Где ангелы странствуют по морю

POV: Эсми

С той злополучной ночи, когда я покинула Карлайла среди благоухающих садов, мир для меня необратимо изменился. Лишь слишком поздно я осознала, насколько неразрывными нитями оказалась связана с этим человеком. Он стал для меня не просто желанным обществом — он стал жизненной силой, без которой душа начинала чахнуть, как цветок, обречённый на беспощадное солнце. Если рядом с ним я попадала под сладостный плен неведомого колдовства, то разлука превращалась в мучительную агонию, подобную жестокой ломке, вырывающей всё еще трепещущее сердце из груди. По ночам меня безжалостно преследовали воспоминания о его поцелуях. Каждый из них пылал ярче предыдущего, оставляя на губах невидимый ожог. Передо мной вновь оживали минуты, проведённые в душистом полумраке сада: его низкий, чарующий голос; глухой, уверенный стук человеческого сердца, пробуждавший во мне запретные желания; и эти невозможные, пронзительно-синие глаза, горевшие таким жарким огнём, что казалось — они способны испепелить меня. Всю свою жизнь я безупречно владела искусством скрывать чувства за непроницаемой маской. Но после встречи с Карлайлом моя выдержка капитулировала. Эмоции предательски проступали в каждом взгляде, каждом движении. Жить под одной крышей с Вольтури стало опаснее, чем когда-либо. Это были древнейшие и проницательнейшие вампиры, каких только знал мир. Моего самообладания хватило ненадолго. Моё поведение слишком разительно изменилось, чтобы остаться незамеченным. Всё чаще я улавливала их внимательные взгляды — безмолвные признаки того, что они начали замечать мою рассеянность, тревожность и беспокойную одержимость. Каждый день я жила в леденящем страхе, ожидая, что однажды кто-нибудь из них настигнет меня в сырых, сумрачных коридорах древнего замка, прижмёт к холодной каменной кладке и безжалостно назовёт вслух мою тайну. Я не обмолвилась о ней ни единой душе. Но молчание медленно сводило меня с ума. Мне необходимо было довериться хоть кому-нибудь. И существовал лишь один человек, которому я могла вручить эту опасную исповедь. Уговорить Сульпицию покинуть замок оказалось задачей не из лёгких. Она почти никогда не покидала своей высокой башни, разве что ради охоты. Лишь прибегнув к искусной игре слов, перемежая просьбы ласковыми угрозами, мне удалось убедить её отправиться со мной далеко за пределы владений Вольтури — туда, где ночной ветер был единственным свидетелем нашего разговора. Она ещё не успела спросить, зачем я привела её сюда, как я, не позволяя себе времени на сомнения, произнесла: — У меня беда. На её губах мелькнула насмешливая улыбка. — Его зовут Феликс? — Я говорю не о Феликсе. Тогда в алом сиянии её глаз вспыхнул неподдельный интерес. — Продолжай. Она изящно прислонилась к обнажённому стволу дерева, и тяжёлый бархат её плаща коснулся серебристых колосьев. Я глубоко вдохнула. Голос предавал. — Прежде чем я скажу хоть слово… ты должна знать: я вовсе не собиралась никому открывать эту тайну. Но если продолжу носить её в себе, боюсь, мой рассудок не выдержит. Ты — единственная, кому я доверяю настолько, чтобы признаться. Сульпиция сразу стала серьёзной. Она приблизилась ко мне, и из складок тёмного плаща медленно показалась её тонкая, бледная рука. Её прохладные пальцы бережно накрыли мои. — Ты можешь доверить мне всё, Эсми. Всё и без остатка. И если ты этого желаешь, услышанное умрёт вместе со мной. Ни одна живая душа не узнает. В её голосе звучала непоколебимая уверенность. Я поверила. — Так