Где ангелы странствуют по морю

POV: Эсми

Я всегда верила, что ничто в этом мире не происходит без причины. Моя человеческая жизнь представляла собой сущий ад; и всё же, оглядываясь сквозь дымку прожитых лет, я способна различить редкие отблески благодати — те немногие благословения, что тогда скрывались от моего смертного взора. Однажды я вступила в брак — летом 1780 года, всего за два года до моего обращения. Чарльз Эвенсон, состоятельный англичанин, сулил мне жизнь, утопающую в роскоши и внешнем блеске. Я же в ту пору оставалась молода и ослепительно наивна, с сердцем, истощённым желанием стать чьим-то центром, чьей-то необходимостью. Меня пленил не столько сам мужчина, сколько призрак брака — его торжественное обещание принадлежности и покоя; именно этот призрак и склонил меня принять его руку и сердце. С оттенком стыда я и поныне ношу его фамилию: тот человек был далёк от всякого благородства, каким его представлял свет. Впрочем, и я сама тогда не была образцом добродетели — скорее девушкой, ищущей оправдания своим желаниям. В ночь моего обращения мы с Чарльзом пребывали в Пизе. Пренебрегая волей мужа, я позволила зову судьбы увлечь себя: последовала за цыганкой, мелькнувшей в уличном сумраке, и взмолилась, чтобы она приоткрыла для меня завесу грядущего. Тогда во мне сплелись безрассудство и болезненный романтизм, а также наивная вера в запретное — в то, что белая магия способна переписать предначертанное и обменять одну долю на другую, не требуя платы. Дар, доставшийся мне, оказался совсем не тем, чего я ожидала. И всё же, по прихоти судьбы, я получила именно то, о чём просила. Я простилась со своей смертной жизнью — и обрела бессмертие. Первый рассвет, увиденный мною в Пизе, открылся моему взору уже глазами вампира. Чарльз разослал городскую стражу по переулкам и площадям в поисках своей жены, но тени Пизы оказались благосклоннее ко мне, чем к нему. Прежде чем он успел бежать обратно на родину, я сама нанесла ему визит. Покойный мистер Эвенсон стал моей первой жертвой. И по сей день я ловлю себя на греховной мысли: из всех, кого мне довелось вкусить, он остался самым приятным. Казалось, судьба моя была предрешена в тот самый миг, когда цыганка-вампир распахнула передо мной врата своего мира. Она повела меня к Вольтури — великим мужчинам и женщинам, державшим власть над нашим родом, словно корону на головах королей. Мне дозволили остаться среди них на правах равной, и за их гостеприимство и близость я до сих пор храню чувство благоговейной благодарности. Но им не потребовалось много времени, чтобы разглядеть истину: в самой глубине души я оставалась неудовлетворённой своей участью. Они знали — мне хотелось большего, чем вечность, подаренная из милости. Вскоре я пресытилась жизнью, что была мне дарована, словно запретный плод, утративший вкус. Беспокойство и древняя усталость терзали меня, не зная пощады. Со временем за мной закрепилось имя «Тёмная» — та, что скиталась по Вольтерре и её окрестным землям без цели и направления, ведомая лишь глухим зовом пустоты. Я была подобна бесплотному духу, несущемуся по ветру, — существу, ищущему измерение, реальность которого сама едва ли могла подтвердить… до того самого дня, когда я сделала шаг в никуда — и вернулась на берег уже не одна, но вместе с ним. Тот безымянный белокурый моряк стал моей погибелью — и моим дерзким откровением. Его глубокие, небесно-голубые глаза коснулись моей сущности: они лишили меня прежней силы, но взамен пробудили совесть, о существовании которой я прежде и не догадывалась. Годы, прошедшие с того мига, когда я вынесла его из волн на берег, так и не развеяли этого чарующего проклятия. С той поры я больше не могла встретить человеческий взгляд, не почувствовав, как алая кровь тянется по моим губам, а душа — к нему. И если когда-то во мне и было сердце, оно молчало и спало, не зная жара и трепета. Лишь теперь оно научилось пылать — мучительно, так, как пылают только те, кому суждено сгореть. Остальные были потрясены тем, во что я превратилась. Прежде им никогда не приходилось во мне разочаровываться — да и повода для этого не существовало. Теперь же я стала угрозой их тайне, живым нарушением законов нашего рода, ходячей аномалией. И всё же я обладала силой, которой они были лишены, и каждый раз убеждалась, что в глубине естества они завидовали мне. Мне было даровано умение жить среди людей, растворяться среди них, оставаясь незамеченной. После того как я изменила свою диету, мои глаза обрели тёплый янтарный оттенок — правдоподобный, человеческий взгляд, которым я могла без страха встречаться с глазами смертных. Мне доводилось слышать и о других вампирах, избравших подобный путь. Я допускала, что такая жизнь возможна, но была слишком недоверчива, чтобы верить, будто подобная перемена способна принести мне утешение. И, разумеется, так оно и оказалось. Первые два года, проведённые на одной лишь крови животных, были для меня особенно мучительны. Я срывалась вновь и вновь — более десятка раз в месяц; стоило лишь уловить аромат особенно сладкой человеческой крови, как я с ужасом осознавала собственное бессилие. И всё же моя решимость рождалась не из чистоты совести, но из гордости — упрямой, болезненной, не позволявшей мне отступить. Мальчик, которого я вытащила из морской пучины, лишь разжёг во мне стремление пойти на эту перемену. Я довела начатое до конца лишь потому, что все они были убеждены в моём провале. Я должна была доказать им, что я — не неудачница. И именно это я и сделала. Спустя семь лет я по-прежнему с завидным усердием следовала своему новому образу жизни. С каждым месяцем надежда крепла: мне всё чаще удавалось сдерживать свои клыки вдали от людей. Я не была совершенна и понимала, как поверхностно было бы полагать, что когда-нибудь стану таковой. И всё же я достигла того, к чему стремилась. Признаюсь, мне приятно было видеть в зеркальном отражении мерцающий золотой свет своих глаз. Мне доставляли радость редкие беседы с простыми прохожими на улицах Рима. Меня пленял сам вызов, скрытый в моём существовании. Но больше всего мне нравилось быть иной — отличной от всех, кто принадлежал моему роду. Я не могла не упиваться ощущением собственной силы там, где прочие оказывались слабы.

