Победить — значит проиграть

🗝️🗝️🗝️

      Аластор перелистнул страницу сборника сонетов, устраиваясь поудобнее на диване. Вечер опускался на город, за окном горели фонари, и в доме было тихо. Винсента вызвали в офис, поэтому его одиночество скрашивала книга. Аластору не нравилось, что его муж вынужден работать в выходной, но он ничего не мог с этим поделать, поэтому просто ждал, поглядывая на часы.       Он думал о том, как изменилась его жизнь за последние месяцы. В этом мире у него оказалось больше прав и меньше опасностей, чем он предполагал изначально. У него появились коллеги, которые стали друзьями. Появился дом, где его ждали. Появился Винсент — человек, о котором он никогда не думал всерьез, но который теперь занимал большую часть его мыслей.       Само существование семьи, появление человека, которого можно назвать своим, оказалось тем, чего он не искал сознательно, но что постепенно стало для него естественным. Аластор поймал себя на том, что думает о Винсенте постоянно: где он, что делает, скоро ли вернется, не случилось ли чего. Он смотрел на часы каждые десять минут, и это вызывало у него усмешку — над собой, над своей новой глупой привычкой. Когда-то он жил один и не нуждался в чьем-то присутствии. Тишина была его союзником, одиночество — привычным состоянием. Теперь же тишина в доме казалась непривычной, а отсутствие Винсента — заметным, чуть ли не физически ощутимым.       Он перечитал сонет, который открыл наугад. Триста шестьдесят шесть стихотворений, посвященных одной женщине, которая, возможно, даже не догадывалась о существовании поэта. Она была замужем и недоступна, сам сочинитель дал обет безбрачия, и их любовь осталась платонической — по крайней мере, в стихах. Аластор покачал головой и отложил книгу на журнальный столик. Он подумал, что такая позиция вызывает скорее недоумение, чем восхищение. Платоническая любовь, возведенная в культ, в то время как реальная жизнь с ее простыми радостями оставалась где-то в стороне.       Он взял книгу обратно, открыл на том же месте снова и прочитал вслух:       — Благословляю месяц, день и час, год, время года, место и мгновенье, когда поклялся я в повиновенье и стал рабом ее прекрасных глаз…       Строчки показались знакомыми, будто они описывали кого-то, кого он знал. Одного конкретного человека, который писал ему записки, готовил завтраки, ждал у машины по вечерам и смотрел так, будто он был центром вселенной. Но Аластор не стал углубляться в сравнения, не позволил себе провести параллели между старыми стихами и своей нынешней жизнью.       Он задумался о прошлом Алена — о том, как тот познакомился с Винсентом, кто сделал первый шаг, как они смотрели друг на друга в начале отношений. Ему было любопытно, но он не пытался вообразить чужие воспоминания. Они остались там, в прошлом того человека, чье тело он теперь занимал. Вместо этого в памяти всплывали его собственные — как Винсент стоял у плиты, как ставил перед ним чашку с кофе, как бегал с ним по мокрому песку у воды, как ухаживал во время болезни, принося суп и меряя температуру. Как шептал «я люблю тебя» в темноте, думая, что он уже спит.       Аластор заметил, что его отражение в зеркале изменилось. Лицо перестало быть напряженным, исчезла привычка хмуриться и сжимать челюсть. Он улыбался чаще, и улыбка уже не была дежурной — она появлялась сама собой, когда он думал о Винсенте или вспоминал что-то смешное из разговоров с коллегами. В этом мире он испытывал множество чувств, о существовании которых раньше не задумывался. Благодарность за то, что его приняли. Смущение от того, что его хвалили. Радость от простых вещей — утреннего кофе, вечерней прогулки, чужого смеха. Волнение перед возвращением Винсента. Покой, когда тот оказывался рядом. Стыд за свое прошлое поведение, за те недели, когда он специально выводил мужа из себя. И любовь — глубокую, которая проявлялась не в громких словах, а в том, что он начал замечать чужие привычки, чужие желания и усталость.       В прихожей щелкнул замок. Аластор поднял голову, откладывая книгу на колени. Сердце забилось чаще — не от волнения, вовсе нет, а от простого и понятного чувства предвкушения.       Винсент вошел в коридор, расслабляя галстук — потянул за узел, ослабил, — и расстегивая верхние пуговицы рубашки, обнажая шею. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи были опущены, а движения — чуть замедленными, — но при этом улыбался той самой мягкой, немного виноватой улыбкой, от которой у Аластора что-то мурчало внутри.       — Дорогой, я дома, — сказал Винсент, и голос его, несмотря на усталость, прозвучал тепло.       Аластор встал, положил книгу на диван и подошел к нему. Протянул руки и обнял, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из плеч мужа, как тот выдыхает, уткнувшись носом ему в волосы.       — Ты долго, — проговорил он в ткань рубашки, но без упрека, скорее просто констатируя факт.       — Знаю, — ответил Винсент, проводя рукой по его спине, прижимая к себе крепче. — Прости.       Винсент убрал одну руку с его талии, положил на затылок и поцеловал в макушку. Губы его задержались на волосах, и Аластор почувствовал, как тепло разливается по всему телу.       — Спешил, как мог, — сказал Винсент с легкой виной в голосе, смешанной со вздохом. — Отчеты, оочень много бумаг. И потом эта Мэри — пришлось оттаскивать ее от архива, она грозилась спалить его. И заодно все остальное, что под руку попадется.       — Мэри? — Аластор слегка отстранился, чтобы посмотреть мужу в лицо, но не выпустил его из объятий. Кончиками пальцев потянул за воротник рубашки, машинально расправляя складку.       — Главный юрист в компании, — Винсент спокойно посмотрел на него, и его глаза блеснули в полумраке прихожей. Он наклонился ближе, прошептал почти на ухо, будто делясь секретом. — Та еще стерва. Даже Итана довела сегодня. У бедняги глаз начал дергаться. Я думал, он в обморок упадет, но он просто вышел на перекур и не возвращался минут сорок.       Аластор усмехнулся, представив эту картину: мечущаяся по офису мегера, доведенный Итан и Винсент, который пытается всех успокоить. Смех его был коротким, но искренним. Однако он оборвался так же внезапно, как и начался. Аластор поднял взгляд прямо на гетерохромные глаза, в которые смотрел уже сотни раз, и замер. На лбу Винсента, над левой бровью, темнела запекшаяся кровь. Ранка была небольшой, но в тусклом свете прихожей выглядела заметной — темное пятно на бледной коже, которое Винсент, кажется, сам не замечал.       — Ален? — Винсент озадаченно нахмурился, не понимая, что так привлекло внимание мужа, отчего его лицо вдруг стало серьезным, почти суровым.       — Кто это сделал? — голос Аластора был тихим, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась внутренняя напряженность, готовая вот-вот вырваться наружу.       — Сделал что? — Винсент провел рукой по лицу, не понимая, о чем речь. Он посмотрел на испачканные пальцы, увидел бурые пятна, провел по лбу, нащупал край ранки. Потом снова перевел взгляд на Аластора и слегка виновато улыбнулся. — Ах, это. Видимо, прилетело от Мэри кофейником, когда она им размахивала, ругаясь с менеджерами. Я даже не заметил.       Аластор молча смотрел на него. На эту легкую, небрежную улыбку, которая не исчезала с его лица. На то, как спокойно Винсент отнесся к собственной травме — будто это была незначительная мелочь, не заслуживающая внимания. И внутри него поднялась глухая, тяжелая злоба — не на Винсента, конечно, а на ту женщину, на этот офис, на всех, кто позволял себе ранить его мужа.       — Идем, — сказал Аластор, беря Винсента за руку и ведя в ванную. Его голос не терпел возражений, и Винсент послушно пошел следом, не пытаясь спорить.       — Ал, это просто царапина, — все же сказал он, когда Аластор усадил его на край ванны. — Она и не хотела, просто случайно…       — Не оправдывай ее, — перебил Аластор, открывая аптечку и доставая перекись водорода, вату и бинт. — Сиди смирно.       Он оторвал небольшой клочок ваты, сделал из него шарик, смочил перекисью и осторожно промокнул ранку. Винсент шипел — втягивал воздух сквозь зубы, морщился, — но не дергался, доверчиво склонив голову и позволяя делать с собой что угодно. Аластор дул на кожу, чтобы не щипало так сильно, и чувствовал, как внутри растет глухое раздражение — на то, что не может просто взять и наказать виновного.       Он вновь промокнул ранку, убрал остатки крови и понял, что все хуже, чем показалось сначала. Края раны расходились, и пластырь здесь не помог бы. Если оставить как есть, останется шрам, который будет портить лицо Винсента. Аластор стиснул зубы.       — Придется накладывать швы, — сказал он, откладывая ватку в сторону.       — Может, просто забинтуем? — робко спросил Винсент. — Или в больницу съездим? Я…       — Tu peux te taire, chéri? — сказал Аластор и вышел из ванной.       Он нашел в кладовке небольшую коробку с нитками и иголками — ту самую, которую Винсент использовал для пришивания пуговиц. Иголка была острой, тонкой, подходящей для такой работы. Аластор взял белые прочные нитки, вернулся в ванную и тщательно вымыл руки с мылом под горячей водой. Он обработал иголку спиртом, продел такую же продезинфицированную нитку, прокалил кончик над зажигалкой. Лоб Винсента протер йодом, и тот снова зашипел, на этот раз не сдерживаясь.       — Потерпи немного, — сказал Аластор, становясь напротив.       