скажи… что терзает тебя? Горло болезненно сжалось, тело отчаянно умоляло меня молчать. Я опустила взгляд. — Ты сочтёшь меня чудовищем. На её лице появилась печальная улыбка. Она крепче стиснула мою ладонь. — Даже если это окажется правдой… я всё равно не перестану тебя любить. — Я… Слова вновь рассыпались прахом, так и не сорвавшись с губ. Сульпиция подалась ближе. Любопытство искрилось в её багряных глазах. Никогда ещё мне не было так страшно открыть кому-то своё сердце. Я колебалась лишь мгновение — выплеснуть признание разом или раскрывать его по частицам, постепенно. Но сердце уже приняло решение за меня. — Я люблю… Лицо Сульпиции мгновенно озарилось счастьем. Счастьем, которому было суждено умереть в следующую секунду. — …человека. Я с мучительной надеждой наблюдала, как оправдываются мои самые страшные опасения. — Человека?.. — беззвучно прошептала она. В одном этом слове переплелись ужас и невольное отвращение. — Да, — выдохнула я, чувствуя, как отчаяние захлёстывает меня всё сильнее. — Да! И да покарает меня Господь за эту любовь! Мой крик прокатился над бескрайним пшеничным морем. Колосья вздрогнули, как если бы земля содрогнулась от моего признания. В яростном порыве я едва не разорвала на себе платье. Сульпиция тотчас склонилась надо мной и с бесконечной нежностью отвела спутанные пряди волос от моего лица. — Эсми… милая моя… как это могло случиться? Я горько рассмеялась. — Как? Скажи лучше, как луна свисает над землёй? Как ветер заставляет море волноваться? Обессиленная, я рухнула на колени, примяв золотистую пшеницу. В воздух взметнулось облачко мерцающей пыльцы, сверкавшей в серебряном свете полной луны. Я подняла взгляд к небу. Но вместо холодного лунного диска передо мной вновь возникло его лицо. Совершенное. Озарённое надеждой. Пылающее любовью. Меня поразило, когда всегда безупречно сдержанная и величественная Сульпиция опустилась рядом со мной прямо на влажную траву. Она крепко обхватила моё запястье и, всматриваясь мне в глаза с тревожной настойчивостью, спросила: — Ты уверена… что не принимаешь жажду его крови за нечто гораздо более глубокое? — Нет… Господи, нет! — я яростно замотала головой, и волосы беспорядочно запутались в стеблях травы. — Жажда крови сопровождала меня всю мою вечность, но ничего подобного я не испытывала никогда! Я с силой ударила обеими ладонями в грудь, пытаясь указать на то место, где бушевало это невыносимое чувство. — Это… это нечто столь всепоглощающее, что всякий раз, когда я смотрю на него, мне кажется, будто невидимая рука вырывает сердце из моей груди! В следующий раз, когда Сульпиция заговорила, ее голос звучал еще более задыхающимся и обеспокоенным. — Ты… говорила с ним, Эсми? С моих губ сорвался нервный, безумный смех. — Говорила?.. — я судорожно рассмеялась. — Я прикасалась к нему. Целовала его! Последние слова, вырвавшись в ночную тишину, прозвучали как кощунственное признание. В ответ я отчётливо услышала её судорожный вздох. — И все же я все еще хочу его во всех смыслах этого слова! — продолжала я, захлёбываясь собственным безумием. — Хочу, чтобы он принадлежал лишь мне. Хочу вкусить его кровь… хочу заниматься с ним любовью! Высокая трава тревожно зашелестела подо мной, услышав мои самые сокровенные желания. Лицо Сульпиции застыло. Когда она вновь заговорила, её голос утратил прежнюю поспешность. Теперь он звучал низко, тяжело и необычайно серьёзно. — Это опасно. Я горько усмехнулась. — Опасно? Это смертный приговор. Она невольно прикусила губу. Никогда прежде