Победить — значит проиграть

      Легкий ветерок щекотал каштановые локоны, проникая в спальню сквозь приоткрытое окно, а солнечный луч нагло скользил по оливковой коже лица, вычерчивая ленивые, золотистые дуги на острых скулах и прикрытых веках. Он был слишком ярким и настойчивым — Аластор недовольно фыркнул во сне и уткнулся носом в прохладную подушку, зарываясь в нее поглубже.       В спальню бесшумно вошел мужчина — уже полностью собранный, в свежем костюме цвета темного графита, пахнущем чистотой ткани и знакомым, древесным одеколоном с едва уловимой нотой бергамота. Темные волосы были аккуратно уложены гелем назад, ни одной выбившейся пряди. Он остановился у кровати и мягко, но настойчиво коснулся плеча Аластора.       — Дорогой, такими темпами ты опоздаешь не только на завтрак, но и на работу. Пора вставать, — его голос был теплым, с хрипотцой, будто он повторял эту фразу уже не первый год. Он чуть откинул край одеяла, оголяя плечо.       Реакции не последовало. Только тихое, сладкое сопение в подушку.       Мужчина тихо вздохнул, сдерживая улыбку. Он отступил к окну и решительно, одним движением, распахнул тяжелые шторы до конца. Комнату тут же залил плотный поток солнечного света, что оживил теплые, медовые оттенки деревянного пола, высветил идеальный порядок на своей половине и художественный беспорядок на половине Аластора, заставив медленно танцевать в воздухе мириады крошечных пылинок.       — Guten Morgen, meine Sorgen! — с притворной, утрированной бодростью произнес он, впуская в комнату свежесть утра. — Ну же, Ал. Не заставляй меня применять тяжелую артиллерию и скидывать тебя с кровати вместе с матрасом.       Он еще немного походил по комнате, его движения были отточены и машинальны. Он поднял с пола штаны Аластора, аккуратно сложил их и повесил на спинку стула, рядом с брошенным пиджаком. Будто делал это каждое утро. Взгляд его скользнул к наручным часам; мужчина нахмурился, заметив время, и начал нервно отбивать короткий, нетерпеливый ритм носком стопы о паркет.       — Ален, — голос потерял игривость, став серьезнее. Он присел на край кровати, отчего пружины матраса слегка скрипнули, и легко, почти невесомо, поцеловал Аластора в темную макушку, в пахнущие сном волосы. — У меня совещание через полчаса, я не могу ждать. Завтрак на столе, кофейник у плиты, ключи от машины и твоя сумка на тумбочке у входной двери. Пожалуйста, постарайся не опоздать в первый день после отпуска. Увидимся вечером!       Он поднялся, поправил безупречный узел галстука и вышел, аккуратно, почти беззвучно прикрыв за собой дверь. Аластор слышал, как шаги быстро удаляются по лестнице, как звякают ключи, как тяжело хлопает входная дверь, и почти сразу после этого — приглушенный расстоянием, уверенный рев мотора, растворяющийся где-то вдали, в шуме просыпающегося города.       Радиодемон сладко, по-кошачьи потянулся в постели, широко и шумно зевая, больше не собираясь притворяться спящим. Он резко сел, откинув с лица спутанные завитки волос, потер переносицу, прогоняя остатки сна, затем поднялся и босиком направился в ванную, остановившись перед большим зеркалом над раковиной.       Из зеркала на него смотрел он сам. Серая, свободная футболка, взлохмаченные волосы, сонный, но цепкий взгляд.       Его раздражало то, что он не имел ни малейшего понятия, где он находится и как сюда попал. При нем не осталось ни сил Умбры, ни теней, ни микрофона-трости. Это ловушка? Другой мир? Сон?       Что ж, он не привык делать поспешных выводов, поэтому решил сначала осмотреться, разобраться в обстановке и только потом действовать.       Несколько пунктов уже четко отпечатались в мысленном списке, который он начал выстраивать в голове.       Первое. Он был в своем родном, физическом теле. Целым, живым, насколько вообще это слово применимо к его текущему состоянию. Он точно знал: из Ада обратно на Землю живыми не возвращаются. Иначе Шарлотта Морнингстар не затевала бы весь этот фарс под лозунгом «Каждый может искупиться». Значит, это не Ад. И не Небеса — слишком уж приземленно.              Второе. Голос мужчины, позволявшего себе такую фамильярность, принадлежал Воксу. Точнее — Винсенту. И тот тоже был жив. Это неприятно настораживало и ставило в тупик.       Третье. Винсент назвал его Аленом. Настоящим, забытым, похороненным именем. Это не могло быть случайностью или ошибкой. Аластор никогда не говорил о своем прошлом. Он сознательно стер все связи с той личностью. Поэтому оставался только один, самый тревожный вопрос: откуда Винсент мог это узнать? И почему произнес это имя так спокойно, будто всегда имел право так его называть?       