Винсент молча кивнул, и Аластор начал. Раньше он накладывал швы только себе — в прошлой жизни, до Ада, и в самом Аду, когда не было возможности обратиться к врачу. Руки помнили движения и работали автоматически, без лишних колебаний. Первый стежок лег ровно.       Винсент молчал, только сжимал край ванны так, что побелели костяшки, и тяжело дышал, глядя в потолок. Аластор работал молча, аккуратно, ровными стежками, стараясь, чтобы швы были частыми, но не слишком тугими. Кровь почти не шла, йод щипал, но Винсент терпел, не издавая ни звука, пока Аластор наконец не завязал последний узел.       — Готово, — сказал он, обрезая нитку. Промокнул ранку сухой ваткой, наклеил сверху пластырь — для чистоты, хотя швы должны были держать и без него. Белый квадратик смотрелся на лбу Винсента нелепо, но лучше так, чем открытая рана.       Аластор выпрямился, убрал инструменты в сторону. Взял полотенце, вытер руки, потом положил ладони на плечи Винсента и посмотрел на него сверху вниз.       — А теперь иди наверх и набери ванну, — сказал он, его голос звучал уже спокойнее. — От тебя разит потом за версту.       Винсент поднял голову, и в его глазах загорелся знакомый теплый свет. Он подался вперед, положил свои большие горячие ладони на поясницу Аластора поверх домашней футболки и посмотрел снизу вверх с такой надеждой, что Аластор невольно усмехнулся.       — Ты же присоединишься? — спросил Винсент, не разжимая рук.       — Как только приготовлю нам глинтвейна, — ответил Аластор, наклонившись и коротко поцеловав кончик его носа. — А теперь иди. Я скоро приду.       Винсент нехотя разжал пальцы, поднялся с бортика и вышел из ванной.       Аластор направился на кухню. Достал из шкафа небольшую кастрюльку, налил полбутылки красного вина — того самого, которое им подарил Джек. Добавил сахар, пару палочек корицы, гвоздику, бадьян. Поставил на медленный огонь и принялся помешивать, глядя, как пряности кружатся в темной жидкости, как поднимается пар, как кухня медленно наполняется теплым, пряным ароматом.       Сверху слышался шум воды — Винсент набирал ванну, напевая что-то себе под нос.       Когда глинтвейн нагрелся до нужной температуры, Аластор разлил его по двум высоким кружкам и поднялся наверх, осторожно неся их в руках. Он зашел в ванную — Винсент уже сидел в воде, откинувшись на бортик, глаза его были закрыты, а лицо —расслабленно. Пар клубился над поверхностью, пахло лавандой и хвоей. Свет в ванной был теплым, но неярким — горела только маленькая лампочка на потолке рядом с раковиной, и возле ванны было приятно полутемно, полумрак смягчал очертания, делал помещение уютным, почти интимным.       У края ванны стоял деревянный стул, который Винсент, видимо, заранее принес — на него Аластор и поставил кружки, чтобы они были под рукой.       Винсент открыл глаза, потянулся к кружке, взял ее обеими ладонями, поднес к лицу и вдохнул аромат. Пар коснулся его щек, и он на секунду замер, наслаждаясь.       — Мм, очень вкусно, — сказал Винсент, сделав маленький глоток. — Спасибо, дорогой.       Аластор ничего не ответил, только провел рукой по его волосам, откидывая их со лба, подальше от пластыря. Потом он отошел, чтобы раздеться.       Он делал это не спеша, будто специально растягивая удовольствие. Сначала стянул футболку через голову — мягкую, домашнюю, ту, которую Винсент любил на нем больше всего, — открывая вид на смуглую оливковую кожу, на плечи, на ключицы, на едва заметные мышцы, проступившие при движении. Потом развязал тесемки на домашних штанах, стянул их вместе с бельем, аккуратно перешагнул через штанину и отставил в сторону. Винсент смотрел на него завороженно, не мигая, не в силах отвести взгляд. В полумраке ванной, под теплым светом единственной лампочки, кожа Аластора казалась золотистой, почти светящейся, а каждое движение — плавным, текучим, нарочито медленным, потому что он знал, что за ним наблюдают, и искренне наслаждался этим вниманием.       Наконец он разделся, положил вещи в бельевую корзину и подошел к ванне. Встал у бортика, глядя на Винсента сверху вниз, и тот, не отрываясь, смотрел на него снизу вверх — голодно, нетерпеливо, с той смесью обожания и желания, которая заставляла сердце Аластора биться чаще.       — Отодвинься немного, mon cher, — сказал он, и Винсент послушно подался вперед, освобождая место за своей спиной, чуть не расплескав воду.       Аластор осторожно перешагнул через край ванны, опустился в горячую воду, поежившись от тепла — горячо, почти обжигающе, но приятно, — и сел позади мужа, немного раздвинув ноги, чтобы Винсент мог устроиться между ними. Кожа к коже, бедро к бедру — он почувствовал, как Винсент вздрогнул от прикосновения, как его дыхание стало прерывистым, словно он дышал через раз, боясь спугнуть. Потом притянул его к себе, положив руки на чужие плечи, и Винсент с тихим, почти неслышным выдохом откинулся назад, облокотившись на его грудь. Его затылок лег на плечо Аластора, волосы коснулись шеи, и Аластор почувствовал, как уходит напряжение из чужого тела, как дыхание мужа становится ровнее, как он прижимается спиной к его груди, ища тепло и опору.       Он провел ладонями по его груди, медленно, едва касаясь, чувствуя, как по коже мужа пробегают мурашки, отдавая электричеством в пальцах, что скользили по влажной коже, по ребрам, по животу, и Винсент выдыхал, прикрыв глаза, не шевелясь, только чуть заметно подаваясь навстречу каждому прикосновению. Аластор замер на мгновение, потом наклонился и поцеловал его в плечо, оставляя губы на влажной коже чуть дольше, чем нужно. Винсент вздохнул, переплел их пальцы и прижался щекой к его щеке.       — Я люблю тебя, — прошептал он, голос Винсента был глухим, слегка сонным.       Аластор одобрительно промычал в ответ и прижал его к себе, позволяя этому теплу — их теплу — разливаться по телу, заполнять каждую клеточку естества.       Через некоторое время Аластор взял небольшую миску, которую заметил на краю ванны, налил в нее теплой воды из-под крана и добавил немного шампуня. Он осторожно намочил волосы мужа, стараясь, чтобы вода не стекала на лицо, особенно на лоб, где белел пластырь. Ладонь тыльной стороной придерживала край пластыря, пока пальцы другой руки массировали кожу головы — круговыми движениями, неторопливо, разминая затылок, виски, макушку. Винсент довольно замычал, его плечи опустились еще ниже, расслабляясь окончательно.       — Твои руки… — прошептал Винсент, не открывая глаз. — Ты даже не представляешь, что они со мной делают.       — Не представляю, — усмехнулся Аластор, продолжая массировать, нажимая чуть сильнее на затылке, где Винсент обычно держал больше всего напряжения.       Он ополоснул волосы, наливая воду маленькими порциями, чтобы не залить лицо, и убедился, что пена полностью смылась. Потом взял полотенце, промокнул волосы и убрал влажные пряди со лба, подальше от пластыря.       Когда пена была смыта, Винсент развернулся к нему всем телом. В темной воде блеснули его глаза — один зеленый, один синий, — и в них читалось такое откровенное желание, что Аластор невольно усмехнулся. Винсент положил руки ему на бедра, пальцы скользнули по влажной коже, замерли, поглаживая. Он подался вперед, дыхание его стало глубже.       — Я хочу тебя, — хриплым голосом прошептал Винсент. — Прямо сейчас.       Он потянулся к губам Аластора, но тот мягко надавил на его плечи, останавливая.       — Не сегодня, — сказал Аластор спокойно, глядя прямо в эти глаза, в которых уже разгорался огонь. — У тебя швы на лбу. Не хватало еще, чтобы они разошлись.       Винсент открыл рот, собираясь возразить, — Аластор видел, как он набрал воздух, как напряглись его губы, — но не дал ему сказать ни слова. Вместо этого он наклонился и поцеловал мужа. Очень мягко, очень медленно, не углубляя — просто прижался губами к его губам, замер, давая почувствовать их тепло и вкус. Губы их встретились плавно, почти невесомо, и Винсент выдохнул прямо в этот поцелуй, расслабляясь и закрывая глаза. Он отвечал так же мягко, так же медленно, положив ладони на затылок Аластора.       Поцелуй не был торопливым или требовательным. Аластор целовал его легко — короткими, невесомыми чмоками, то касаясь губ, то отстраняясь на секунду, дразня. Потом снова прижимался, чуть дольше, и снова отстранялся. Винсент отвечал тем же, его пальцы перебирали волосы на затылке Аластора, не давая отодвинуться слишком далеко. Аластор поймал его нижнюю губу, легонько потянул, втягивая в рот и посасывая, и Винсент тихо застонал, прижимаясь ближе.       Аластор отстранился на секунду, посмотрел на него — на полуприкрытые глаза, на раскрасневшееся лицо, на пластырь на лбу, который немного сдвинулся. Потом снова наклонился, поцеловал уголок губ, потом другой, потом снова в губы — коротко, почти невинно, но с таким подтекстом, от которого у Винсента закипала кровь. Он покусывал чужие губы — мягко, не больно, едва касаясь зубами, и тут же сглаживал укус поцелуем, заставляя Винсента выдыхать с легким стоном.       Когда поцелуй наконец закончился, Винсент провел языком по чужим губам, облизнув их. Аластор почувствовал это движение, и вместо того, чтобы смутиться или отстраниться, усмехнулся, запрокинув голову и глядя на мужа с тем выражением, от которого у Винсента внутри все становилось невесомым, а за спиной воображаемый хвост крутился пропеллером.       — Mon toutou, — сказал Аластор, все еще улыбаясь, и чмокнул мужа в кончик носа.

