно переместился с одного места на другое, словно он искал на моем лице знаки того, что я достойна его доверия. Когда его глаза наконец вернулись ко мне, что-то в его взгляде успокоилось; холод в его синем огне, казалось, наконец растаял. Щека притянулась к моему прикосновению, несмотря на холод моей кожи, а усталые глаза смотрели на меня с бесконечной благодарностью. Доверился ли он мне из-за моих слов или лишь из-за заботливого прикосновения — я не знала. Он, возможно, не понимал итальянский. Возможно, был даже немым. Но это не имело значения. Я видела это в его необузданных глазах — голубых, таких мучительно открытых и чистых. Я пощадила его жизнь, хотя могла бы забрать её так легко, и казалось, он это понимал. Между нашими душами возникла едва заметная, но непреодолимая связь, и мы не могли отвести взгляд друг от друга. Он был самым прекрасным человеком, которого мне довелось встретить за восемьдесят четыре года моей жизни. И он был первым, кого я когда-либо держала на руках.

***

Вскоре после этого я услышала голоса рыбаков на утёсах. Они говорили о том, каким страшным был шторм, и о том, что волны наверняка выбросили на прибрежные скалы немало добычи. То, что они обнаружили, достигнув дна, было сокровищем иного рода, но всё же сокровищем. С болью в сердце я заставила себя спрятаться и слушать, как они подобрали моего бедного мальчика-моряка и отвезли его обратно в свою деревню, гадая, как и когда он упал за борт с проходящего мимо корабля. Лишь убедившись, что они скрылись из виду, я вышла из своего убежища и снова встала у кромки моря — одинокая фигура в тёмном платье, глядящая на волны с бесконечным, неутихающим желанием снова спрыгнуть.