Где ангелы странствуют по морю

POV: Карлайл

Судьба — капризная и безжалостная властительница человеческих сердец. Она редко позволяет двум душам беспрепятственно обрести друг друга; напротив, с каким-то жестоким удовольствием она расставляет на их пути препятствия, испытывая прочность чувств, а порой и вовсе навязывает свою собственную волю, незаметно вплетая её в ткань человеческой жизни. Быть может, именно поэтому самые искренние привязанности почти всегда рождаются под сенью страдания, а надежда неразлучно шествует рука об руку с отчаянием. И всё же, вопреки здравому смыслу, я продолжал надеяться. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому случайному шагу за дверью, к каждому отдалённому голосу на улице, к каждому скрипу ставен, словно любое из этих мимолётных звуков могло возвестить о её возвращении. Мне хотелось верить, что однажды Эсми сама даст о себе знать, появится передо мной на пороге столь же неожиданно, как появилась в тот день, когда судьба впервые столкнула нас лицом к лицу. Пусть мой безрассудный пыл испугал её. Пусть мои признания заставили её обратиться в бегство. Но существовало нечто, чего я не мог предать забвению. Её взгляд. Я вновь и вновь возвращался к нему в своих воспоминаниях, пытаясь разгадать его тайну, как богослов, тщетно ищущий смысл в древнем пророчестве. В тех глазах не было равнодушия. Не было презрения. Не было холодности, которой наделяют человека, ставшего безразличным. Напротив. Они были исполнены такого мучительного, запретного томления, что даже теперь, стоило мне закрыть глаза, я представлял на собственной шкуре страсть её прикосновений. Как искусная пряха, она сама того не ведая, опутала мою душу тончайшими нитями, сотканными из надежды, воспоминаний и неутолимого желания понять её. И чем отчаяннее я пытался вырваться из этих невидимых пут, тем глубже они впивались в моё сердце. Последние несколько ночей сон не приходил ко мне. Лишь под утро изнурённое и утомлённое от ночных терзаний сознание ненадолго уступало усталости, однако вместо желанного забвения меня ожидали кошмары. Мне неизменно являлась Эсми. Но всякий раз она исчезала. Иногда она стояла так близко, что я практически ощущал прохладу её дыхания, протягивал к ней руку — и в то же мгновение она растворялась в сумраке, сотканная из вечернего тумана. Она уходила сама. Не оборачиваясь. И каждый раз находила новую причину оставить меня. То её долг оказывался сильнее любви. То небо запрещало ей принадлежать мне. То сама судьба воздвигала между нами пропасть, через которую не существовало моста. Просыпаясь, я долго не мог отделить сон от яви. Сердце продолжало биться с той же мучительной тяжестью, будто пережитая утрата происходила вновь и вновь. В часы бессонницы я всё чаще размышлял о природе человеческого сердца. Как странно устроен человек. Мы столь самонадеянно именуем свои чувства вечными, тогда как порой достаточно одного случайного слова, одного взгляда, одного дуновения судьбы — и любовь обращается в равнодушие, преданность в забвение, а вчерашние клятвы становятся лишь призрачным эхом прошлого. Разве не похожи человеческие души на флюгер, покорно следующий за прихотью ветра? Сегодня он обращён к солнцу. Завтра — уже к надвигающейся буре. Я пытался убедить себя, что и моя привязанность однажды ослабеет. Что время, этот терпеливый лекарь, постепенно изгладит из памяти черты её лица. Что однажды, проснувшись, я уже не вспомню тембр её голоса. Не вспомню её улыбку. Не вспомню её глаза. Но всякий раз, стоило мне допустить подобную мысль, сердце восставало против разума. Нет. Сколько бы месяцев ни обратилось в годы, сколько бы лет ни растворилось в вечности, я никогда не смогу ответить на чувства Ирины так, как она того заслуживает. Она была доброй. Благородной. Терпеливой. И, быть может, именно поэтому