🔑🔑🔑

      В воскресенье Винсент попытался вытащить его на прогулку и съездить вместе на рынок за продуктами, но Аластор был радикально против. Он все еще помнил, как вода смыкалась над его головой, как холод проникал в легкие, как темнота наваливалась со всех сторон. Воспоминания о той прогулке у порта были слишком липкими, чтобы соглашаться на повтор. Поэтому он спровадил мужа из дома, не поддавшись на манипуляцию — щенячьи печальные глазки, которые Винсент умел строить так хорошо, что любой другой на месте Аластора растаял бы. Но Аластор устоял. Закрыл за ним дверь, выдохнул и решил прибраться в доме. Хоть какая-то польза от воскресного одиночества.       Он начал с кухни. Помыл посуду, которая осталась после завтрака — несколько тарелок, кружки, сковороду, на которой Винсент жарил омлет. Вытер столы, потом перебрался в зал. Встряхнул покрывало на диване, взбил подушки, расставил обратно на полки книги, которые скопились на кофейном столике за неделю. Движения были почти медитативными — руки делали свое дело, а мысли бродили где-то далеко.       Потом он достал из кладовки пылесос. Допотопный, громоздкий, с тканевым мешком для пыли, который нужно было менять после каждой уборки. Аластор подключил его к розетке, придерживая провод одной рукой, второй с усилием повел им по полу. Шум, который издавало это чудовище, был невыносимым — гулким, низкочастотным, от которого начинало звенеть в ушах. Аластору не нравился этот звук, но пыль пылесос втягивал исправно, и он продолжал, изо всех сил подавляя желание заткнуть уши руками.       Он пропылесосил весь первый этаж: гостиную, прихожую, кухню, маленький коридорчик у черного входа. Потом поднялся наверх, в спальню. Там он сначала застелил постель — ту самую, в которой они очень долго валялись с мужем утром, обнимаясь и обмениваясь легкими поцелуями, не влекущими за собой близость, только нежность и любовь. Простыни еще хранили тепло их тел, и Аластор на секунду замер, вдыхая знакомый запах. Потом прибрал вещи по местам, протер пыль на полках и пропылесосил ковер. Не забыл и про коробку, что лежала под кроватью — ту самую, с пластинками и старой фотографией. Провел по ней тряпкой и задвинул обратно.       Когда он спустился снова вниз, то прошелся пипидастром по фотографиям в рамках на стенах. Винсент в молодости, Винсент с Аленом на пляже, Винсент с каким-то мужчиной в военной форме — Аластор не знал, кто это, но протирал рамку так же тщательно, как и остальные.       Он прибрался и в обеих ваннах: протер раковины, зеркала, поменял полотенца.       Наконец, закончив с уборкой, он сел на диван, чтобы записать пару идей для новых эфиров. Взял блокнот, нашел карандаш — с мягким грифелем и немного погрызенный с конца. Положил его на страницу и задумался, глядя в пустой лист.       Запахло горелым.       Аластор подскочил, чертыхнувшись — кофе, который он поставил на плиту перед тем, как сесть, убежал. Турка с кофе стояла на плите, и коричневая пена уже закипела, переливаясь через край, заливая конфорку. Он выключил газ, схватил прихватку, убрал турку на подставку. Пока протирал конфорки от сбежавшего напитка, кофе успел настояться, и Аластор через ситечко налил его в кружку и вернулся в гостиную.       Он поставил кружку на столик, сел на диван, взял блокнот.       Карандаша не было.       Аластор нахмурился. Он посмотрел за подушками и под столиком. Встал на колени на ковер, заглянул под кресла. Нигде. Он точно помнил, что положил его на блокнот. Наверное, упал, когда он подскочил к плите. Аластор заглянул под диван. Вот и нашлась пропажа.       Он сунул руку под низ, потянулся, пальцы скользнули по полу, коснулись карандаша. И в тот же момент он почувствовал, что доска паркета под его ладонью шатается. Будто под ней что-то есть — полое пространство.       Аластор замер. Потом вытащил карандаш, отложил его на столик, встал и отодвинул диван. Опустился вновь на колени перед освободившимся местом и провел пальцами по паркету, нащупывая край. Одна доска, вторая… Да, вот эта, с едва заметной щелью. Он подцепил ее тонкими пальцами и приподнял.       Под доской оказалась дверная ручка — старая, круглая, латунная, потемневшая от времени. Он хотел рассмотреть ее получше, но за окном послышался звук подъезжающей машины.       Аластор вздрогнул, быстро поставил доску на место и задвинул диван обратно. Ручка оказалась зажата в его пальцах, и он не знал, куда ее деть — времени не было, Винсент уже заходил в дом. Аластор завел руки за спину, спрятав находку, и повернулся к входной двери, стараясь придать лицу беззаботное выражение.       Винсент вошел в прихожую, загруженный пакетами. Скинул ботинки и прошел в гостиную. Увидел Аластора, стоящего посреди комнаты, и улыбнулся.       — Чем занимался, дорогой? — спросил он, проходя дальше на кухню.       Аластор молчал. Он смотрел на мужа немного отупевшим взглядом, потому что ненужные мысли заполонили его голову, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Ручка. Под полом. В их доме. Что это значит? Кто ее там оставил? Зачем?       — Ален, все хорошо? — Винсент нахмурился, заметив его замешательство. В его голосе слышалось явное беспокойство, и он поставил пакеты на стол, хотя подойти ближе. — Ты какой-то растерянный.       — Лучше и быть не может, — Аластор словно очнулся, крепче сжав пальцами дверную ручку за спиной. Потом перевел взгляд на пакеты, стараясь говорить как можно более обыденно. — Что ты купил?       — А? — Винсент озадаченно посмотрел на него, но после взгляда Аластора, который почти кричал «Ну же, что там?», он моргнул пару раз, собираясь с мыслями. — Я взял свежих овощей и рыбу, хочу запечь на ужин. Также специально для тебя взял копченых колбас и сыра с плесенью. Остальное по мелочи: фрукты, оливки, крекеры, масло, молоко и…       Винсент начал перечислять покупки, выкладывая их на стол и частью убирая в холодильник. Аластор слушал вполуха, кивал, улыбался, но сам медленно отходил спиной к камину, подгадывая момент, когда муж снова отвернется. Как только Винсент повернулся к холодильнику, Аластор быстро сунул руку в ящик для дров и бросил туда ручку. Она почти беззвучно упала между поленьями. Он выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Винсент закончил раскладывать продукты, закрыл холодильник и обернулся. Посмотрел на Аластора внимательно, осмотрел с головы до пят, будто ища признаки болезни.       — Милый, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он, подходя ближе. — Ничего не болит?       — Голова, — соврал Аластор, не желая развивать эту тему. — Совсем немного.       — Мн, — Винсент слегка грустно улыбнулся, погладил его по щеке. — Тебе стоит отдохнуть. Я разбужу тебя, когда ужин будет готов.       Аластор кивнул, позволил увести себя в спальню, укрыть одеялом. Он закрыл глаза, чувствуя, как Винсент целует его в лоб и уходит вниз. Мысли о найденной ручке никуда не делись — они крутились в голове, мешали расслабиться. Как она там оказалась? Какую дверь открывала? Аластор не знал ответов. Но знал, что рано или поздно он их найдет.

🗝️🗝️🗝️

      Аластор продолжал вариться в своих мыслях, не понимая, что происходит и как на это реагировать. Дверная ручка, найденная под половицей, не выходила у него из головы. Что она делала в тайнике? Кто ее туда положил? И главное — зачем? Он все еще внимательно наблюдал за Маргарет на работе, но та вела себя как обычно. Ничего подозрительного. За Винсентом он наблюдал дома — тот тоже не подавал никаких признаков беспокойства или скрытности. Из-за этого Аластору казалось, будто он сходит с ума, надумывает лишнего, притягивает за уши то, чего нет.       В понедельник он дождался, пока Винсент уйдет в душ, достал ручку из ящика для дров и спрятал ее в подвале, на полке среди порошка для белья. На всякий случай. Чтобы не попалась мужу на глаза. Чтобы никто не нашел. Пока он сам не решит, что с этим делать.       Мысли о ручке и тайнике не давали покоя. Но жизнь шла своим чередом, и Аластор старался не показывать виду, что его что-то тревожит.       В пятницу, после вечернего эфира, он вышел из здания радиостанции, держа в одной руке сумку-мессенджер, в другой — сумку с ланчем. Июльский вечер был теплым, почти душным — солнце уже село, но воздух еще хранил дневное тепло, и город пах пыльцой и жасмином. Горели фонари, на крыльце курил Патрик, лениво мазнув рукой на прощание. Винсент ждал его у машины, прислонившись к капоту. Он был в легкой льняной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими бледную кожу предплечий. Увидев Аластора, он улыбнулся и открыл дверцу.       Винсент сел за руль, завел мотор и выехал с парковки.       — Не хочешь развеяться и пройтись по магазинам? — спросил Винсент, опуская стекло, чтобы впустить в салон теплый вечерний воздух.       — Мы же буквально вчера ходили за продуктами, — немного отвлеченно отметил Аластор, потерев сонные глаза.       — Нет, я имел в виду поход за вещами, — поправил его Винсент, не отвлекаясь от дороги. — Зайдем в книжный или за пластинками. Может, за одеждой тоже. Давно мы не выбирались просто так.       Аластор задумался. Июль, тепло, вечер — можно было гулять, разглядывать витрины, заходить в лавки без всякой цели, просто потому что хочется. Он поймал себя на мысли, что никогда раньше не ходил по магазинам просто так, да и с кем-то. Тем более в такой приятный пятничный вечер, когда завтра выходной и можно не думать о будильнике, не переживать, что поздно ляжешь. Можно гулять до ночи, заходить в книжные, листать пластинки, болтать о пустяках. Мысли о ручке и тайнике на минуту отступили, вытесненные этим простым, почти забытым чувством — предвкушением хорошего вечера.       — М-м, — одобрительно промычал Аластор, чувствуя, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать. — Я не против.       — Вот и славно, — улыбнулся Винсент.