я не видела в её глазах столь глубокой тревоги. — Наш народ никогда не простит тебе подобного. Даже мой супруг счёл бы такую любовь чудовищным святотатством. То, с какой лёгкостью она произнесла эти слова, заставило кровь стынуть в моих жилах. Стоило лишь представить, что сделает со мной Аро, если узнает правду, — и страх костяными когтями стиснул сердце. — Я ничего ему не скажу, — поспешно произнесла Сульпиция, будто прочитав мои мысли. — И никого другого я бы никогда не побудила следовать этому гибельному пути. Но ты, Эсми… Я резко поднялась, поражённая её неожиданными словами. — Что… ты сейчас сказала? Она встретила мой взгляд спокойно. — Я сказала: если твоё сердце действительно принадлежит этому человеку, ты должна бороться за него. Сделай его своим. Я ошеломлённо покачала головой. Неужели именно эти слова сорвались с уст Сульпиции? Неужели супруга повелителя Вольтури только что благословила меня любить смертного? Я отчаянно попыталась возразить. — Но этим я предам всё, чему учили меня ваши законы! Она улыбнулась. — Нет, Эсми. Никто из нас никогда не утверждал, будто любовь между вампиром и человеком невозможна. Мы прекрасно знаем, что она существует. Именно поэтому её так страшатся. — И всё же… ты советуешь мне идти навстречу этому чувству? — Потому что ты никогда не была похожа на остальных. В её голосе зазвучала неожиданная теплота. — Ты всегда отличалась от нас. Поэтому не пытайся задушить своё дикое, необузданное сердце. Если этот юноша обладает такой властью над тобой… значит, ты должна бороться за него. Чего бы это ни стоило. Истинный ужас охватил меня, когда смысл её слов окончательно проник в сознание. — Мы обе понимаем, что вечно скрывать это невозможно, — произнесла я. Сульпиция согласилась кивком. Пыл её немного угас, уступив место суровой действительности. — Да. Когда Аро узнает… он придёт в ярость. — Мы можем заставить его понять? — отчаянно спросила я. Она печально улыбнулась. — Это покажет лишь время, моя дорогая. Её пальцы ласково скользнули по моим волосам, а затем она легко коснулась губами моего виска. — А пока… доверься своему сердцу. Любовь не признаёт ни границ, ни запретов. Её слова не придали мне мужества. Напротив — они лишь сильнее поколебали последние остатки моей решимости. — Но я уже совершила ужасную ошибку, — призналась я. — О чём ты? Я закрыла глаза. — Я оставила его… не сказав даже почему. Просто исчезла. Мне было страшно оставаться рядом с ним ещё хоть немного… Я боялась того, что могу с ним сделать. Лицо моё утонуло в ладонях. — Сульпиция… каждым своим шагом рядом с ним я подвергаю его смертельной опасности. Она бережно коснулась моего плеча. — Эсми… чем дольше ты держишься вдали от него, тем большей опасности подвергаешь собственный рассудок. Поверь мне. Ты должна вернуться. Я подняла на неё свой измученный взгляд. — Но как?.. Как заслужить его прощение? Сульпиция задумчиво склонила голову. — Может быть… подарок? — Затем её глаза весело блеснули. — Что он любит? Я замолчала. В это мгновение меня пронзила неожиданная, и по правде говоря, невыносимая печаль. Я не знала ответа. Да, я предполагала, что он любит море. Любит медицину. Любит спасать людей. Но разве можно преподнести человеку в подарок море? И разве хирургические инструменты способны стать признанием в любви? Я бессильно опустила голову. — Не знаю… Сульпиция лукаво улыбнулась. — Тогда начни с того, что нравится абсолютно каждому смертному мужчине. — Она выдержала короткую паузу, наслаждаясь моей растерянностью. — С еды.