заслуживала человека, чьё сердце принадлежало бы ей без остатка. Моё же сердце давно перестало быть моим. Ещё семь лет назад, когда бушующее море уже готовилось принять в свои ледяные объятия испуганного шестнадцатилетнего юношу, одна незнакомка вырвала меня из объятий смерти. Тогда я не ведал, кем она была. Не смел даже надеяться, что наши пути когда-нибудь пересекутся вновь. И всё же, сам того не замечая, с той самой минуты я начал принадлежать ей. Теперь же, будучи всего лишь скромным учеником аптекаря, человеком без имени, без богатства и без будущего, я окончательно затерялся среди собственных мечтаний о женщине, чья красота казалась недосягаемой, словно утренняя звезда, мерцающая над землёй лишь затем, чтобы напомнить смертным: существуют чудеса, которыми можно лишь восхищаться издалека, но которыми никогда не суждено обладать. Эта ночь не принесла мне желанного забвения. Сон вновь отвернулся от меня, будто бы и он сделался сообщником моей жестокой судьбы. Я долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в глубокую тишину дома. Изредка её нарушал лишь протяжный стон старых деревянных балок да едва различимый шелест ветра за оконными ставнями. Когда же терпеть неподвижность стало невозможно, мой взгляд уловил слабое сияние свечи, пробивавшееся сквозь неплотно притворённую дверь. Я бесшумно поднялся. Ступая осторожно, будто опасался потревожить устоявшийся вечерний покой, я вышел в коридор. Свет привёл меня к небольшой комнате, где за грубым деревянным столом сидел Елеазар. Он склонился над кипой медицинских записей, окружённый раскрытыми книгами, связками сушёных трав и стеклянными пузырьками с настойками. Пламя свечи мерцало на его лице, то выхватывая из полумрака глубокие морщины, то вновь скрывая их в непостоянной игре света и тени. Подобные ночные бдения были для него привычны. Он нередко засиживался до самого рассвета, подбирая всё новые сочетания лекарственных трав для тех, кого мучили нескончаемые мигрени, лихорадки, желудочные хвори или иные недуги, которыми столь щедро наделяет человека бренная плоть. Я приблизился, бесшумно придвинул деревянный стул и молча опустился напротив своего наставника. Некоторое время слышалось лишь тихое потрескивание свечного фитиля да шелест бумаги под его пальцами. Наконец он заговорил, не поднимая глаз от своих записей. — Не спится, мой мальчик? — Голос его был спокойным и ласковым. Я отвёл взгляд. — Нет… Пожалуй, что нет. Ответ с моих губ сорвался слишком поспешно. Я и сам услышал, насколько рассеянно он прозвучал. Елеазар медленно перевернул страницу. — В последнее время с тобой происходит что-то странное, Карлайл. Он произнёс это без осуждения. Скорее с заботой, которую способен испытывать человек, проживший долгую жизнь и научившийся читать человеческую душу не хуже старых книг. — Ирина тоже стала сама не своя. Неужели между вами случилось какое-то недоразумение? Только теперь он поднял на меня взгляд. От него невозможно было укрыться. Я поспешил покачать головой. — Ничего подобного. Я замолчал. Слова неожиданно стали тяжелее свинца. — Просто… мне кажется… — Я судорожно искал выражение, которое не прозвучало бы слишком жестоко. — Мне кажется… она неравнодушна ко мне. Последние слова дались особенно трудно. Я опустил глаза на собственные ладони, не смея встретиться взглядом с наставником. Некоторое время он молчал. Потом усмехнулся. Не насмешливо. Скорее печально. — О, первые муки любви!.. Затем задумчиво покачал головой. — Молодой мужчина и молодая женщина не могут долго жить под одной крышей, оставаясь друг для друга лишь соседями, правда же? Люди редко оказываются сильнее собственной природы. Он ненадолго умолк. Затем спросил гораздо тише: — Но что ты сам чувствуешь к моей дочери? Этот вопрос оказался куда тяжелее предыдущего. Я долго не решался ответить. Не