🔑🔑🔑

      Первым делом они зашли в бутик. Магазин оказался небольшим, но с хорошим выбором — вещи на вешалках висели редко, с большими промежутками, каждая была подсвечена отдельной лампочкой. Прохладный воздух от вентилятора приятно обдувал разгоряченную улицей кожу. Винсент сразу прошел к диванчику у примерочных — обитому темно-синим велюром, с низкой спинкой, — устроился с видом терпеливого, любящего мужа, который уже знал, что процесс затянется. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и откинулся на спинку, немного вытянув ноги. Аластор же, наоборот, оживился: начал ходить между рядами, трогать ткань, прикладывать к себе пиджаки, разглядывать воротники рубашек. Винсент молча смотрел, иногда кивал, иногда качал головой. Когда Аластор приложил к себе ярко-зеленый жилет, от которого при свете ламп хотелось зажмуриться, Винсент не выдержал:       — Ты же не серьезно?       Голос его прозвучал с таким искренним недоумением, что Аластор, покрутив жилет перед зеркалом, вынужден был признать: вещь действительно выглядит как театральный костюм.             — Просто хотел посмотреть на твою реакцию, — бросил он через плечо, вешая жилет обратно.       — Моя реакция — ужас, — ответил Винсент. — Ты доволен?       — Вполне? — фыркнул он.       В примерочную Аластор заходил с охапкой вещей и пропадал там подолгу. Винсент слышал, как он возится, как шуршит тканью, иногда тихо ругается, когда что-то не застегивается или жмет в плечах. Каждые несколько минут Аластор выходил — сначала в льняных брюках цвета шоколада и молочной рубашке с коротким рукавом. Он покрутился перед зеркалом, засунул руки в карманы, посмотрел на себя сбоку и спросил: «Ну как?» Винсент завороженно кивнул — брюки сидели отлично, рубашка мягко облегала плечи, — и Аластор, довольно улыбнувшись, ушел обратно в примерочную.       Потом были темно-серые штаны с высоким подъемом, которые подчеркивали талию и книзу становились свободнее, хорошо сидя на бедрах, и винная рубашка из тонкого шелка. Винсент даже привстал с диванчика, чтобы рассмотреть, как ткань переливается при свете, сел обратно, одобрительно кивнув. Потом — легкий синий муслиновый костюм, верх которого Аластор расстегнул, оголяя ключицы, отчего Винсент так засмотрелся, что забыл ответить, и Аластору пришлось окликнуть его. В итоге из примерочной все перекочевало в пакеты. Винсент расплатился наличными, выложил на прилавок пачку купюр, не моргнув глазом, хотя Аластор краем глаза заметил ценник и мысленно охнул. Но спорить не стал — знал, что бесполезно.       Из бутика они вышли с несколькими пакетами, и Винсент предложил зайти в книжный на углу. Там пахло бумагой и старым деревом, а еще пылью, и Аластор сразу почувствовал себя умиротвореннее. Он ходил между стеллажами, водил пальцами по корешкам, иногда вытаскивал книгу, листал, ставил обратно. Винсент ходил за ним, иногда тоже вытаскивал что-то, но больше смотрел на мужа.       И вдруг Аластор замер. На отдельном столике, под стеклянным колпаком, лежала «Божественная комедия» Данте. Дорогое издание — кожаный переплет с тиснением, шелковое ляссе, двойной перевод: на английский и французский. Аластор открыл, полистал, вдохнул запах бумаги и кожи, провел пальцем по гравюрам. Посмотрел на ценник. С легкой печалью закрыл книгу и поставил обратно. Слишком дорого. Он отошел к другому стеллажу, начал рассматривать что-то про архитектуру Нового Орлеана — старые фотографии соборов, чертежи кварталов, — не заметив, как Винсент задержался у того же столика. А когда Аластор уже собрался уходить, он заметил, что Винсент идет от кассы с каким-то свертком, но не придал значения.       Потом они отправились в магазин пластинок — тесный, заставленный стеллажами, с парой старых проигрывателей в углу. Аластор пропал между рядами, перебирал пластинки, вытаскивал конверты, разглядывал обложки. Нашел несколько джазовых записей, которых у них еще не было — Фэтс Уоллер, Бесси Смит, Бенни Гудман. Винсент подошел, заглянул через плечо, кивнул.       Пока Винсент расплачивался на кассе, Аластор вышел на улицу — в помещении было душновато, жара и скопление пластин делали воздух тяжелым.       На улице уже почти стемнело, горели фонари, и людей было довольно много — кто-то спешил домой, кто-то сидел в кафе за столиками. Аластор встал у входа, щурясь на вечернее небо, и вдруг услышал, как кто-то окликнул его…       — Аластор!       …настоящим именем.       Он резко обернулся. В толпе мелькнуло незнакомое лицо — он не успел запомнить, но ноги сами понесли вперед. Он протискивался сквозь людей, стараясь никого не задеть, но на переулке на миг потерял того человека из поля зрения и в него врезался велосипедист. Удар пришелся в плечо, Аластор потерял равновесие, упал на спину, и велосипедист, матерясь, проехал мимо. Через пару мгновений рядом оказался Винсент. Он бросил пакеты и схватил Аластора за плечи.       — Ты цел? — спросил он, быстро ощупывая его руки, плечи, голову. — Ален?       — Да, — ответил Аластор, пытаясь прийти в себя. — Я в порядке.       Он поднял голову и огляделся. Того человека уже не было. Винсент помог ему встать, отряхнул брюки и подобрал пакеты. Аластор все еще смотрел в ту сторону, где в последний раз видел незнакомца, но толпа проглотила его.       — Ты что-то потерял? — спросил Винсент, заметив его взгляд.       — Не знаю, — честно ответил Аластор. — Нет, ничего.       Неожиданно с неба обрушился ливень. Не просто дождь, а настоящий тропический потоп — вода стеной, за несколько секунд промочившая до нитки. Винсент схватил Аластора за руку и утянул под ближайший навес — им оказался козырек какого-то кафе с полосатым тентом. Они стояли, тяжело дыша, и смотрели, как вода заливает улицу, как в лужах пузырится дождь, как люди бегут, прячась в зданиях.       Волосы Аластора, намокшие, начали завиваться в кудрявые завитки — обычно он их укладывал гелем по утрам, добиваясь идеальной прически, но сейчас не было ни фена, ни времени, ни желания. Винсент заметил, улыбнулся, протянул руку и накрутил один локон на палец.       — Тебе идет, дорогой, — сказал он. Волосы вились вокруг его пальца, и он смотрел на это с такой нежностью, будто видел чудо.       — Не начинай, — ответил Аластор, но сам провел рукой по волосам, чувствуя, как они пружинят под пальцами, и невольно улыбнулся краешком губ.       — Я знаю, что здесь подают отличную пасту, — Винсент кивнул на дверь кафе, за которой виднелись свободные столики с на вид довольно удобными диванчиками. — Давай поужинаем, пока дождь не кончится.       Аластор согласился — куда еще деваться под таким ливнем? Они заказали сливочную пасту со страчателлой и холодный чай со льдом. Паста оказалась невероятно вкусной — нежной, пряной, с кремовым соусом и мягкими клочками сыра, которые таяли на языке. Холодный чай приятно освежал и смывал остатки духоты. Они ели молча, слушая, как дождь барабанит по крыше, и глядя, как редкие прохожие бегут, прячась под навесы. Аластор даже не заметил, как съел всю порцию, и посмотрел на пустую тарелку с легким сожалением.       — Хочешь еще? — спросил Винсент.       — Нет, — Аластор отодвинул тарелку. — Иначе есть вероятность не влезть в новые штаны.       — Не смеши меня, поешь еще немного.       — Ты меня и так каждый день вкусно кормишь, — фыркнул он.       — Много еды не бывает, — ответил Винсент, улыбнувшись, и Аластор только покачал головой, но улыбнулся в ответ. — Я закажу тебе еще.       Дождь кончился так же внезапно, как начался. Вода еще капала с крыш, но тучи разошлись, и в лужах плавали отражения фонарей. Аластор уже собрался предложить ехать домой, когда Винсент взял его за руку и повел дальше по улице.       — Нам нужно зайти в еще одно местечко, — сказал он загадочно.       — Какое? — спросил Аластор, но Винсент только улыбнулся и ничего не ответил.       Они зашли в пекарню. За полчаса до закрытия там была распродажа — эклеры, круассаны с ветчиной и сыром, лимонные тарталетки, песочное печенье, все по смешным ценам. Винсент набрал целую коробку, не глядя на цены — просил то одно, то другое, пока продавщица, пожилая женщина в накрахмаленном переднике, улыбалась и заворачивала покупки в крафтовую бумагу. Аластор попробовал одну тарталетку, пока они шли к машине — лимонный курд таял на языке, а песочное тесто приятно хрустело. В машине он съел еще одну, потом откинулся на сиденье и не заметил, как закрыл глаза.       Винсент вел машину осторожно, старался не дергать на поворотах, поглядывал на спящего мужа. Аластор спал, приоткрыв рот, с крошками от печенья на губах, и Винсент улыбнулся, чувствуя, как сердце переполняется чем-то теплым и тихим. Он достал из бардачка носовой платок, аккуратно вытер уголки его губ и поправил ремень безопасности, чтобы не давил на шею. Аластор не проснулся — только вздохнул во сне и уткнулся виском в бок машины.