И, наконец, четвертое, самое странное и пугающее своей непривычностью: разум был чист. По-настоящему, пугающе чист. Он выспался. Впервые за столетия. Не было привычного глухого давления за глазами, липкого, пульсирующего эха боли, преследовавшего его и при жизни, и после смерти. Эта проклятая мигрень, сводившая с ума, исчезла. Волшебство, черная магия, просто хороший сон на удобной постели или простая случайность — ему было все равно. Пока голова не болела, он был готов чуть задержаться в этом странном месте.       Откинув пятерней мешающиеся локоны с лица, Аластор перевел взгляд на раковину. В керамическом стаканчике, как солдаты на посту, стояли две зубные щетки — красная и синяя. Ему претила сама мысль гадать, какая из них принадлежит Винсенту. Это было бы слишком… Поэтому, бесцеремонно порывшись в зеркальном шкафчике, он нашел запечатанную, новую щетку и, сорвав упаковку длинными, нервными пальцами, принялся приводить себя в порядок, не сводя настороженного, изучающего взгляда с собственного отражения.       На скорую руку приняв душ и кое-как подсушив волосы полотенцем, он переоделся в чистое, найденное в шкафу. Черная, мягкая водолазка хорошо сочеталась с синим костюмом в редкую тонкую белую полоску. Цвет был не его любимым — он предпочитал бордовый, — но это оказалось самым приличным и наименее вызывающим из того, что удалось отыскать в бездонном, как показалось Аластору, шкафу, где его вещи висели вперемешку с вещами Винсента.       По пути на кухню Аластор чуть замедлил шаг, тщательно осматривая дом. Дом выглядел… обжитым. Очень обжитым. На стенах, в коридоре и гостиной, висели фотографии в рамках — их было гораздо больше, чем он ожидал. На одних они с Винсентом стояли рядом, на других — в компании незнакомых людей. Судя по одежде и пейзажам за спиной, снимки делались в разное время года. Вот они на пикнике, вот у какого-то озера, вот просто на диване, с книжками в руках. Несколько раз Аластор ловил себя на том, что на фотографиях он выглядит… расслабленным. Слишком расслабленным для себя. Он улыбался. По-настоящему. Словно он и правда был… счастлив. Dégoutant! Это было чужеродно и пугающе.       На кухне, залитой утренним солнцем, его ждал накрытый стол. Он налил себе кофе из кофейника и задержал кружку в руках, задумчиво покачивая темную, ароматную жидкость. На столе стояла тарелка с овсяной кашей, присыпанной ягодами, и два поджаренных тоста с джемом. Он посмотрел на это с легким недоумением, сделал пару глотков кофе — напиток оказался крепким, горьковатым и ровно таким, какой он обычно предпочитал, что показалось ему еще одной странной деталью в этой головоломке, — и съел один тост. Второй остался нетронутым на тарелке. Каша его не заинтересовала вовсе.       Перед выходом он еще раз быстро, но тщательно осмотрел прихожую, проверяя, не упустил ли чего-то очевидного. Ответ обычно лежит на поверхности. Никто не говорил, что это будет буквально, но проверить стоило.       Ключи от машины на брелоке и старая, потертая сумка-мессенджер действительно ждали его на тумбочке у двери. Аластор взял их, повесил сумку на плечо, обулся в ботинки, стоявшие на коврике, накинул пальто и, помедлив секунду, закрыл за собой дверь на ключ. Звук щелкнувшего замка прозвучал неожиданно окончательно.       Он сделал шаг на крыльцо и огляделся. Улица была тихой, но не пустой: пожилая женщина выгуливала маленькую лохматую собачку, где-то за углом слышался приглушенный звон колокольчика над дверью магазинчика, а на соседнем доме, на балконе, сушились разноцветные вещи на бельевой веревке. Несколько машин тихо скользили по асфальту, оставляя после себя едкий запах бензина, такой привычный и земной.       Соседка из дома напротив заметила его и приветливо, по-соседски помахала рукой. Аластор, внутренне сжавшись, поднял ладонь в ответ и выдавил из себя неловкую, дежурную улыбку, затем тут же отвел взгляд и, слегка ускорив шаг, направился к машине, припаркованной у тротуара.       Сев за руль, он проверил зеркала, пристегнулся и повернул ключ зажигания. Мотор мягко, с урчанием сытого зверя, завибрировал под капотом.       Город за окном автомобиля своим ритмом, влажным воздухом и архитектурой старых кварталов неуловимо напоминал ему родной Новый Орлеан — достаточно, чтобы он ориентировался без карты, но недостаточно, чтобы чувствовать себя здесь своим. Этого смутного сходства хватило, чтобы завести двигатель и, приняв решение, выехать с парковки, решив пока не задаваться лишними вопросами. Хотя все это было чересчур, непозволительно странно.