потому, что не знал истины. Напротив. Потому что слишком хорошо её знал. Мне вовсе не хотелось причинять боль человеку, который стал для меня вторым отцом. — Прошу, не пойми меня превратно, Елеазар… — Я поднял голову. — Ирина… удивительная женщина. Добрая. Чистая сердцем. Она заслуживает счастья гораздо большего, чем может дать такой человек, как я. Елеазар едва заметно кивнул. — Значит, твоё сердце уже занято кем-то. Я закрыл глаза. — Да. Он не стал расспрашивать. Лишь после долгого молчания добавил: — Тогда не давай Ирине надежды. Нет большей жестокости, чем ложная надежда. — Иногда мне кажется, что я запутался окончательно. Уголок его губ приподнялся. — Это не самое страшное, — Ответил Елеазар. — Значит, я просто круглый дурак. Никогда прежде я не смотрел на самого себя столь беспощадно. Разве не был я столь же безрассуден? Разве не потерял способность рассуждать здраво в тот самый миг, когда в моей жизни появилась Эсми? Разве не жил теперь лишь ожиданием новой встречи с женщиной, которая даже не принадлежала мне? Я медленно провёл ладонью по лицу. И неожиданно рассмеялся. Без всякой радости. — Нет. — Он произнёс это твёрдо. — Дурак не сомневается в себе. Дурак уверен, что всегда прав. Ты же боишься причинить боль. Это разные вещи. На этот раз Елеазар посмотрел на меня так, что улыбка сама исчезла с моего лица. Я слишком хорошо помнил ещё с первых дней своего ученичества. Таким взглядом он встречал меня всякий раз, когда я по неопытности портил дорогостоящие настои или путал порядок приготовления лекарств. В этом взгляде никогда не было гнева. Лишь терпение. И желание научить. Он неспешно протянул руку через стол и мягко накрыл своей ладонью мою. Его прикосновение было тёплым. Удивительно тёплым. — Нет, мой мальчик. Любовь никогда не делает человека глупцом. Он ненадолго умолк, подбирая слова, которым предстояло надолго остаться в моей памяти. — Многие принимают любовь за награду, — начал Елеазар, и в его голосе прозвучала спокойная убеждённость. — А я думаю, что она — испытание. Быть может, самое великое из всех, какие Небо ниспосылает человеку. Люди привыкли называть её чувством. Кто-то именует её страстью, кто-то — привязанностью, кто-то ищет в ней утешение. Но всё это лишь слабые отблески её истинного лика. Любовь — не порыв сердца. Любовь — преображение души. Он вновь посмотрел на меня и продолжил. — Потому-то она и не может быть простым чувством. Чувства рождаются и умирают вместе с прихотями человеческого сердца. Сегодня они воспламеняют кровь, завтра обращаются в пепел. Любовь же переживает и страсть, и страх, и человеческую слабость. Она остаётся тогда, когда всё прочее исчезает. После неё человек уже не принадлежит одному лишь себе. Она приходит не затем, чтобы сделать нас счастливыми, а затем, чтобы сделать нас другими — чище, смиреннее. И если тебе однажды было даровано испытать такую любовь, не смей отвернуться от неё. Потому как отвергнуть её — значит отвернуться от части собственной души, которую Господь однажды одарил своей щедрой рукой. Его слова проникли в самое сердце. Они рассеяли туман, застилавший мой разум последние дни. В ту минуту я осознал истину, которую тщетно пытался отрицать. Я не мог жить без неё. Без Эсми. Каждая мысль неизменно возвращалась к ней. Каждая молитва завершалась её именем. Даже будущее, столь смутное и неопределённое, представлялось мне лишь рядом с ней — в прохладной тени её объятий, которые теперь хранили в моей памяти то сладостное ощущение покоя, испытанное мною среди безмолвных садов Лукулла. И если бы Господь вновь свёл наши дороги… Если бы судьба ещё хоть раз позволила мне увидеть её лицо… Клянусь, я больше никогда не позволил бы ей исчезнуть из моей жизни. Я крепче сжал руку своего наставника. — Ты, как всегда, мудрее меня, Елеазар, — произнёс я. — И, как всегда… прав.