***

Как Сульпиции удалось столь безошибочно распознать самую сокровенную слабость смертных мужчин, навеки осталось для меня загадкой. Однако её слова глубоко запали мне в сердце. Не прошло и нескольких часов, как с первыми лучами рассвета я уже покидала Вольтерру, направляясь в Пизу. Город встретил меня привычным оживлением тосканского утра. Над черепичными крышами медленно разливался густой перезвон колоколов, из распахнутых окон доносились голоса хозяек, а с тесных улочек тянуло свежим хлебом, пряными травами и терпким ароматом оливкового масла. На рыночных площадях торговцы наперебой расхваливали свой товар, перебивая друг друга певучей итальянской речью, в которой каждое слово звучало как музыка. Именно здесь я искала тех, кто сумел бы открыть мне тайну хлеба. Я часами переходила от одной кухни к другой, торговалась, расспрашивала, отвечала шуткой на шутку, стараясь расположить к себе лучших пизанских мастеров. Моё обострённое чутьё различало десятки непривычных запахов — сладковатый аромат базилика, терпкость орегано, свежесть укропа, сочную кислинку зрелых томатов. Всё это было для меня столь же отстранённым, как язык далёкой страны. И всё же я жадно впитывала каждую мелочь, ибо знала: если существует хотя бы малейшая возможность вернуть Карлайла, я обязана ею воспользоваться. К моему удивлению, молодые повара не заставили себя долго уговаривать. Итальянцы обладали редким даром радоваться жизни, а потому с готовностью принимались обучать прекрасную незнакомку своему ремеслу. Их ничуть не смущало, что мне приходилось вновь и вновь повторять самые простые движения. Напротив, они смеялись, терпеливо поправляли мои ошибки и с нескрываемым удовольствием посвящали меня в маленькие тайны своих кухонь. Однако искусство выпечки оказалось куда сложнее, чем я осмеливалась предположить. Даже будь мы уроженцами одной страны и говори на одном языке, я всё равно оставалась бы беспомощной ученицей. Изо дня в день я наблюдала, как под искусными руками пекарей оживает тесто. Простая смесь муки, воды и дрожжей преображалась чудесным образом, повинуясь древнему заклинанию, известному лишь тем, кто вырос среди этих солнечных земель. Для молодых тосканцев всё происходило легко и естественно; их ладони будто помнили движения многих поколений предков. Мне же каждый новый шаг приходилось постигать ценой бесконечных ошибок. Но тщеславие давно перестало иметь для меня какое-либо значение. Я не страшилась ни насмешек, ни собственных промахов. Если ради успеха требовалось пленить улыбкой очередного пекаря или отвлечь его разговором, чтобы незаметно позаимствовать горсть муки, немного свежих дрожжей или пригоршню душистых трав, — я поступала именно так. Все прочие чувства заглушала одна-единственная цель. Я должна была научиться. Долгие часы проходили среди шумных рыночных рядов. Я протягивала торговцам неровно исписанные листки с перечнем необходимых продуктов, и они, снисходительно улыбаясь моему неуклюжему итальянскому, терпеливо помогали отыскать всё необходимое. Лишь одна трудность никак не желала уступать. Во всей Вольтерре невозможно было найти настоящую дровяную печь. Пришлось не единожды нарушить чужой покой, проникнув туда, куда мне вовсе не следовало входить. Огонь по-прежнему внушал мне невольный трепет. В его жаре скрывалась единственная сила, способная уничтожить подобных мне. И всё же именно близость этой опасности странным образом придавала моему занятию особую остроту. Я поклялась себе, что не успокоюсь, пока собственными руками не извлеку из раскалённой печи хлеб, достойный Карлайла. Как и следовало ожидать, первые три попытки окончились сокрушительной неудачей. Не имея возможности самой судить о вкусе, я угощала случайных прохожих, внимательно следя за выражением их лиц. Хлеб оказался пересолён. Затем — безнадёжно подгорел. Потом — отдавал неприятной горечью. Каждый раз люди невольно морщились, едва попробовав мой неуклюжий труд, а некоторые поспешно выплёвывали его, не скрывая досады. И всё же каждое поражение становилось новой ступенью. Я училась. Снова и снова. Подарок для Карлайла рождался в бесконечной череде