🗝️🗝️🗝️

      У Аластора складывалось впечатление некоторого сюрреализма ситуации, в которой он оказался.       Они с Винсентом вернулись после работы. Поужинали остатками вчерашнего рагу, которое Винсент разогрел, пока Аластор переодевался в домашнее.       Теперь Аластор устроился на диване с новой книгой, которую Винсент сюрпризом утром оставил на его тумбочке. Целых два дня прятал ее от него! Видимо, чтобы он не отвлекался на чтение и его внимание в выходные всецело принадлежало только мужу.       Винсент же обложил себя документами с работы — бумаги, папки, какие-то графики, которые он просматривал с сосредоточенным видом, иногда делая пометки карандашом. В гостиной горели бра, отбрасывая теплый свет на страницы, и за окном было темно. Их уютный вечер нарушил стук по двери — не звонок, потому что звонок Винсент все же перерезал после того случая с Джеком.       Аластор нехотя оторвался от строк, вложил закладку и отложил книгу на столик. Винсент поднял голову, нахмурился, но ничего не сказал. Аластор встал, прошел в прихожую, щелкнул замком и открыл дверь.       На пороге стояла их соседка, что жила напротив через дорогу — пышная женщина в цветастом летнем платье и в шлепанцах на босу ногу. Аластор пару раз видел, как она стрижет кусты возле дома, когда они с Винсентом садились в машину утром, но никогда с ней толком не разговаривал.       — Добрый вечер, — Аластор мило улыбнулся. — Чем обязан?       — Ален, милый, здравствуй, — соседка улыбнулась в ответ. — Извините, что беспокою вечером. У меня к тебе просьба.       — Слушаю вас.       — Понимаешь, я купила новые шторы в гостиную, — начала она воодушевленно. — Красивые такие, тяжелые. А повесить их некому. Мой племянник Томас должен был приехать помочь, но он только что звонил, сказал, что сможет только через два дня. А самой мне не дотянуться, — она посмотрела на Аластора с надеждой. — Ты же молодой, высокий. Не поможешь старухе? Там просто снять старые и повесить новые, даже сверлить ничего не надо.       Аластор хотел отказаться — устал, хотелось просто лежать с книгой, — но посмотрел на ее глаза, полные ожидания, и мысленно вздохнул.       — Конечно, — сказал Аластор, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем он себя чувствовал. — Дайте мне пару минут, я переоденусь и подойду к вам.       — Ох, спасибо, милый! — просияла женщина, ее щеки порозовели, и она даже всплеснула руками.       Она еще что-то говорила, но Аластор уже кивал, придерживая дверь, и соседка, наконец, попрощалась и заспешила обратно через улицу, шлепая по мокрым ступенькам в своих домашних шлепанцах.       Аластор закрыл дверь и вернулся в гостиную. Винсент поднял голову от бумаг, отложил карандаш и посмотрел на него с легкой тревогой.       — Кто это был?       — Соседка, — Аластор потянулся, разминая плечи. — Я схожу ей помочь.       — Я пойду с тобой, — Винсент уже начал вставать, собирая бумаги в стопку.       — Не надо, — Аластор остановил его жестом. — Ты продолжай работать. Я справлюсь самостоятельно.       Винсент хотел возразить, но Аластор уже направился к лестнице, бросив через плечо:       — Переоденусь только. И пойду.       Он поднялся в спальню, снял домашнюю футболку, надел простую хлопковую рубашку и легкие брюки. В прихожей натянул обувь, захватил ключи на всякий случай и уже взялся за ручку двери, когда услышал шаги за спиной.       — Дорогой, — Винсент стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел с легкой укоризной. — Не задерживайся, все же уже поздно.       — Ah, mon coeur, — Аластор усмехнулся, открывая дверь. — Не волнуйся. Это же просто шторы.

🔑🔑🔑

      Juste des putains de rideaux.       Аластор не думал, что это займет так много времени. Шэрон — он узнал ее имя, посмотрев на почтовом ящике, когда заходил в дом, — много болтала ни о чем и подавала ему новые шторы, пока он стоял на шатком табурете, балансируя и пытаясь поймать край тяжелой ткани. У него уже руки начинали болеть все это вешать: старые шторы оказались прибитыми к карнизу мелкими гвоздиками, которые не хотели вылезать, а новые — слишком длинными, и пришлось подгибать ткань на ходу. Изначально это казалось простым и быстрым делом — снять одно, повесить другое, — но Шэрон то подавала не тот край, то вспоминала, что забыла погладить угол, то снова лезла с рассказами о своем племяннике и выросших детях.       Когда они наконец закончили, Аластор слез с табурета, потер затекшую поясницу и порывался уйти — Винсент, наверное, уже начал волноваться, да и книга осталась лежать на столике недочитанной. Но женщина уговорила его остаться еще ненадолго. Она принесла ему высокий стакан с холодным лимонадом, лед звенел о стекло, и пока Аластор пил, Шэрон уселась напротив, поджав под себя ноги, и начала расспрашивать об его работе и замужестве.       Аластор неохотно отвечал, поглядывая на часы — стрелки уже перевалили за одиннадцать, а он все еще сидел в чужой гостиной, слушал рассказы о том, как Шэрон познакомилась со своим покойным мужем, и кивал в нужных местах. Лимонад был вкусным, но пить его в такой компании не особо хотелось. Он допил, поставил стакан на поднос и снова попытался уйти.       — Мне правда пора, — сказал он, поднимаясь с дивана. — Винсент начнет волноваться.       — Ох, милый, ну еще минуточку, — Шэрон тоже встала, улыбаясь. — Я хотела тебе показать фотографии моей внучки, она такая хорошенькая…       Она шагнула к нему, протягивая руку, чтобы взять его за локоть — жест, который Аластор счел слишком фамильярным для соседки, с которой он обменялся всего парой фраз за год. Он рефлекторно выдернул руку. Резко, неудачно, сильнее, чем следовало.       Аластор не хотел, чтобы женщина испуганно отступила назад — но она именно так и сделала. Шаг назад. Еще шаг. Ее тапок зацепился за край ковра, пятка скользнула по ворсу, и она потеряла равновесие, полетев спиной прямо на стеклянный кофейный столик.       Аластор как в замедленной съемке наблюдал за тем, как голова Шэрон летит прямо на острый угол. Как край стола встречается с ее затылком — глухой, влажный удар, который Аластор услышал даже через всю комнату. Как стол раскалывается, стекло разлетается осколками, а кровь пачкает белоснежный ковер — такая яркая, алая, не останавливающаяся.       Шэрон лежала на полу, раскинув руки, глаза ее были открыты, но они уже ничего не видели, зрачки стали остекленевшими, рот был приоткрыт, будто она хотела сказать что-то, но не успела.       Черт…       Черт.       Черт!       Аластор стоял, не дыша, и смотрел на лужу крови, которая растекалась по ворсу, и не мог заставить себя сделать ни шагу. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица в клетке: «Что я наделал?»       — Тетя, меня все же отпустили с работы пораньше, — раздался радостный, молодой голос из прихожей.       Аластор замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он не успел уйти. Не успел ничего придумать. Не успел скрыть следы.       Он метнулся к камину, где у решетки стояла тяжелая чугунная кочерга — старинная, с заостренным концом, которую Шэрон, наверное, хранила для красоты. Схватил ее, чувствуя, как холодный металл обжигает ладони, и притаился возле входа в зал, прижавшись спиной к стене. Дыхание сбивалось, пальцы тряслись, но он сжимал кочергу так, что костяшки побелели.       — Тетя? — голос приближался. — Ты снова уснула с включенным светом? Я же тебе говорил, что это неэкономно.       Шаги — легкие, быстрые, уверенные. Молодой человек лет двадцати, судя по голосу, который сейчас беззаботно переступал порог гостиной, даже не подозревая, что его ждет.       Парень вошел, улыбаясь, и замер. Он увидел Шэрон — лежащую на полу, в луже крови, с разбитой головой. Глаза его расширились, рот открылся, но он не успел ни закричать, ни выдохнуть от испуга.       Удар по затылку пришелся точно — как по мячу для гольфа, только кочерга со всего размаха пробила череп. Глухой, влажный хруст. Тело парня обмякло, сложилось как подкошенное, и рухнуло на пол рядом с телом тети.       Аластор стоял над ними, тяжело дыша, сжимая в руке кочергу, с которой капала кровь. В голове была пустота. Только пульс — тяжелый, гулкий — отдавался в висках. Он смотрел на два тела, на ковер, который стал темно-красным, на осколки стекла, разбросанные по всей комнате. И не понимал, как это произошло. Как он оказался здесь. Когда все пошло не так.       — Mauvais, — прошептал он одними губами, чувствуя, как язык заплетается. — Mauvais, mauvais.       Он бросил кочергу на ковер — она упала с глухим стуком, отскочила, оставив кровавый след на ворсе. Потом сел на корточки рядом с телом парня. Проверил пульс. Ничего. У Шэрон — тоже. Оба мертвы. Оба по его вине. Он не хотел этого. Не планировал. Не думал, что так выйдет.       Он встал, отряхнул колени и посмотрел на свою рубашку. На груди, прямо у ворота, алело пятно — большое, мокрое, с зазубренными краями. Кровь попала и на рукав, и на живот. Когда успело, он не заметил. Аластор выругался сквозь зубы. Свидетелей нет. Все обойдется. Но в таком виде нельзя возвращаться домой. Винсент сразу поймет: слишком умный, слишком внимательный, слишком любящий, чтобы не заметить.       Он огляделся. В прихожей стоял стул, на который были накинуты глаженные вещи. Среди них была рубашка в клетку. Аластор сдернул ее, не глядя на размер. Прошел в ванную, где горел тусклый свет, и включил воду. Снял свою рубашку, стараясь не размазывать кровь, и сунул под холодную струю, смывая пятна. Потом тщательно умылся, оттирая брызги с лица и шеи. Холодная вода отрезвляла, но абсолютно не помогала. Он посмотрел в зеркало. На себя. На чужие глаза, которые смотрели на него с осуждением.       Он вытерся чужим полотенцем, натянул чужую рубашку — она оказалась ему впору, — застегнул пуговицы, заправил в брюки. Свою рубашку, мокрую и в пятнах, он сунул под мышку. Выключил свет, вышел из ванной, прошел мимо гостиной, где лежали тела, и тихо притворил за собой входную дверь.       На улице было свежо. В лицо дул ветер, и Аластор вдыхал его полной грудью, стараясь выветрить из легких медный запах крови. Чужая рубашка пахла дешевым порошком и чем-то сладким, наверное, духами.       В окне их дома горел свет — теплый, желтый, обещающий тишину и покой. Винсент все еще сидел над бумагами, когда Аластор вошел в гостиную.       — Помог? — спросил Винсент, не поднимая головы.       — Да, — Аластор бросил короткий ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Шторы повесили. Я устал, пойду читать наверх.       Винсент кивнул, что-то черкнул в документе, и Аластор подхватил с дивана книгу, поднялся наверх, в спальню, и закрыл за собой дверь.       Он переоделся в домашнее и запихал мокрую рубашку поглубже в корзину для белья, под уже использованные полотенца, чтобы никто не заметил. Потом он лег на кровать — животом вниз, положив подбородок на сложенную руку, и снова открыл книгу. Строчки плыли перед глазами, слова не складывались в предложения, буквы расплывались. Он не читал. Он просто смотрел на страницу, пытаясь не думать.       Тело его будто сходило с ума. Сердце через раз заходилось тревогой, которой он раньше не знал. Ему было страшно? Не за себя, конечно, — он не боялся наказания, не боялся полиции, не боялся смерти. Он боялся, что Винсент узнает. Что посмотрит на него такими же глазами, какими он сам смотрел на чужие трупы.       А ведь он уже убивал раньше. Много раз. С восторгом, с удовольствием, с холодным расчетом. И никогда не чувствовал ничего, кроме удовлетворения. Что с ним не так сейчас? Откуда эта дрожь в руках, этот ком в горле, эта пульсирующая боль в груди?       Он так ушел в свои мысли, что не услышал, как в спальню вошел Винсент. Только почувствовал, как кровать прогнулась под его весом, и через мгновение тяжелая голова упала прямо на его ягодицы. Винсент буквально рухнул — усталый, сонный, не разбирая дороги.       Аластор вздрогнул от неожиданности, книга выпала из рук. Он замер, чувствуя тепло чужого дыхания через тонкую ткань домашних штанов, и не знал, что делать. Оттолкнуть? Нельзя, заметит, что что-то не так. Оставить? Но каждое прикосновение сейчас, после всего, что случилось, казалось невыносимым. Он не заслужил.       — Ал, — пробормотал Винсент сонно, не поднимая головы. — Ты такой мягкий.       Аластор сглотнул.       — Ты просто устал, — сказал он, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Может, стоит прекратить перерабатывать?       — Может… — Винсент повернул голову, щекой прижимаясь к его пояснице.       Винсент что-то пробормотал еще, но Аластор не разобрал слов. Он лежал, не двигаясь, и смотрел в стену, чувствуя, как в груди пульсирует страх. Чужое тепло было таким родным, таким успокаивающим — и таким чужим в этот момент. Аластор закрыл глаза и постарался дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце постепенно успокаивалось, но где-то глубоко, в самой груди, все еще сидел липкий, холодный ком, который не хотел рассасываться.       Завтра будет новый день. Завтра он придумает, что делать.       Но сейчас…       — Chéri, — тихо сказал он, и голос его прозвучал немного надломлено, почти неслышно. — Не мог бы ты лечь рядом?       Винсент поднял голову, сонно моргая. Его глаза смотрели на Аластора с легким удивлением, смешанным с беспокойством. Он не привык, чтобы муж просил его о чем-то так… уязвимо.       — Мхг, конечно, — ответил Винсент, зевая, и неохотно оторвался от чужих ягодиц. Он переполз на руках, как большой сонный тюлень, дополз до своей половины постели и рухнул на подушку, раскинув руки. — Иди сюда.       Аластор убрал книгу на тумбочку — она упала на бок, заложенная страница выскользнула, но ему было все равно. Он повернулся на бок, прижался к мужу, пряча лицо в чужой груди. Винсент пах привычно — одеколоном, бумагой, чем-то теплым и уютным, от чего хотелось закрыть глаза и забыть. Аластор вдохнул этот запах, вжался лбом в ключицу, и почувствовал, как дрожь в теле постепенно утихает. Ему было все равно, что лампа все еще горела. Пусть горит. Пусть ночь не будет темной.       — Дорогой, все в порядке? — сквозь сон пробормотал Винсент, не открывая глаз. Его рука сама нашла спину Аластора и начала медленно поглаживать — так привычно и успокаивающе. Голос его был сонным, мягким, и от этого Аластору стало еще труднее сдерживаться.       — Может… — начал Аластор и замолчал. Слова застряли в горле. Он не мог сказать. Не мог признаться. Не сейчас. Может, никогда. Он хотел попросить Винсента не отпускать его. Хотел сказать, что испугался. Хотел рассказать, что он наделал. Но вместо этого просто вздохнул и прижался крепче. — Может, ты завтра приготовишь яичницу?       — Хорошо, — Винсент улыбнулся во сне, и его рука на спине Аластора замерла. — Все, что скажешь.       Аластор закрыл глаза. Свет лампы пробивался сквозь веки, и он слышал, как тикают часы на тумбочке. Рядом с ним мирно дышал Винсент. Аластор слушал этот ритм, вдох за вдохом, и чувствовал, как реальность постепенно возвращается. Он жив. Винсент жив. Все остальное — потом.