POV: Эсми

— Значит, ты решила позволить судьбе себя соблазнить? — его голос осел до едва различимого шепота. Кончики пальцев неспешно очертили линию моих губ, точно он боялся одним неосторожным движением разрушить хрупкое волшебство этого мгновения. Я укрыла лицо в изгибе его шеи и, пряча невольную улыбку, едва заметно кивнула. Если бы он только знал… Меня искушала вовсе не судьба. Меня испытывала моя природа. Именно она встрепенулась, почуяв его близость, и взвыла где-то в самой глубине моего существа. Его аромат окутывал меня невидимой дымкой, проникал в сознание, стирал грань между рассудком и инстинктом. Я слышала, как под тонкой человеческой кожей жизнь прокладывает себе путь — мерным течением скользит по венам, вливается в сердце, а затем вновь разносится по всему телу. Каждый его удар отзывался во мне мучительным эхом. Жизнь. Та самая, которую я однажды потеряла. Голод лениво расправил плечи, напоминая о себе с пугающей настойчивостью. Достаточно было одного мгновения. Одной слабости. Одного неосторожного вдоха. И я могла бы припасть к его шее, позволив алой реке смыть остатки моего самообладания. Раствориться в ее сладости. Навсегда сохранить вкус Карлайла в собственной вечности. Я судорожно сомкнула веки. Нет. Не сегодня. Не с ним. Вместо того чтобы поддаться чудовищному соблазну, я осторожно коснулась губами его шеи. Невесомый поцелуй вспыхнул на его коже и тут же растаял, уступая место следующему. Я проложила дорожку поцелуев ниже, пока не остановилась там, где под грудной клеткой неутомимо билось сердце. Каждый его удар звучал как напоминание. Он был жив. Его кровь согревало солнце. Его дыхание принадлежало миру людей. И я не имела права отнимать у него все это. Я слишком хорошо помнила собственное обращение. Помнила огонь, испепелявший тело. Помнила, как смерть неспешно переплавляла меня в нечто чуждое самой себе. Помнила бездонную пустоту, в которой навсегда исчезла прежняя Эсми. Нет… Я не позволю этой участи коснуться Карлайла. Пусть даже ради того, чтобы остаться рядом с ним навеки. Эта мысль оказалась сильнее голода. Сильнее желания. Сильнее вечности. Я нехотя отстранилась. Карлайл не сводил с меня взгляда. Его щеки заливал живой румянец, дыхание углубилось, а в золотистом свете свечи глаза казались прозрачными. Однако в них не отслеживался страх. Только любовь, безусловная любовь. Преданность, в которой невозможно было усомниться. И желание — человеческое, искреннее, чистосердечное. — Что-то не так, Эсми? — спросил он, выдавая не столько волнение, сколько тревогу за меня. «Лучше хлеб с любовью, чем пирог с бедою!» Я отвела взгляд. Пальцы машинально разгладили ткань платья, цепляясь за это бессмысленное движение, как если бы оно могло вернуть мне самообладание. Да. Все было неправильно. Я не имела права поступить с ним так же, как когда-то поступили со мной. Не имела права лишить его выбора. Не имела права обречь человека, чье сердце было наполнено состраданием, на вечную жажду, бесконечные потери и бессмертие, которое с каждым прожитым десятилетием все больше напоминало проклятие. И всё же где-то в самой сокровенной глубине души я уже знала истину, от которой невозможно было ни укрыться, ни убежать. Обращение было неотвратимо. Оставалось лишь понять, что станет его причиной — безжалостный рок… или моя всепоглощающая любовь. Молча я поманила его за собой. Быть может, это был эгоизм — обнажённый, беспощадный, рождённый страхом потерять единственное дорогое мне существо. Тогда я ещё не находила в себе мужества назвать его этим словом. Мне казалось, иного пути попросту не существовало. Мой проклятый род никогда не принял бы человека. Скорее разорвал бы его на части прежде, чем тот успел стать причиной новых бедствий. Даже мысль о том, что Карлайл окажется среди них, отзывалась во мне ужасом. Поэтому я уходила. А он шел следом. Мы молча пересекали бескрайние лавандовые поля Тосканы. Земля расстилала перед нами сиреневое море, сотканное из тысяч благоухающих соцветий. Одни переливались нежным лиловым туманом, другие отливали густым аметистом, третьи казались серебристыми в предрассветной дымке. Легкий ветер лениво перекатывал цветочные волны, а воздух был до краев наполнен терпким ароматом лаванды, словно сама природа пыталась убаюкать мою тревогу. Но тревога не желала угасать. Я не оборачивалась. Не смела. Мне было страшно