бессонных дней. Я тайком забирала продукты из незапертых пекарен, искала пустующие кухни и вновь разводила огонь. Двадцать четыре раза мои надежды обращались в пепел. Лишь на двадцать пятый раз пламя наконец смилостивилось. Когда я вынула хлеб из печи, он сиял тёплым золотисто-медовым оттенком. Румяная корочка была безупречна — ни малейшего следа копоти, ни единого обугленного пятнышка. Именно таким я представляла его в своих мечтах. По крайней мере, с виду. Оставалось лишь узнать, сумела ли я вложить в него самое главное. На этот раз жители города охотно принимали моё угощение. Первый же человек, попробовав хлеб, просиял так искренне, что вокруг меня мгновенно собралась целая толпа. Дети, звонко смеясь, облизывали пальцы и просили ещё. Почтенные синьоры, посвятившие всю жизнь домашнему очагу, осыпали меня вопросами, желая выведать рецепт. Даже мужчины, обычно столь сдержанные, не скрывали своего восторга. Окрылённая долгожданным успехом, я тотчас возвратилась к печи. Безошибочная память вновь провела меня через каждый шаг, каждое мановение руки, каждое движение. Вспомнив, с каким наслаждением Карлайл ел сладкий хлеб в Первую ночь, я решила завершить своё творение последним, торжественным штрихом! Я покрыла ещё горячую буханку прозрачной глазурью из янтарного тосканского мёда. Медленно стекая по румяной корочке, мёд вспыхивал в отблесках огня, точно расплавленное золото флорентийских мастеров. Дав хлебу немного остыть, я бережно завернула его в чистое льняное полотно и спрятала в плетёную корзину. Теперь меня ожидало испытание, перед которым меркли все предыдущие. К тому времени, как я добралась до уютного квартала, где Карлайл жил под крышей аптекаря, на город уже опустились густые вечерние сумерки. Казалось, с той поры, как мы в последний раз шли по этой улице бок о бок, минула целая вечность. И всё же каждую ночь я вновь и вновь возвращалась сюда в своих мечтах. Даже тени здесь казались удивительно прекрасными. Всё вокруг преображалось, стоило мне оказаться рядом с Карлайлом. При воспоминании о нашей последней встрече сердце болезненно сжалось. Сады Лукулла и прежде поражали своим великолепием. Но в тот вечер, когда их озарило сияющее появление Карлайла, они словно превратились в один из райских чертогов. Какой же глупостью было оставить его. Впрочем, ещё большей глупостью оказалось позволить ему войти в мою жизнь. Я не имела права вторгаться в судьбу столь чистого, невинного человека. Куда бы ни привела меня дорога, следом неизменно приходила опасность. Но он смотрел на меня с благоговейной чистотой, будто видел перед собой не чудовище, а ниспосланное небесами спасение. Он искренне верил, что именно я стала его путеводной звездой. И, Господи… впервые за долгие годы мне было сладко ощущать себя чьим-то спасением. Пусть даже это было всего лишь прекрасной иллюзией. Когда впереди показался знакомый фасад дома аптекаря, я замерла на углу улицы. Волнение нахлынуло с такой силой, что мне стало страшно вновь заговорить с ним. Ведь именно я прогнала его. Именно мне теперь предстояло просить прощения. Моя гордость отчаянно сопротивлялась этому унижению. Но я понимала: иначе нельзя. Я медленно вдохнула прохладный вечерний воздух, позволяя знакомому, соблазнительному аромату его крови наполнить лёгкие. Его невозможно было спутать ни с каким другим. В груди всё болезненно стянулось, но ноги сами понесли меня вперёд. Я крепче прижала к себе корзину с хлебом,будто это нехитрое подношение могло защитить меня от собственных страхов. Подойдя к двери, я ненадолго замерла, прислушиваясь. Дом безмолвствовал. Ни голосов, ни шагов. Больше всего на свете мне хотелось оставить корзину на пороге и, не оглядываясь, бежать обратно в Вольтерру. Но дурманящие волны его аромата вновь и вновь заставляли меня забыть обо всем, пока я наконец не подняла руку и не постучала. Ответа не последовало. Дом по-прежнему хранил безмолвие. Даже в самой его глубине ничто не нарушало покоя. Наверное, Карлайл уже спал. От этой мысли меня кольнуло чувство вины — быть может, я тревожила его заслуженный отдых. Я болезненно поморщилась, закрыла глаза и постучала