🗝️🗝️🗝️

      На самом деле Аластор предполагал, что проснется уже в наручниках и за решеткой. Всю ночь он ворочался, прислушиваясь к каждому шороху за окном — не зарычат ли моторы полицейских машин, не раздадутся ли тяжелые шаги на крыльце. Но все оказалось куда проще. Муж разбудил его ласковыми поцелуями и позвал завтракать. Аластор притворился, что только проснулся, потер сонные глаза, зевнул и поплелся в ванную, чтобы умыться. В зеркале на него смотрело бледное лицо. Он смыл остатки сна холодной водой, вытерся и спустился вниз. На удивление, за окном было тихо. Никаких полицейских машин, никаких криков соседей, никакой суеты.       Аластор сел за стол, взял кружку с кофе, и пока Винсент возился у плиты, украдкой поглядывал в окно на дом Шэрон. Занавески были задернуты, дверь закрыта, и все выглядело так, будто ничего не случилось. Внутри него все сжалось. Их бы с Винсентом первых опросили, не видели ли они чего подозрительного. Все же соседей напротив жестоко убили, а убийца, по логике, бродит где-то рядом. Но никто не звонил. Никто не стучал. Никто не приходил.       Аластор планировал провести столько времени подле мужа, сколько ему позволит судьба. Он хотел сидеть рядом, чувствовать его тепло, слушать его голос, делать вид, что все хорошо. Но судьба, как всегда, оказалась жестока.       Пока они наслаждались завтраком — Винсент приготовил яичницу, поджарил тосты с сыром и поставил на стол тарелку с нарезанными фруктами, — зазвонил телефон. Винсент отложил вилку, вытер губы салфеткой и пошел к телефону. Аластор остался сидеть за столом, сжимая кружку с кофе так, что костяшки побелели.       Винсент ответил на звонок. Сначала его голос был ровным, спокойным — он говорил короткими фразами, вставлял «да», «понятно», «хорошо». Но с каждой минутой его лицо становилось более хмурым, брови сдвигались к переносице. Аластор очень медленно потягивал свой кофе, наблюдая за мужем исподлобья. Не могли же ему сообщить, что его муж — кровожадный убийца? Нет, чушь. Такого не могло быть. Они бы уже пришли и задержали его. Они не стали бы звонить Винсенту.             Но Винсент уже начал ходить из стороны в сторону — насколько позволял короткий провод, — держа в руках трубку и отвечая односложно, с явным раздражением. Аластор слышал обрывки фраз: «не могу… понимаю… но сегодня выходной… хорошо… да… скоро буду». Когда Винсент наконец повесил трубку, он виновато улыбнулся и сказал, что его срочно вызывают на работу.       Он быстро доел свой завтрак — на ходу закинул в рот остатки тоста, допил кофе одним глотком, — и убежал наверх собираться. Аластор слышал, как он шуршит одеждой, как хлопает дверцей шкафа. Через несколько минут Винсент спустился — в свежей рубашке, с зачесанными назад волосами, с портфелем в руке — и, поцеловав мужа на прощание в щеку, скрылся за дверью.       Аластор остался сидеть за столом, глядя на пустую тарелку Винсента.       Он стал замечать, что мужа в последнее время все чаще вызывают на работу. Это вызывало в нем глухую, тяжелую злость каждый раз, когда звонил телефон. Почему Винсент просто не мог сказать «нет» и остаться с ним? Это их выходные. Их время. Их дом. Но Винсент каждый раз уходил, и каждый раз Аластор оставался один.       Он встал из-за стола, собрал грязную посуду — две тарелки, две кружки, вилки, ножи — и сложил ее в раковину, чтобы помыть позже. Потом прошел в гостиную, взял с кофейного столика вчерашнюю книгу, полистал, не читая, и отложил обратно. После этого Аластор решил прогуляться до магазина — нужно было купить хлеб и молоко, да и просто выйти из дома, проветрить голову. Он поднялся наверх, машинально переоделся, все еще блуждая в своих мыслях, спустился, обулся в прихожей и открыл дверь.       Томас заносил руку, чтобы постучать.       Аластор замер.       Томас. Парень. Тот самый, с черепом, пробитым кочергой. Тот самый, который лежал на белом ковре в луже крови. Тот самый, который должен был быть мертв. Но он стоял на пороге — живой.       — Хэй, у меня есть такая же рубашка, вот это да! — первым делом заметил парень, широко улыбаясь.       Аластор не знал, как разговаривать с ожившим трупом. Язык прилип к небу, а рука вцепилась в ручку двери.       — А, да, наверное, — все же выдавил он, чувствуя, как сердце ухает вниз.       — Тетя просила передать, — Томас протянул тарелку, накрытую белым полотенцем, с вышитыми по краям розами. Аластор почему-то подумал, что там кровавые осколки.       Парень как-то странно посмотрел на него — с недоумением и легкой тревогой, — потому что Аластор не протягивал руки, чтобы взять тарелку. Он стоял, как вкопанный, и смотрел на Томаса так, будто видел привидение.       — Эм, это грушевый пирог, — неловко продолжил парень, немного приподняв руки с тарелкой, показывая, что это просто угощение. — Благодарность за помощь со шторами. Тетя испекла с утра.       Аластор моргнул. Пришел в себя и разжал мертвую хватку на ручке. Взял тарелку — она была теплой, пахло выпечкой и корицей. Ему нужно было расспросить убитого им же. Узнать, как он выжил. Узнать, что он помнит. Узнать, что он видел.       — Спасибо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не зайдешь на чай?       — Ну, у меня есть немного времени, — как-то странно начал парень, поглядывая на улицу, будто искал свидетелей. — Да и пирог лучше есть теплым.       — Прошу, — Аластор отошел от входа, пропуская Томаса внутрь.       Парень переступил порог, огляделся и прошел на кухню. Аластор шел следом, неся тарелку с пирогом, и в голове уже созревал план. Он задернул шторы на кухне, сославшись на яркое солнце — хотя за окном было пасмурно, — поставил чайник, достал две кружки, сахарницу, ложки. Томас сел за стол, положил локти на столешницу и с любопытством разглядывал кухню.       — У вас уютно, — сказал он.       Аластор кивнул, повернулся к плите, делая вид, что занят, и ждал. Когда парень отвернулся, чтобы рассмотреть полку с пряностями, Аластор ударил его бутылкой по затылку — не слишком сильно, но достаточно, чтобы парень обмяк и рухнул на пол без звука. Жив. На этот раз точно жив. Аластор проверил пульс и выдохнул.       Он стащил бесчувственное тело в подвал вниз по деревянной лестнице, стараясь не стукнуть головой о ступеньки. Привязал парня к стулу, который нашел в углу, веревками, которые хранились в гараже. Затянул узлы крепко, надежно.       Томас очнулся минут через десять. Его глаза — серые, с темными кругами под ними — странно вращались от страха. Зрачки расширились, дыхание участилось, и он дернулся, пытаясь освободиться, но веревки держали крепко. Аластор стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на него. У него было чувство, что парень все помнит. Но Томас ни в какую не признавался — хах, играл роль до конца, притворялся, что ничего не понимает, не помнит и не знает.       Он бормотал что-то про ошибку, про то, что он просто зашел отдать пирог, просил отпустить, говорил, что ничего не расскажет, если Аластор отпустит его. Да-да, конечно, он в курсе, это не первая его жертва. Голос Томаса срывался на крик, и он все время смотрел на лестницу, будто надеялся, что кто-то придет. Аластор слушал, не перебивая, пока не устал от этой лжи.       Все же этот парнишка был слишком шумным и упрямым.       Аластор взял рулон изоленты, который также прихватил из гаража, и заклеил Томасу рот — в два слоя, крест-накрест, чтобы дать ушам отдохнуть. Парень задергался сильнее, глаза его наполнились слезами, но Аластор не обратил на это внимания.       Ему нужно узнать ответ. Он же не сошел с ума, разговаривая с трупом? Нет ведь? Это все Томас. Если бы он не ожил, все было бы нормально. Ну, не учитывая того, что тогда полиции и правда пришлось бы выполнять свою работу. Мда. Черт…       Ладно, он попробует переформулировать. Все ради правды.       — Спрошу в последний раз, так что хорошо подумай, прежде чем ответить, — Аластор натянул самую милую улыбку из своего арсенала и посмотрел прямо в испуганные серые глаза парня, слегка прищурившись. — Почему ты все еще жив?       Он резко оторвал сразу две полоски изоленты, заставив парня вскрикнуть от боли.       Томас не спешил говорить, удивительно как страх влияет на людей — еще десять минут назад парень не затыкался ни на секунду, зато сейчас как воды в рот набрал. Он громко выдыхал через нос, внимательно оглядывая фигуру Аластора и спуск в подвал.       Аластор ждал. Он смотрел на Томаса, на его дрожащие плечи, на слезы, которые текли по щекам, и чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Ну же. Скажи что-нибудь. Скажи правду. Хотя бы попытайся!       