🦌🦌🦌

      Аластор подъехал к трехэтажному зданию из красного кирпича, на котором красовалась скромная вывеска радиостанции. Парковка была тесной, несколько машин стояли у самого бордюра, а рабочие в спецовках и курьеры сновали туда-сюда, неся папки, коробки и свертки с бумагами. Он выбрал место прямо напротив входа и заглушил двигатель.       Выходя из машины, он слегка напряг плечи, расправляя их — было физически непривычно вновь работать под чьим-то начальством, вписываться в чужую иерархию. Никаких криков в прямом эфире, никакой свободы… Какое досадное упущение. Он поправил широкий, драповый воротник пальто, удобнее перекинул сумку через плечо и уверенно направился ко входу.       У дверей уже толпился народ: парень в наушниках держал два стаканчика с горячим кофе, пожилой мужчина с седыми усиками курил, выпуская клубы дыма в хмурое небо, а охранник на посту лениво листал газету, изредка отвечая на звонки проводного телефона. Все выглядело обычно, до зубной боли обычно, но знакомый, деловой ритм станции заставил Аластора собраться и внимательнее следить за каждым своим словом и жестом.       Дверь радиостанции была тяжелая, старая, деревянная, с массивной металлической ручкой, отполированной ладонями до блеска. Он потянул ее на себя, дверь поддалась с протяжным, мелодичным скрипом, и он шагнул внутрь. Лобби было оживленным: администраторы за стойками проверяли какие-то бумаги, уборщица в синем халате возилась в углу с тряпкой, пара радио-хостов, которых он смутно распознал по голосам, болтали, развалившись в креслах у окна. На ресепшене девушка в простой, но опрятной блузке с кружевным воротничком, увидев его, приветливо кивнула. Аластор, стараясь не выдать своей неуверенности, коротко кивнул в ответ и, сделав несколько глубоких, успокаивающих вдохов, чтобы собраться с мыслями, направился дальше по коридору.       Он уверенно подошел к широкой лестнице с латунными поручнями, отполированными до блеска бесчисленными ладонями сотрудников. Стук его подошв по мраморным ступеням гулким эхом разносился по вестибюлю — впрочем, здесь этот звук тонул в тяжелом, влажном воздухе, что просачивался даже сквозь стены, принося с Бурбон-стрит запах жареных креветок, джазовых духовых и сладковатую вонь немытых подворотен.       Поднявшись на второй этаж, где кипела жизнь радиостанции, Аластор невольно замедлил шаг.       Он остановился посреди коридора и просто огляделся.       Все здесь казалось родным — и при этом абсолютно чужим. Те же ламповые усилители с их теплым янтарным свечением, те же тяжелые микрофонные стойки, выглядывающие из приоткрытых дверей студий, те же большие круглые часы на стене, те же таблички с номерами студий. Даже запах — горячий ламповый жар, озон, табачный дым и острый аромат специй из ланч-боксов — все это было до боли знакомо.       Но не лица…       Ни одного знакомого лица.       Абсолютно ни одного.       Аластор почувствовал, как под ложечкой противно заныло — то самое чувство, когда просыпаешься в незнакомом месте и не можешь вспомнить, как сюда попал. Он перевел взгляд на дверь ближайшей студии. Табличка гласила: «СТУДИЯ 4 — СТУДИЯ ЖИВОЙ МУЗЫКИ» и приписка мелом внизу: «Не входить, когда горит красный!»       Красная лампа над дверью не горела. Значит, можно войти.       Он толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую потертой кожей, и переступил порог.       Внутри горел теплый, приглушенный свет от настенных бра с шелковыми абажурами. Угольный микрофон, вращающееся кресло с потертой кожаной спинкой, большой деревянный стол, тяжелые шторы и стены, обитые войлоком. В углу — старый рояль «Steinway» с пожелтевшими клавишами, на пюпитре — забытые кем-то ноты.       Аластор сделал несколько шагов внутрь и замер, рассматривая стены.       На одной из них висело расписание.       Большой лист плотной бумаги, пришпиленный к пробковой доске кнопками, с аккуратными записями от руки — синими чернилами, каллиграфическим почерком. Аластор подошел ближе, вглядываясь.

      «ПОНЕДЕЛЬНИК:

      8:00 — Утренний эфир с А. Уитман-Хартфельтом

      10:00 — Новости (Г. Дюгре)

      12:00 — Живой эфир: приглашенный исполнитель

…

19:00 — Вечерний джаз с А. Уитман-Хартфельтом…»

«ВТОРНИК:

8:00 — Утренний эфир с А. Уитман-Хартфельтом

10:00 — Новости (Г. Дюгре)

11:30 — Разговор о матче.....

19:00 — Вечерний джаз с А. Уитман-Хартфельтом

…»