снова. Не знаю, зачем. На этот раз я вовсе не собиралась ждать ответа. Развернувшись, я уже была готова раствориться в темноте узкой улицы, когда позади меня на мостовую легла тонкая полоска тёплого света. Я резко обернулась. Дверь медленно распахнулась. На пороге стоял Карлайл. Высокий, утомлённый, с горящей свечой в правой руке. Длинная белая ночная рубашка свободно спадала с его плеч, подчёркивая худощавую фигуру. Он выглядел измученным — и оттого ещё более прекрасным. Сначала он зажмурился от света, затем широко распахнул свои ярко-голубые глаза, медленно поднимая свечу выше, чтобы лучше рассмотреть моё лицо. Недоверие, вспыхнувшее в его взгляде, нисколько меня не удивило. Напротив, я почти не сомневалась, что он решил, будто всё ещё видит сон. Но я знала, как убедить его в обратном. Не раздумывая ни мгновения, я улыбнулась той самой улыбкой, которую он так любил. В дрожащем свете свечи моё лицо, должно быть, казалось ещё более неземным. Жаль только, что мерцающее пламя разделяло нас, мешая мне прочесть выражение его лица. Он был поражён моим появлением? Или оскорблён моей дерзостью вновь переступить порог его дома? А может быть, и тем и другим одновременно? — Ты… здесь? — прошептал он хрипловатым после сна голосом. Я молча кивнула и улыбнулась ещё теплее, надеясь, что он сумеет разглядеть в моих глазах искреннее раскаяние. Его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз. Губы всё ещё оставались приоткрытыми от изумления. — Почему?.. Почему ты здесь? — Я пришла попросить у тебя прощения. Даже эти простые слова дались мне невероятно тяжело. Особенно теперь, когда Карлайл стоял передо мной таким беззащитным — босой, в лёгкой ночной рубашке, растрёпанный после сна. Он едва заметно покачал головой и сделал полшага ближе. Моё горло тотчас обожгла нестерпимая жажда — аромат его крови ударил в меня с новой силой. Я слишком давно не находилась так близко к нему. Мне понадобилось несколько бесконечно долгих секунд, чтобы вновь обрести самообладание. Затаив дыхание, я продолжила: — Прошло почти три недели с той ночи в садах… И всё это время я сожалела лишь об одном — что тогда оставила тебя. Его лицо омрачилось воспоминанием о той ночи, когда я столь жестоко убежала от него. Мы дали друг другу обещание. Он своё сдержал. Он распахнул передо мной душу, доверил свои самые сокровенные чувства, надежды и мечты. А я безжалостно растоптала всё, что он мне подарил. — Я знаю, что причинила тебе боль, Карлайл. Не жду, что ты когда-нибудь снова сможешь доверять мне так же, как прежде. Возможно… я даже не заслуживаю этого, — произнесла я. — Но всё же надеюсь, что однажды ты сможешь принять мои извинения… и простить меня. — Ты пришла ко мне в столь поздний час лишь затем, чтобы просить прощения? Прежде чем я успела ответить, его пальцы бережно коснулись моей щеки. Он едва ощутимо провёл ладонью по моей коже и устало вздохнул. — Господи… Мне пора проснуться. Я печально улыбнулась. Лишь теперь я осознала, как мучительно скучала по нему. По его прикосновениям. По его аромату. По тем простым словам, которые он умел произносить так, что они проникали прямо в сердце. — Ты не спишь, Карлайл, — прошептала я. — Я действительно здесь. Я осторожно переплела наши пальцы, надеясь, что тепло моего прикосновения развеет его сомнения. Но он продолжал смотреть на меня всё тем же недоверчивым взглядом. Тогда я поцеловала его. Я не была готова к тому, что почувствую. Едва наши губы встретились, всё моё существо пронзила ослепительная волна наслаждения, столь сильная, что на мгновение мир перестал существовать. Я совсем забыла, насколько чистой, глубокой и всепоглощающей могла быть связь между нами. Как я вообще могла забыть это? Моё сердце словно облегчённо вздохнуло, когда мои пальцы зарылись в его длинные светлые волосы, а я ещё крепче прижалась к нему. Карлайл ответил на поцелуй так легко, будто добровольно позволил увлечь себя в искусно расставленные сети. Сейчас всё зависело только от меня, но он не пытался сопротивляться. Так близко я ощущала каждую черту его состояния. Изнурённую усталость, тяжестью лежавшую на теле. И одновременно — вновь