Томас открыл рот, закрыл, снова открыл. И потом сорвавшимся голосом, попеременно со всхлипами и заиканием, затараторил:       — Я-я н-н-не знаю, о чем вы говорите. Ничего не понимаюю… Я пришел-всхлип-отдать пирог, в-вы ударили меня, я очнулся здесь. Я-ик не знаю, что вы сделали, всхлип, я не знаю, что я должен б-был виидеть. Я-я ничего не видел. Отпустите меня, пожалуй-ик-ста. Я п-правда н-никому не скажуу…       Провал. Снова. Это уже начинало не на шутку бесить. Аластор смотрел на него и чувствовал, как злость закипает где-то в груди, поднимается к горлу, заставляет сжимать кулаки. Может, убить его еще раз и посмотреть, что будет? Замечательная идея. Аластор ощутил прилив энергии и предвкушения — тот самый холодный, острый восторг, который он так хорошо знал в прошлой жизни. Мысли прояснились, тело напряглось, готовое к действию.       Он наткнулся взглядом на отвертку, лежащую на стиральной машинке. Видимо, Винсент забыл отнести ее на место, когда чинил желоб для белья. Если всадить ее в чужую сонную артерию — Томас умрет от потери крови. Быстро и почти беззвучно, болевой шок никто не отменял. Но тогда придется потом все отмывать. Слишком грязно. Не в его доме. Кровь въестся в бетон, да и запах остается надолго, а Винсент слишком внимателен, чтобы не заметить. Потом он заприметил висящий на краю корзины, в которую вел желоб для белья, галстук мужа. Темно-синий, с красивым узором. Аластор машинально отметил, что тот наверняка дорогой. Удушение. Смертельно. Чисто. И-де-аль-но.       Он натянул ткань в ладонях — она скользнула по коже, прохладная, гладкая, — уже собираясь зайти икающему от истерики Томасу за спину и закончить начатое. Парень сидел, закрыв глаза, и тихо плакал, не видя, что происходит у него за спиной. Аластор сделал шаг. Еще шаг. Он уже почти подошел, уже поднял руки с галстуком, уже представил, как ткань смыкается на чужой шее, как тело дергается в последней агонии, как глаза закатываются, как все заканчивается. Но…       — Ал, я тут подумал…       Голос Винсента прозвучал неожиданно, и Аластор замер. Он обернулся, и галстук выскользнул из его рук, упал на пол, свернувшись темной змеей у его ног. Винсент стоял у конца лестницы, спустившись на несколько ступеней. Его лицо стало бледным, ну, бледнее обычного, все же его муж был белым американцем. Винсент тихо выругался — на памяти Аластора это было редким явлением. Его муж еще ни разу не использовал мат при нем.       Аластор замер, не зная, что сказать. Ему ждать вопросов? Крика? Он смотрел на мужа и не видел в его глазах ни страха, ни отвращения. Только что-то тяжелое, усталое, почти печальное. Винсент перевел взгляд на Томаса, на его некрасивое заплаканное лицо, на красные полосы на запястьях, и молча подошел к нему. Жестом приказал парню молчать — тот сразу затих, глядя на него широко открытыми глазами, — и начал развязывать веревки. Пальцы его двигались быстро, привычно, будто он делал это не первый раз. Томас не сопротивлялся, только шмыгал носом и смотрел на Винсента со страхом и надеждой.       Когда веревки упали на пол, Винсент подтолкнул парня к выходу, и тот послушно побрел вверх по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке и испуганно оглядываясь. Аластор смотрел на это, скучающе наблюдая за сценой. Он ведь облажался. Вряд ли у него получится это объяснить. У Аластора ведь тоже нет ответов. Он их так и не получил. В этом и была проблема! Аргх! Как же это раздражает.       Винсент повернулся к нему, и его лицо стало мягче и спокойнее. Он подошел ближе, остановился в шаге от Аластора, и его голос прозвучал неожиданно ласково:       — Дорогой, я поговорю с гостем и вернусь, подождешь меня здесь, хорошо?       Аластор мог только заторможенно кивнуть, совершенно ничего не понимая. Он ожидал осуждения, да хотя бы упрека! Он что, не достоин даже этого? Винсент говорил с ним так, будто они обсуждали, что приготовить на ужин. Будто в подвале никогда не было привязанного человека, будто он не собирался его убивать, будто ничего не случилось.       Винсент поднялся наверх, и Аластор остался один. Сверху доносились приглушенные голоса — Винсент о чем-то говорил с Томасом, но слов было не разобрать. Иногда раздавался всхлип, иногда — короткий ответ, но в основном говорил Винсент. Его голос был ровным и низким.       Где-то через пять минут Винсент спустился к нему. Аластор стоял на том же месте, не двигаясь, и смотрел на мужа. Его глаза выражали вселенскую печаль, а губы были искусаны от напряжения — красные, припухшие, с мелкими следами зубов. Он подошел ближе, остановился перед Аластором, и долго смотрел на него.       — Томас ушел, — сказал он наконец.       Аластор кивнул, не зная, что ответить. Внутри него все сжалось — он ждал возмущений. Ждал, что Винсент спросит, зачем он это сделал, как он мог, что с ним в конце концов не так.       — Дорогой, я знаю, что ты не стал бы делать ничего такого без причины, — продолжил Винсент, и в голосе его послышалась усталость, смешанная с легкой обреченностью. Он отвел взгляд, потер переносицу, потом снова посмотрел на Аластора, и сделал неопределенный жест рукой, видимо, стараясь выразиться деликатно. — Но не мог бы ты предупредить, если… — он запнулся, подбирая слова, — кхм, причина возникнет вновь?       Аластор посмотрел на мужа, и внутри него что-то треснуло.       «Ну уж нет, ты не можешь спустить мне это с рук».       Винсент не может просто так взять и простить. Не может смотреть на него так, будто он не сделал ничего плохого. Не может говорить с ним о причинах, будто Аластор просто разлил чай на ковер, а не держал человека в подвале и чуть повторно не убил.       Аластор шагнул вперед, и рука его сжалась в кулак. Он ударил Винсента в грудь — не сильно, но с такой злостью, что тот охнул и отступил на шаг. Потом второй раз. Третий. Четвертый. Кулаки стучали по груди мужа, и выглядело это скорее мило, чем по-настоящему больно, будто маленький кролик пытается напугать хищника. Винсент смотрел на него, и вместо того чтобы оттолкнуть или разозлиться, он тихо рассмеялся — довольно сдержанно, чтобы не вызвать еще больший гнев мужа. А потом обнял его как большой медведь, сгребая к себе поближе, прижимая так крепко, что Аластор не мог пошевелиться.       — Отпусти меня, — утробно прорычал Аластор, пытаясь вырваться, но Винсент держал крепко, и от этого его злость становилась только сильнее.       — Ни за что на свете, — чуть ли не пропел Винсент. Он ловко перехватил Аластора за талию, обманным маневром отвлек его внимание и одним движением закинул мужа себе на плечо. — Думаю, ты зол, потому что голоден, я как раз купил продуктов.       — Нет, опусти меня! — Аластор в попытках выбраться начал извиваться и стучать руками по чужой спине, но Винсента каждый удар только заставлял улыбаться шире. — Винсент Уитман, сейчас же!       — На минуточку, Винсент Уитман-Хартфельт, дорогой! — Винсент сделал акцент на двойной фамилии, и голос его звучал так гордо, будто он только что выиграл лотерею. Он похлопал мужа по ягодицам и, не обращая внимания на его протесты, без усилий поднялся наверх с брыкающимся Аластором на плече.       На кухне он усадил пыхтящее и злящееся чудо прямо на обеденный стол, и Аластор замер, чувствуя себя нелепо и глупо. Винсент встал перед ним, все еще улыбаясь, и его большие теплые ладони легли на лицо Аластора, мягко сжимая его щеки.       — Ты же знаешь, я тебя очень, очень люблю, — сказал он, голос его был очень теплым и искренним. Винсент поцеловал сначала аккуратный кончик носа, а потом и переносицу, на которой едва не сошлись хмурые тонкие брови. — Так что прекращай дуться и скажи мне, чего бы ты хотел съесть.       Аластор смотрел на него, и внутри него все клокотало.       «Мой муж просто невыносимый идиот».       Все должно было закончиться не так. Винсент должен был кричать, требовать объяснений, уйти из дома, оставить его в руках полицейских, да хоть сдать в психлечебницу! А он стоял перед ним, как будто ничего не случилось. Как будто его муж не был чудовищем.       — Я не голоден, — сказал Аластор, отворачиваясь. Голос его прозвучал сухо, и он надеялся, что Винсент не заметит, как дрожат его руки.       — А я — да, — ответил Винсент, встав удобнее между ног Аластора и расположив руки на столе по бокам от бедер мужа, наклонившись к нему ближе. — И я хочу, чтобы ты составил мне компанию. Не окажешь мне такую честь?       Аластор смотрел на него, и внутри него все сжималось. Злость никуда не ушла. Она просто стала тише, глубже, спряталась где-то под ребрами и больше не требовала выхода. Аластор сжал челюсть. Винсент был так близко, что он чувствовал его дыхание на своей коже.       — Я хочу пасту, — сказал Аластор, сдавшись. — С морепродуктами.       Винсент улыбнулся, поцеловал его в щеку и развернулся к плите.       — Значит, паста с морепродуктами, — сказал он, открывая холодильник. — Будет готово через двадцать минут!       Аластор сидел на столе, смотрел на мужа, который возился у плиты, и не верил, что это происходит на самом деле. Его все еще любят. Его не бросили. Он не знал, сколько еще продлится это счастье. Но в этот момент, глядя на Винсента, который напевал что-то себе под нос и помешивал соус, он чувствовал, что, наверное, все будет хорошо. Наверное. Он хотел верить в этот бред.