      И так далее. На всю неделю. Его имя. Его время. Его эфиры.       И двойная фамилия? Что за дурость? Ладно, с этим он разберется позже.       Аластор провел пальцем по бумаге, чувствуя легкую шероховатость типографского листа.       При жизни он должен был помнить все сам. Вставать в шесть утра, приходить на радиостанцию к восьми, сверяться с собственным блокнотом, потому что никто за ним не следил. Никто не вешал на стену красивых расписаний с его именем. Никто не заботился о том, помнит ли он, когда у него эфир.       Здесь — все наоборот.       Словно кто-то знал.       Словно кто-то заранее подумал о том, что он придет сюда — ничего не помнящим, ничего не знающим, потерянным во времени и пространстве.       Аластор обернулся, всматриваясь в стекло аппаратной, исцарапанное и кое-где заклеенное полосками коричневой бумаги. Там, за огромным пультом, напоминающим приборную панель речного парохода, сидел плотный мужчина в мятой рубашке с закатанными рукавами. Подтяжки его болтались на поясе, вихры темных волос торчали в разные стороны, а очки в черепаховой оправе съехали на кончик носа. Он крутил массивные ручки-верньеры, вполголоса напевая какой-то блюзовый рифф, и время от времени орал в переговорную трубу, уходящую куда-то в стены: «Эй, на том конце! Проверка линка! Раз-два! Даю несущую, ловите уровень!».       Рядом с ним, склонившись над толстым гроссбухом, стояла женщина — строгая, с идеальной волной каштановых волос, в легком платье из крепдешина с широкими плечами, ниткой жемчуга на шее и веером в руке. Она правила какие-то бумаги синим карандашом, то и дело поправляя сползающее на нос пенсне.       Через мгновение он увидел и третьего — тот вылез из-под пульта. Молодой ирландец лет двадцати, инженер — в видавшей виды рубашке с закатанными по локоть рукавами и ослабленном галстуке, перекинутым через плечо. Рыжеватые кудри слиплись от пота и окончательно потеряли форму, под светлыми глазами залегли темные тени, словно после бессонной ночи. В руке он сжимал паяльник, а на щеке осталась полоска машинного масла. Поймав взгляд Аластора, парень устало потер переносицу и едва заметно покачал головой — мол, третьи сутки колдуем над передатчиком, чтоб его, а эфир-то уже через двадцать минут.       — Черт возьми, — прошептал Аластор одними губами. — Где я?       Он медленно опустился в кресло перед микрофоном, провел ладонью по лицу и только тогда позволил себе признать очевидное: он понятия не имеет, что здесь происходит. Понятия не имеет, кто эти люди. Понятия не имеет, надолго ли он здесь.       Ему стоило познакомится с ними? Они же теперь коллеги, верно?       Аластор остановился у двери, рассматривая табличку с именами.       Джек Маллиган, Маргарет О’Коннелл и Патрик О’Брайен. Хмм, ну с женским именем все понятно, а Патриком скорее всего был тот самый парень-ирландец. Чутье его еще никогда не подводило.       Когда Аластор переступил порог аппаратной, стукнув ботинком о медный порожек, все трое подняли головы. Тишина длилась ровно секунду, а затем их лица озарились улыбками — такими искренними, словно они увидели родного человека, вернувшегося с того света.       — Иисусе Христе и все святые угодники! — мужчина откинулся на спинку своего вращающегося кресла, и оно жалобно заскрипело, словно старая кровать в борделе. — Мэгги, ты видишь это своими глазами? Блудный сын радиоэфира соизволил вернуться в лоно студийного рая! — он театрально развел руками, едва не смахнув пепельницу, полную окурков. — Ален, дружище, ну ты даешь! Загорел, посвежел, даже морщины разгладились. Видать, не зря тебя Винсент в эти ваши… как их там… горы вытащил. А то совсем уже был похож на покойника — бледный, как луизианская луна.       Аластор неловко улыбнулся, чувствуя, как сердце почему-то пропускает удар.       Они знают его. Они ждали его.       А он понятия не имеет, кто эти люди такие.       Мэгги, отложив карандаш и сняв пенсне, подошла ближе. От нее пахло духами «Shalimar» и мятными леденцами, которыми она спасалась от духоты. Она слегка коснулась лацкана его пиджака — чисто по-дружески, позволяя себе ту легкую фамильярность, что рождается годами совместной работы в прямом эфире.       — Ален, дорогой, — голос у нее был низкий, с хрипотцой, как у певицы из джаз-бэнда, но сейчас в нем звучала неподдельная теплота. — Ты даже не представляешь, как мы тут выли без тебя. Эти две недели были просто пыткой. Приходят исполнители из «Кафе дю Монд», поют, конечно, славно, но… — она сделала неопределенный жест рукой, показывая «так себе». — Это все не то. Нет той искры. Нет того голоса, от которого у телефонисток на коммутаторе подкашиваются коленки и трубки из рук валятся.       Паренек-ирландец понимающе хмыкнул и, достав из нагрудного кармана мятую пачку «Chesterfield», ловко прикурил от зажигалки, вмонтированной прямо в пульт — его личное изобретение и предмет гордости.       — Мэгги дело говорит. У них только бенье неплохи, а ты как включишь микрофон — все, публика наша. Даже реклама слабительного в твоем исполнении звучит как проповедь в Соборе Святого Людовика, — он выпустил колечко дыма, которое тут же втянулось в вентиляцию, лениво крутившую тяжелый воздух. — Но хватит сантиментов. Давай, колись. Как оно там, за городом? Слышал, вы с Винсентом подались в эти ваши… Кантабрийские горы? Это ж где вообще?       Аластор усмехнулся одними уголками губ, снимая свое легкое пальто из верблюжьей шерсти и аккуратно перекидывая его через спинку свободного стула. Он провел ладонью по идеальному пробору, проверяя, не растрепались ли волосы от влажности.       Как удобно быть хорошим лжецом и великолепным ведущим одновременно.       — Именно, дружище. Италия. Северная Италия, если тебе это о чем-то говорит, — он выдержал паузу, наслаждаясь их вниманием. — Представь себе скалы, которые розовеют на закате, чистейший воздух, никакой духоты, никакой креольской кухни на каждом углу, никаких трамвайных звонков с Канал-стрит. Оглушительная тишина, — в его голосе проскользнула мечтательная нота. — Винсент, как всегда, был полон энтузиазма. Таскал меня на эти проклятые тропы чуть ли ни с петухами. Говорил: «Ален, это для твоих легких! Ты должен звучать как бронза! Твой голос — твой капитал!» — Аластор коротко рассмеялся, качнув головой. — Я, если честно, больше любил вечера. Сидеть на веранде нашего пансионата, потягивать кампари, смотреть, как тени ползут по долине, и не думать ни о рейтингах, ни о спонсорах, ни о чем-либо еще.       Он сделал паузу, и его взгляд, обращенный к коллегам, снова стал цепким и профессиональным.       — Но по этому сумасшедшему дому, признаться, соскучился. По этому запаху, по ламповому гулу, по вам, по этому городу, который никогда не спит, предпочитая танцевать до утра.       — Ну вот, уже теплее, — довольно кивнул мужчина и тут же скорчил физиономию. — А то я уж думал, ты там, в своей Италии, совсем забыл, где твой дом, — он посерьезнел, бросил взгляд на большие круглые часы над дверью студии, стрелки которых неумолимо ползли к восьми утра. — Ладно, звезда наша, прошу к микрофону. У нас до эфира пятнадцать минут. Промочи горло, вон вода, комнатная, как ты любишь, и с лимоном — Бетти-Энн специально принесла с утра, как узнала, что ты сегодня объявишься.       Аластор коротко кивнул, благодарно улыбнувшись уголками губ, и толкнул тяжелую дверь студии. Та закрылась за ним с мягким, герметичным «чпок», отсекая звуки внешнего мира.       Он опустился в видавшее виды кожаное кресло, которое приняло его с усталым скрипом пружин, словно старый верный пес. Надел тяжелые наушники — амбушюры пахли старой кожей, пылью ламповых усилителей и неуловимым ароматом табачного дыма, насквозь пропитавшего эту комнату за долгие годы. Закрыл глаза. Через пятнадцать минут он должен был заговорить. Через пятнадцать минут тысячи людей по всему Новому Орлеану, завтракающих на кухнях, закуривающих первую сигарету по пути на работу, разворачивающих утренние газеты в пропахших потом и одеколоном трамваях, — услышат его голос.       И никто из них не узнает, что человек за микрофоном понятия не имеет, что делает в этом мире.       Он открыл глаза и уставился в потолок, пытаясь унять лихорадочный стук сердца. Так волнительно. Лампы на пульте мягко светились янтарным, стрелки индикаторов чуть подрагивали в такт дыханию аппаратуры. Где-то за стеклом Патрик уже крутил ручки, настраивая уровни, — сквозь стекло было видно, как его длинные пальцы порхают над верньерами, как он прикуривает очередную сигарету одной рукой, не глядя, и щурится от дыма, вглядываясь в пляшущие на приборах огоньки.       Мэгги сидела рядом с ним, устроившись в кресле, закинув нога на ногу, и листала какой-то журнал, изредка поглядывая на часы. Поймав взгляд Аластора, она подмигнула ему и показала большой палец — «все пучком, красавчик».       Пока Аластор пробегался глазами по черновикам, которые за это время успел достать из старой кожаной сумки, время неумолимо подошло к эфиру. На стене перед ним зажглось красное табло «ON AIR». Сердце пропустило один удар, потом второй — и пошло ровно, как метроном.       В наушниках раздался голос Джека, приглушенный и деловой: «Ален, готовность тридцать секунд. Эфирная тишина пошла». Аластор поправил микрофон, пододвинул к себе стакан с водой, отпил глоток. Лимон приятно обжег горло.       Он откашлялся, взял в руку первую заготовку и замер, глядя прямо перед собой сквозь стекло, туда, где на часах большая стрелка встала ровно на восемь.       Джек за стеклом поднял руку, отсчитывая пальцами: «Три… Два… Один…»       Аластор сделал глубокий вдох и подался вперед, к микрофону, чувствуя, как знакомая маска ведущего мягко, но властно ложится на лицо.       — Доброе утро, Новый Орлеан! Доброе утро, Бурбон-стрит, доброе утро, Френч-квотер, доброе утро всем, кто только что открыл глаза, кто уже бежит на работу, кто завтракает с семьей или пьет первый кофе в одиночестве, глядя в окно на просыпающийся город. С вами снова «Проснись и пой с Новым Орлеаном», и я — ваш ведущий, Ален Уитман-Хартфельт.