***

POV: Карлайл

На протяжении столетий философы тщетно стремились постичь и облечь в слова бесчисленные последствия влияния одержимости на человеческую натуру, но все их усилия оказались тщетными. Мне потребовалась менее чем половина собственной жизни, чтобы превзойти все их самые дерзкие попытки осмысления. С того самого дня, как она вытащила меня из морских глубин, я оказался пленником её чар. Какая же это была удача — быть спасенным ею в самый расцвет моей юности. До того дня я не знал, что значит ощущать власть женщины. С кем же можно было бы сравнить чарующее великолепие этой таинственной морской девы, что привела меня к скалистым берегам Италии? Я был одержим. Годы, что сопровождали меня во взрослую жизнь, обернулись вихрем глубоких эмоциональных потрясений. Помимо обязанностей, возложенных на меня в церкви моего отца, я жил в тайном смятении, терзаемый неразрешённым вопросом собственного спасения. Меня воспитали порядочным джентльменом, и я знал: за это следует платить — долгом, верностью, жертвой. Женщина, спасшая мне жизнь, по всем меркам заслуживала моей безмерной благодарности. Но благодарности оказалось слишком мало. Совсем недостаточно. То, что пробудилось во мне, требовало не расплаты, а посвящения — полного, без остатка, даже если цена за него должна была оказаться моей душой. Я искал каждую книгу о русалках, нимфах, сиренах — обо всех морских легендах. Каждое новое открытие лишь разжигало мою страсть разгадать её тайну раз и навсегда. Бывали ночи, когда я самостоятельно лишал себя сна, поглощая ещё десяток томов мифов о римских морских богинях, будто надеясь в их словах найти след её присутствия. Бывали ночи, когда я просыпался в жарком поту, и простыни моей постели превращались в волны, готовые поглотить меня, а каждый вдох становился отчаянной попыткой удержать воздух, который мог бы спасти мне жизнь. Я видел её лицо во сне — лишь сияющее, эфемерное воспоминание о той ослепительной красоте, что мелькала перед пробуждением, как отражение луны на воде. Я мечтал провести пальцами по её струящимся волосам, коснуться фарфоровой щеки так же бережно, как она однажды прикасалась к моей. Каждое пробуждение приносило мне одновременно и облегчение, и тоску, но никогда не мог отпустить полностью. Мой отец был в ужасе от моего поведения. Я разочаровал его с того самого дня, как он застал меня на пороге нашего дома в Англии, с запахом соррентийского рыбацкого эля на одежде, бормочущего бессвязные извинения за мои плохие навыки управления судном. Он всегда знал, что море мне не предназначено. И все же в день своего шестнадцатилетия я бросил ему вызов, отправившись в собственное приключение в качестве безбилетного пассажира на проплывающем мимо рыболовном судне. Я был городским беглецом, сыном мятежного священника, чье возвращение больше праздновали прихожане, чем сам священник. Это был не первый мой побег из дома, но, безусловно, последний. Отец позаботился об этом. Шли годы, и моя потребность в путешествиях становилась все сильнее, вопреки воле отца. С каждым его требованием я чувствовал, как моя душа медленно разрывается на части. Я знал, что должен вырваться из его властных рук. Мои плечи начали болеть от тяжести всего, чего он от меня ожидал. Мне нужна была свобода. Я не был создан для того, чтобы идти по его стопам, став священником. Эта жизнь была