разгоревшееся пламя желания, которое он тщетно пытался обуздать. Его сердце и разум всё ещё вели безмолвную борьбу друг с другом. Когда я наконец отстранилась, прижав ладони к его груди, с его губ сорвался едва слышный стон. Сердце Карлайла билось так стремительно, словно готово было вырваться наружу, а его лицо заливал тёплый румянец, нежный, как лепестки цветущих роз. — Теперь… ты позволишь мне войти? — умоляюще прошептала я, тщетно пытаясь скрыть своё отчаяние. Он силой увлёк меня в тесную прихожую и поспешно затворил дверь. Даже в полумраке я заметила, как в его глазах вспыхнул живой огонёк любопытства. — Я не понимаю, Эсми. Совсем недавно ты была непреклонна и убеждала меня больше никогда не искать встречи с тобой. Что заставило тебя передумать? Я уже раскрыла рот, чтобы ответить, но слова так и не сорвались с губ. Вспомнила, что Карлайл по-прежнему не знает моей тайны. Он молча смотрел на меня в полумраке комнаты — таким беззащитным я ещё никогда его не видела. В его усталых, но по-прежнему искренних голубых глазах теплился свет, а под ними залегли едва заметные лиловатые тени, оставленные несколькими бессонными ночами. Я не понимала, как могу и дальше смотреть в эти честные глаза и при этом скрывать от него саму сущность своего существования. Один только его взгляд был способен разрушить все стены, которые я так долго возводила вокруг себя. Мне хотелось рассказать ему правду. Отчаянно. С такой непреодолимой потребностью, какой я никогда прежде не испытывала ни к одному живому существу. Но пока я могла подарить ему лишь малую её часть. Он заслуживал хотя бы этого. Заслуживал узнать, почему я всё-таки вернулась. — Я рассказала знакомой о той ночи, — произнесла я, нервно переплетая пальцы вокруг ручки корзины. — И она помогла мне понять, что, встретив тебя, я обрела нечто по-настоящему драгоценное. А я… по собственной глупости едва не отказалась от этого. Последние слова прозвучали полушепотом, виновато. Признание всё ещё болезненно задевало мою гордость. Но это была удивительно светлая боль. Та, что приходит вместе с осознанием истины. Я заметила, как в глазах Карлайла мелькнуло облегчение. Однако между его светлых бровей всё ещё пролегла тонкая складка недоумения. — Ты боялась меня, — неожиданно сказал он. От его прямоты я невольно замерла. — Я видел это. Видел совершенно ясно. Но никак не мог понять почему. Неужели я сделал что-то, что заставило тебя убежать? — Нет, — ответила я, лишь наполовину солгав. — Нет, Карлайл. Ты ни в чём не виноват. На несколько мгновений я умолкла, всматриваясь в его открытое, пытливое лицо. Сердце сжалось от странной нежности. — Меня испугал... ты сам. Вернее... сила твоих чувств. Думаю, именно она заставила меня бежать. Возможно, всему виной было пламя свечи, но мне показалось, что в глубине его глаз на мгновение вспыхнула счастливая улыбка. — Тогда, думаю, будет справедливо признаться и мне, — негромко произнёс он. — Мои чувства ничуть не стали слабее. Эти простые, искренние слова разлились по моему телу горячей волной. — А твои? — осторожно спросил он. — Они действительно изменились? Я задумчиво кивнула. — Да... Думаю, изменились. Он нерешительно провёл языком по пересохшим губам, и в этот миг я вдруг вспомнила о корзине, которую всё ещё держала в руках. — Позволишь мне доказать свою искренность? — с улыбкой спросила я, приподнимая её. Карлайл заметил корзину, и в его взгляде тотчас вспыхнул интерес. Он протянул руку, не решаясь коснуться её. — Что там? — Подарок, — загадочно ответила я. Он ничего не сказал. Но его взгляд красноречиво спросил: «Для меня?» Я улыбнулась и ободряюще кивнула. Подведя его к небольшому столику у окна, я усадила Карлайла на стул. Затем осторожно сняла плетёную крышку корзины, позволяя ему заглянуть внутрь. Он лишь удивлённо моргнул. И только тогда я вспомнила, что человеческое зрение далеко не так остро, как моё. Поэтому я опустила руку в корзину и бережно достала ещё тёплый, покрытый золотистой медовой глазурью хлеб. — Я испекла его для тебя. Его и без того ласковое выражение лица стало ещё мягче. Благодарность, отразившаяся в его глазах, сделала