🦌🦌🦌

      — Кто повесил расписание? — спросил Ален, когда утренний эфир подошел к концу и он снова зашел в аппаратную.       — Ну, я и повесила, — ответила Мэгги с легким недоумением. — А как иначе? Ты же вечно все забываешь, — она по-доброму усмехнулась и сделала пометку карандашом в ежедневнике. — Помнишь, как в первый месяц, когда ты только пришел, ты три раза пропустил эфир? Сидел внизу, в кафе, пил кофе и смотрел на прохожих, а мы тут с ума сходили, искали тебя по всему городу. Джек тогда поклялся, что прибьет тебя микрофонной стойкой, если еще раз такое повторится.       — Хэй, я лишь пригрозил! — воскликнул Джек, оправдываясь. — Но она сказала: «Руки прочь от гения, Маллиган, он имеет право на рассеянность». С тех пор мы и завели традицию с расписанием.       — Ты только по нему и ориентируешься, — добавил Патрик, снова закуривая. — Говоришь, память плохая. А голос — золото. Так что мы прощаем.       Джек, покончив с настройками, повернулся к нему уже с деловым видом.       — Слушай, Ален, пока мы тут болтаем, у меня к тебе дело. Ты говорил, что хочешь пригласить кого-то из местных музыкантов на следующую неделю. Есть мысли?       Аластор замер.       Что говорил? Когда? Кому?       — Я… — начал он осторожно. — Я, честно говоря, не припомню, чтобы мы это обсуждали.       — Ну как же, — нахмурился Джек. — В позапрошлую среду, после эфира, за пару часов до отправления поезда в долгожданный отпуск. Ты еще сказал, что хочешь дать дорогу молодым, а не только звезд таскать. Что в Новом Орлеане столько талантов, что грех не показать их слушателям.       — И еще про кларнетиста какого-то говорил, — добавил Патрик. — Мол, слышал его в «Маленькой жемчужине» на Саут-Рампарт-стрит и просто обомлел.       Аластор перевел взгляд на Мэгги. Та кивнула:       — Да, так и было. Я еще записала в блокнот: «Ален — найти кларнетиста из «Маленькой жемчужины». Вот, смотри.       Она протянула ему раскрытый блокнот, и Аластор действительно увидел запись — синими чернилами, тем же каллиграфическим почерком, каким было написано расписание: «Напомнить Алену про кларнетиста (Маленькая жемчужина, Саут-Рампарт, Майкл К.)».       — Кстати о музыкантах, — встрепенулся Патрик, откладывая наконец паяльник. — Я вчера в бистро на углу слышал, как один тип на банджо наяривал. Думал, струны лопнут. Так хозяин его чуть метлой не выгнал — говорит, посетители разбегаются. А парень действительно талант, просто не в том месте играет.       — Это ты к чему? — прищурился Джек.       — Да к тому, что если Алену нужны свежие лица, я могу разведать обстановку. У меня брат работает в «Старом Абсентном доме», знает всех уличных музыкантов в округе.       — У тебя есть брат? — удивилась Мэгги. — Ты никогда не рассказывал.       — А ты не спрашивала, — пожал плечами Патрик. — Между прочим, отличный ирландский кофе и закуски мне достаются бесплатно.       При упоминании еды желудок Патрика издал протяжный жалобный звук, от которого затрясся стоявший рядом стул.       — О, Господи, — выдохнул ирландец, хватаясь за живот. — Темная голодная сущность внутри меня дает о себе знать.       — Давно пора, — Мэгги захлопнула блокнот и сняла пенсне. — Ты с утра только крекер стащил из комнаты отдыха, я видела.       — Не крекер, а песочное печенье — это святое, — возразил Патрик, но тут его организм снова дал о себе знать еще более выразительной руладой.       Джек расхохотался:       — Патрик, если ты сейчас не поешь, мы потеряем ценного инженера. А кто будет чинить передатчик, когда старая рухлядь опять накроется?       — Ладно-ладно, пойдемте уже, — жалобно протянул Патрик, потирая живот.       — Тогда закрываем лавочку, — объявил Джек, вставая и потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Ален, ты с нами? Через дорогу открыли новое место, кормят как в лучших домах Парижа. Ну, или как в лучших забегаловках Нового Орлеана — тут уж кому что ближе.       Мэгги уже собирала сумочку, Патрик натягивал видавшую виды куртку поверх мятой рубашки, и все трое смотрели на Аластора с таким нетерпением, словно без него обед не имел смысла.