увидеть пустоту за своей спиной. И ещё страшнее — убедиться, что он по-прежнему рядом. Я лишь вслушивалась. Шелест примятых стеблей. Размеренная поступь. Ровное дыхание. Каждый звук убеждал меня: Карлайл не свернул с выбранной дороги. Орфей, нисходящий в царство мёртвых за своей Эвридикой. Только теперь всё было наоборот. Это я уводила его во тьму. В мир, где солнце больше не согревает, где время замирает, а вечность обращается бесконечным испытанием. «Не иди за мной…» Я вновь и вновь повторяла эти слова про себя — безмолвную молитву, которой никогда не суждено было быть услышанной. «Пожалуйста… остановись. Вернись. Пока еще можешь.» Я всем существом желала, чтобы он внезапно исчез. Чтобы испугался. Чтобы отвернулся. Чтобы проклял меня и бросился прочь, как можно дальше. Но всякий раз позади снова раздавался едва уловимый шёпот примятой травы. Он не покидал меня. И я с мучительной ясностью понимала, что сама никогда не сумела бы отпустить его. Мы шли до тех пор, пока ночь не начала медленно уступать место первым лучам рассвета. Тогда я остановилась. Над горизонтом медленно поднималось солнце, окрашивая облака в нежные оттенки розового золота. Его первые лучи коснулись моей кожи. По моим рукам, плечам, лицу рассыпались тысячи крошечных искр. Они вспыхивали подобно алмазной крошке, отражая зарождающийся свет, пока все мое тело не превратилось в сверкающее созвездие. Я развернулась. Больше скрываться было невозможно. Пусть увидит меня настоящую. Пусть наконец осознает, кого впустил в своё сердце. Несколько бесконечно долгих мгновений Карлайл безмолвствовал. Его взгляд неторопливо скользил по мне, как если бы он заново постигал искусство видеть. В ясных голубых глазах сменяли друг друга изумление, растерянность и благоговейное восхищение. Он тщетно пытался соединить образ женщины, которую любил, с существом, стоявшим перед ним теперь. Я опустила глаза. — Неужели… даже теперь ты испытываешь то же самое? — мой голос сорвался непривычно глухим эхом. — Я чудовище, Карлайл! Существо, способное однажды увлечь тебя за собой в самую бездонную пучину. Разве ты не видишь? Эта ненасытная жажда… она не смолкает ни на мгновение! Я могла… могла растерзать тебя! Последние слова растаяли в прохладном рассветном воздухе. Он не откликнулся сразу. Лишь устало прикрыл лицо ладонью. Моё сердце — если бы оно ещё умело биться — наверняка замерло бы в то самое мгновение. Вот и всё. Всё кончено. Я ошиблась. Собственными руками разрушила то немногое, что ещё связывало нас. Теперь он испугается. Отвернётся. Возненавидит меня. И будет прав. Но вместо этого Карлайл глубоко выдохнул, словно лишь сейчас сумел обрести нужные слова. — Эсми… Он медленно поднял голову, и наши взгляды встретились. Из-под опущенных ресниц на меня смотрели всё те же глаза — бездонно-синие, лучащиеся неизменной добротой и всепрощающей любовью, которой я никогда не считала себя достойной. Только теперь я заметила, что на его губах расцвела светлая, обезоруживающая улыбка. Он приблизился. Всего на один осторожный шаг. Но именно этот шаг уничтожил бездонную пропасть, которую я с таким отчаянием пыталась воздвигнуть между нами. Его пальцы бережно накрыли мою ладонь. — Ты спрашиваешь, вижу ли я перед собой чудовище? Нет… Я вижу женщину, которая каждый день предпочитает милосердие собственной природе. Я вижу женщину, которая до боли страшится причинить мне боль. Я вижу женщину, которая не раздумывая приносит своё счастье в жертву ради любимого… Как после этого я могу назвать тебя чудовищем? Я преодолела последние крупицы расстояния между нами. Приподнялась на носках. Мои губы прильнули к изгибу его шеи. Поцелуй оказался воздушным — тише дыхания, нежнее шёпота лавандовых колосьев, покорно склонявшихся под ласковым утренним ветром. На краткий миг я застыла, вслушиваясь в мерное биение его сердца. Тук. Тук. Тук. Тук. Кровь неумолимо струилась по сосудам, наполняя своим пульсирующим зовом весь окружающий мир. Солнце окончательно взошло над тосканскими холмами. Жидкое золото рассвета залило лавандовые поля, ласково скользнуло по одухотворённому лицу Карлайла, и я наконец впилась в него клыками. — Il mio cuore è solo tuo. — Едва слышно простонал мой возлюбленный. «Моё сердце принадлежит только тебе», — отозвались эти слова затихающим эхом над благоухающим лавандовым полем, когда его тело окончательно обмякло.