его по-детски беззащитным. Но стоило ему перевести взгляд на хлеб, как в лазурной глубине его глаз вспыхнуло совсем иное чувство — жадное желание. Я медленно отломила мягкий кусочек и протянула ему. Он не решился взять его. Тогда я осторожно вложила хлеб ему в ладонь, а затем так же бережно подняла его руку к губам,как мать, с бесконечным терпением обучающая ребёнка самым простым вещам. Поначалу Карлайл колебался. Но когда наши взгляды встретились и он увидел в моих глазах ласковую настойчивость, то наконец приоткрыл губы. Едва хлеб коснулся его языка, он закрыл глаза. Несколько мгновений он молча наслаждался вкусом, а затем его ресницы колыхнулись, и в голубых глазах вспыхнуло удивление — сладость мёда оказалась для него неожиданной. Не отрывая взгляда, я наблюдала, как он неторопливо пережёвывает предложенный мной кусочек, а затем проглатывает его. Когда с ним было покончено, Карлайл с нескрываемым желанием посмотрел на оставшийся в моей руке каравай. — Ну? — спросила я с лукавой улыбкой. — Каков он на вкус? Он поднял на меня сияющие глаза. — Божественный, — благоговейно ответил он. Я с трудом подавила желание похвастаться своим недавно открытым кулинарным талантом и вместо этого лишь улыбнулась, протягивая ему ещё один кусочек. Наблюдая за тем, с каким искренним наслаждением он ел, я вдруг поймала себя на странном желании вновь почувствовать голод. Меня завораживало, что такая простая вещь, как небольшой ломтик хлеба, могла подарить ему столько неподдельного счастья. Я не могла отвести взгляда от того, как мягко двигались его губы, как едва заметно напрягалось его горло при глотке́. Я принесла ему кубок воды, а затем устроилась рядом с ним за небольшим столом. — Могу ли я считать, что это означает принятие моего извинения? Он кивнул, улыбаясь мне, пока слизывал с пальцев остатки сладкого мёда. — Я всё ещё не услышала, как ты произносишь сами слова, — намекнула я. Всё его внимание принадлежало мне, но я сама едва могла сосредоточиться: взгляд неизбежно притягивали золотистые капли мёда, всё ещё поблёскивавшие на его губах, когда он заговорил. — Я прощаю тебя, Эсми. Облегчение хлынуло во мне, точно солнечный свет, пробивающийся сквозь мрачную чащу леса. Всего четыре слова. Всего несколько звуков — и они вновь собрали воедино осколки моей души. Мне захотелось прямо сейчас подняться вместе с ним на крышу и воспеть свою радость среди ночной тишины. Я улыбнулась этой мысли, понимая, что ради такого счастья была бы готова разбудить весь Рим. — Спасибо. — Нет, — он лишь покачал головой, склоняясь ближе ко мне. В свете свечи его голубые глаза казались прозрачными, как чистейший кристалл. — Спасибо тебе… за то, что вернулась. Я откинулась в кресле, совершенно лишённая защиты, пока он всё ближе и ближе приближался ко мне. Его взгляд не оставлял сомнений — он искал мои губы. Я оказалась в ловушке. Закрыв глаза, я почувствовала, как по телу разливается напряжение, когда его неотразимый аромат накрыл меня новой волной. Моё дыхание замерло, когда его губы коснулись моих — в этом прикосновении переплелись голодная страсть и удивительная нежность. Мёд, оставшийся на его губах, был липким и сладким. В чём-то он отдалённо напоминал вкус крови — только гораздо менее пленительный. Для вампира в этом не было ничего соблазнительного. И всё же я не могла отрицать наслаждения от того, как наши губы тянулись друг к другу, как мягко скользили и вновь находили друг друга. Его рука поднялась, обвивая мою шею, притягивая меня ближе. От этого простого жеста внутри словно разлилось тепло. Я подалась навстречу ему, упиваясь каждым мгновением: силой его дыхания, стремительным биением сердца, нежным прикосновением лёгкой золотистой щетины, начинавшей проступать вдоль его челюсти. — Значит, ты решила позволить судьбе себя соблазнить? — его голос осел до едва различимого шепота. Кончики пальцев неспешно очертили линию моих губ, точно он боялся одним неосторожным движением разрушить хрупкое волшебство этого мгновения. Я укрыла лицо в изгибе его шеи и, пряча невольную улыбку, едва заметно кивнула. Если бы он только знал… Меня искушала вовсе не судьба.