🦌🦌🦌

      После совместного обеда у Аластора появилось огромное окно. Было около трех часов дня, а его вечерний эфир начинался только в семь вечера. Черновой сценарий на вечер он также, как и утренний, нашел в сумке. Как и на всю ближайшую неделю. Что ж, кем бы ни был прошлый владелец тела — подготовился тот на славу. Слишком предусмотрительно. Да, Аластор был неплохим импровизатором в плане ведения эфира, но в этой ситуации нельзя быть уверенным в правоте своих слов. Кто знает, может этот альтернативный Новый Орлеан не только одобряет креольцев, но и не осуждает за вудуизм и убийства?       Он собирался узнать как можно больше об этом мире в ближайшие дни. Пока он неплохо слился с толпой, но вряд ли получится долго скрываться и не выдавать себя.       Аластор решил прогуляться по береговой линии озера Понтчартрейн. Пока он шел вдоль воды, он размышлял о том, как сейчас там Принцесса управляется с отелем без своего главного управляющего. Представил, как Чарли мечется по коридорам «Хазбин», пытаясь одновременно решать вопросы с ангельскими послами, улаживать конфликты между постояльцами и следить, чтобы кто-нибудь из старых знакомых не спалил к чертям этот адский оазис. Аластор усмехнулся. Бедная Чарли. Но она справится. У нее есть Хаск, а этот старый кот хоть и ворчит вечно, но дело свое знает. Да и Ниффти присмотрит за чистотой.       Мысли плавно перетекли на Винсента. Того самого, с кем они, судя по обрывкам разговоров, недавно ездили в какие-то горы. Того, с кем он живет в одном доме, делит утренний кофе и, кажется, вообще все на свете. Аластор уже понял главное: Винсент — самый близкий человек в этом мире для того Алена, чье место он занял. Но формат их отношений оставался загадкой.       Родственники? Друзья? Любовники?       Никто на радио не сказал ничего определенного. Джек только подмигнул как-то двусмысленно, когда упомянул Винсента, а Мэгги тактично отвела глаза. Патрик вообще сделал вид, что не расслышал. Это могло значить все что угодно — от «они просто соседи» до «чужая постель — не наше дело».       Аластор остановился у кромки воды, глядя, как чайка пикирует за рыбой. Главная проблема была даже не в том, чтобы понять природу этих отношений. А в том, чтобы не выдать себя в первую же минуту, когда он переступит порог их общего дома. Винсент наверняка знает о нем каждую мелочь. Как он заваривает кофе. Какую сторону кровати предпочитает. Что говорит, когда просыпается в плохом настроении. Одно неверное движение выдаст его с потрохами. Конечно, можно надеятся, что Винсент этого мира такой же идиот, каким был в Аду, но он бы не решился испытывать судьбу.       Ветер с озера трепал волосы, а в воздухе витал аромат тины и рыбы. Аластор глубоко вздохнул. Ладно. Будет решать проблемы по мере поступления. Сначала эфир, потом — Винсент. И, может быть, если повезет, он успеет понять правила этой игры до того, как сделает фатальную ошибку.

🦌🦌🦌

      Вечерний эфир прошел без проблем. Аластор даже поймал себя на мысли, что он почти забыл, что находится в чужом мире, в чужом теле, пока красная лампочка «On Air» не погасла, знаменуя конец.       Джек поднялся из-за пульта и по-дружески хлопнул Аластора по плечу.       — Ладно, оставим разговоры о работе на завтра. Сейчас давай-ка лучше о насущном. Ты домой, к Винсенту? Он там, наверное, уже заждался, все же радиостанция позже заканчивает с работой, — Джек неловко почесал затылок, отводя взгляд куда-то в сторону. Потом, не выдержав, добавил с хитрой усмешкой. — Винсент больше похож на примерную женушку, чем на мужа. Он же готовит и убирается?       — Джек! — одернула его Мэгги. — Не лезь в чужую личную жизнь.       — А я и не лезу, — отмахнулся Джек, но беззлобно. — Я констатирую факт. Семь лет вместе, а Винсент до сих пор летает на крыльях любви. Это я к тому, Ален, что мужа тебе Бог послал — закачаешься, — он мечтательно закатил глаза, но тут же скривился. — Не то что моя Бриджит, которая уже и забыла, когда в последний раз меня с работы встречала. Только и слышу: «Джек, вынеси мусор», «Джек, почини кран».       Мэгги закатила глаза, но уголки губ дрогнули в теплой улыбке.       — Не слушай старого дурака. Иди уже и не заставляй дорогого человека ждать, — сказала она Аластору. — До завтра, Ален. И передавай Винсенту привет!       Аластор попрощался, вышел из аппаратной и направился к лестнице. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.       «Винсент — мой муж», — мысль никак не укладывалась в голове. Он перебрал все возможные варианты, пока шел сюда, но даже близко не рассматривал этот. Семь лет вместе. Спят в одной постели. Делят быт. И он должен войти в этот дом и сделать вид, что так было всегда. Иу.       На полпути к лестнице Аластор остановился, обернулся и еще раз посмотрел на дверь студии. Сквозь толстое стекло было видно, как Джек уже сворачивает провода, а Мэгги раскладывает бумаги по папкам. Обычные люди. Обычная жизнь.       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и начал спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Внизу его ждала улица, но главное испытание ждало дальше — за порогом дома, где его ждал муж.