слишком замкнутой, слишком строгой. Мое сердце было необузданным — даже отец не смог этого отрицать. Мое лицо, возможно, и было для него зеркалом, но своё сердце я унаследовал от матери. В двадцать один год я поставил точку. На этот раз мне не пришлось хвататься за проходящий корабль, чтобы уйти: я, наконец, получил благословение отца. Старик устал от моих фантастических рассказов, от моих непозволительно страстных идей о жизни, людях и Боге. Я не отвергал всё, чему учился как учёный, но не принимал традиции так бездумно, как другие молодые люди вокруг меня. Мой разум был открыт, словно необъятное синее море, и я стремился наполнить его существами из глубин. Я знал, что у отца были тайные надежды на мои странствия. Он надеялся, что в своих беспокойных путешествиях по Европе я изнурю себя, словно графитовый стержень, и однажды вернусь к нему побеждённой душой, ищущей истину. Он просил меня использовать свои странствия для миссионерской деятельности, нести Слово Божие тем, чьи пути хоть когда-нибудь пересекались с моим. Ради сохранения нашего доброго имени я обещал подавать пример, показывать веру на деле, но не более того. И с тяжелым сердцем отец наблюдал, как я покидаю его дом, не для того, чтобы обрести жену, как он когда-то надеялся, а чтобы обрести покой в том мире, который лежит за его пределами. Моя юность была заперта за деревянными дверями, за исключением той незабываемой недели, когда меня выбросило на берег и, волею судьбы, спас от гнева бушующего Тирренского моря ангел из моря. Три года я скитался, исследуя чудеса Европы. Впервые в жизни я обрел душевный покой. Каждый день я открывал для себя что-то новое и мог свободно гулять рядом с мудрейшими людьми, как учеными, так и бедными. Места, которые я посещал, были чудесными; люди, которых я встречал, были еще более удивительными. В октябре 1846 года я поселился в самом сердце Рима, самого прекрасного города, в котором мне когда-либо доводилось побывать. В день нашей первой встречи он был полон жизни и сияния, с головы до ног украшен изысканными произведениями искусства, а небо было прохладным и голубым. Половина Рима лежала в руинах — это было общим для нас с ним. Именно поэтому я влюбился в него. Меня взял под своё крыло мудрый старец по имени Элеазар. Он предложил мне место ученика в своей аптеке, и хотя я принял это предложение с некоторой неохотой, я не мог отрицать, что почувствовал облегчение — наконец-то у меня появилось стабильное место, где можно было осесть после трёх лет странствий. Возможно, на моё решение остаться повлияла его дочь Ирина. Честно говоря, она была женщиной неотразимой… Но ни одна женщина на этой земле не могла сравниться с лицом моей благородной спасительницы, которое навсегда осталось в моём сознании. Она была настоящим ангелом. Я теперь был в этом убеждён. Каждая ночь, каждый глубокий поразительный сон казался подтверждением этого. В моём воображении она поднималась из волн с крыльями из жемчужно-белого кружева, её лицо сияло праведностью, а глаза, мистические и глубокие, искрились как самые тёмные багряные драгоценные камни. Её руки обвивали меня, прижимали к её груди, и мне казалось, что я навсегда принадлежу ей, в том мире, что лежал за пределами того, который я знал. Она была моей спасительницей, а я — её слугой. Даже если нам больше никогда не суждено было встретиться.