🦌🦌🦌

      Дома его не ждал никакой Винсент. Аластор выдохнул с облегчением, прикрывая за собой дверь. Что ж, ему же проще — он пока не хотел никого видеть. Нужно было побыть в одиночестве, осмотреться и собраться с мыслями.       Переодевшись в домашнее — хлопковые штаны и свободную рубашку, которые нашел в шкафу, — он расположился в гостиной с книгой в руках. Изначально он планировал придумать тактику общения с новообретенным мужем, но сюжет настолько его поглотил, что, решив просто отвечать односложными фразами, Аластор углубился в чтение.       Он совсем не заметил, как прошло больше получаса и в замке начал проворачиваться ключ. Аластор не пошел встречать. Решил игнорировать мужчину, пока тот сам не обратится.       Радостный Винсент зашел в гостиную с букетом белых гардений в руках. Он был чуть запыхавшийся, с румянцем на щеках и такой светящийся, что это почти резало глаз. Но, не увидев ожидаемой реакции, он чуть сбавил пыл — его улыбка дрогнула, а плечи опустились.       — Дорогой, все в порядке?       Аластор перевел на него изучающий взгляд. Вот он, Винсент. В этом мире — его муж. Высокий, чуть нескладный, с приятными чертами лица и этими вечно восторженными глазами.       — Где ты был? — спросил Аластор ровно.       — Ах, это... — Винсент переступил с ноги на ногу, теребя стебли. — Я хотел порадовать тебя цветами, поэтому объехал почти весь город. Но нигде не было твоих любимых маргариток, пришлось взять гардении, — он виновато улыбнулся, словно извиняясь за то, что цветы не те. — Ты наверняка голоден, я сейчас же займусь ужином.       Не дожидаясь ответа, Винсент прошел на кухню. Аластор проводил его взглядом. Маргаритки. Любимые цветы. Как много о нем настоящем этот мужчина знает?       Ужин прошел в полной тишине. Винсент поставил на стол тушеное мясо с овощами и что-то еще, от чего по квартире разнесся домашний, почти забытый запах. Аластор ел механически, не чувствуя вкуса. Он не знал, о чем говорить. Винсент, видимо, принял его молчаливость за угрюмость и тоже не решался нарушить тишину. Только изредка подливал вино в бокал и украдкой поглядывал на мужа.       После ужина Аластор вернулся к книге, устроившись в кресле с ногами. Винсент остался на кухне — мыть посуду и прибираться.       Где-то через двадцать минут Винсент появился в дверях гостиной. Остановился, вытирая руки о кухонное полотенце, которое так и не выпустил.       — Все еще злишься? — спросил он осторожно, будто ступал по тонкому льду.       Аластор даже не поднял глаз от книги.       — Почему я должен злиться?       — Ну... — Винсент замялся, переступил с ноги на ногу и почесал затылок. Полотенце нервно перекрутилось в пальцах. — Вчера была наша годовщина свадьбы и последний день отпуска.       Аластор перевернул страницу, нарочно медленно. Вот как? Годовщина. Чудесно.       — Мгм. И что же?       — После ужина ты хотел продолжить праздновать... — Винсент понизил голос до шепота и опустил взгляд, будто сами слова были чем-то постыдным. Краска залила его щеки. — В постели. А я... я был очень уставшим. Поэтому мы просто легли спать.       Аластор наконец посмотрел на него — коротко и без интереса, словно на назойливую муху.       — Ты меня сейчас спрашиваешь или напоминаешь?       — Н-нет, я... — Винсент растерянно моргнул, закусив губу. Потом, словно что-то придумав, оживился. Он отбросил полотенце на спинку стула и шагнул ближе, пытаясь улыбнуться игриво. — Просто... сегодня я полон сил. И готов вознести тебя до небес. Что думаешь, Ал?       Он замер в ожидании, надежда в глазах боролась со страхом быть отвергнутым.       Аластор усмехнулся краешком губ, но в этой улыбке не было тепла — только легкая насмешка. Он снова уткнулся в книгу, давая понять, что тема закрыта. Пальцы сжали корешок чуть сильнее.       — Ты же вчера не хотел, — сказал он ровно. — А сейчас мне это не интересно.       Он слегка сдвинул книгу, обозначая границу.       — Я читаю. Не мешай мне.       Винсент замер на месте. Секунду, другую — и медленно опустился на ковер. Колени коснулись мягкого ворса, он осторожно придвинулся ближе и положил подбородок мужу на колени. Волосы у него были мягкие, темные, пахли чем-то цветочным.       — Дорогой... — протянул он тихо, почти умоляюще. Его руки легли на бедра Аластора, слегка сжимая. Тепло ладоней чувствовалось даже через ткань домашних штанов. — Ну не сердись, пожалуйста. Я же люблю тебя.       Аластор застыл. Он смотрел в книгу, но не видел ни строчки. Чужой муж. Чужая любовь. Чужая жизнь, в которую его закинуло. А этот человек — этот преданный, готовый на коленях вымаливать прощение Винсент — даже не подозревал, что разговаривает с демоном.       Винсент же, набравшись храбрости, смело опустил ноги Аластора на пол и устроился между ними, лицом почти касаясь чужого паха.       — Я готов вымолить прощение, — горячо прошептал он, явно намекая на минет прямо в гостиной.