🔑🔑🔑

      Аластор медленно жевал джамболайю, которую муж заботливо положил ему в ланчбокс, и прокручивал в голове последние события. Аластор не мог выкинуть это из головы. Все было слишком сложно и неоднозначно.       Он сидел в аппаратной, почти не шевелясь, лишь изредка открывая рот, чтобы запихнуть в себя еду. Вкус он перестал чувствовать после второй ложки, и теперь жевал механически. Мысли его были далеко, и он совсем не заметил, как к нему подошла Мэгги. Он вздрогнул и чуть не подавился, когда она мягко положила свою ладонь ему на плечо.       — Ален, ты в порядке? — спросила Маргарет обеспокоенным, почти материнским голосом. Она поймала его растерянный взгляд и нахмурилась. — В последние дни ты сам не свой.       — Разве? — Аластор улыбнулся, отвлекаясь от еды и стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно.       — Еще спрашиваешь, — Маргарет усмехнулась, прижав к губам сложенный веер. На улице стояла ужасная жара и духота, и даже в аппаратной, куда Джек недавно притащил вентилятор, было тяжело дышать. — Вчера ты вместо того, чтобы поесть и поработать над сценариями для следующих эфиров, просидел внизу в кресле, смотря в окно.       Аластор отпил из термоса кофе, ничего не ответив на слова коллеги. У него почти не было аппетита, и за последние несколько дней он пару раз выкинул еду, чтобы Винсент не стал волноваться. Ему было жаль избавляться от нее — правда жаль, — но кусок в горло не лез от всех этих мыслей. Он не мог перестать думать о том, что произошло.       Мог ли он доверять Маргарет? Все же она пыталась его убить. Та ночь с ножом в спальне все еще стояла перед глазами, и Аластор не знал, можно ли верить ее материнской заботе. Но он не хотел думать об этом сейчас. Не хотел копаться в еще одной неразрешимой загадке.       — Что-то случилось? — Мэгги жестом дала Патрику и Джеку понять, чтобы они вышли из аппаратной, и понизила голос. — Ты можешь рассказать мне.       «Как же,» — Аластор хмыкнул и отпил еще кофе. Он ненавидел неопределенность. Ему не нравилось двигаться вслепую, ставя на чашу весов несоизмеримые веса, чтобы оставаться на плаву. Сейчас он чувствовал себя именно так — будто шел по тонкому льду, не зная, где трещина и какой шаг может оказаться решающим.       — Винсент что-то сделал? — неожиданно спросила она. Аластор кинул на нее непонимающий взгляд, и Мэгги фыркнула, закатив глаза. — Не стоит так осуждающе на меня смотреть. Уж мне ли не знать, когда в браке происходит разлад?       Так странно слушать Мэгги сейчас. Пару месяцев назад она так нахваливала Винсента, говорила, что Аластору с ним очень повезло. А сейчас она была готова порвать его у него на глазах, стоит только Аластору кивнуть. И это настораживало. Потому что он не знал, откуда взялась эта перемена, и не знал, что за ней скрывается.       Аластор молчал. Он не знал, что сказать.       Устав ждать ответа хоть на один из вопросов, Маргарет снова заговорила.       — Если все в вашем браке в порядке, что тогда? — спросила она с большей настойчивостью. — Что происходит с тобой, Ален?       Аластор поднял на нее глаза, и в них было столько усталости, что Мэгги на мгновение замолчала.       — Милый, послушай меня, — сказала Маргарет, нежно взяв его руку и обняв ее своими ладонями. Она присела рядом, ее голос стал тише, мягче, будто она делилась самым сокровенным. — Я… помню, когда все пошло не так. До сих пор корю себя за то, что ничего не сделала тогда. Нужно было раньше покончить со всем и не мучиться.       Аластор непонимающе посмотрел на нее, но не стал перебивать, видя, как она через силу смаргивает подступившие слезы. Маргарет всегда казалась ему такой сильной, такой несгибаемой, что ее слабость сейчас выглядела непривычно и странно. Будто он увидел трещину в стене, которую считал нерушимой.       — Он стал задерживаться на работе, кормя меня завтраками, что это скоро прекратится, — продолжила она. — Потом его стали вызывать на работу даже в выходные, а на мой день рождения он уехал в командировку, — она шумно втянула воздух через нос, стараясь убрать ненужную дрожь из голоса, и слабо улыбнулась. — Я думала, что это все просто временные трудности. Хотела думать… закрывая глаза на то, что на его рубашках присутствовал запах женских духов, порой даже помады.       Маргарет горько рассмеялась, отчего у Аластора пробежали мурашки по спине.       — Я такая жалкая. Любила его, несмотря на предательство. Ждала до поздней ночи, чтобы потом услышать, что не нужна ему больше, — ее лицо окрасила печаль. — Мы были в браке неофициально, все хотели накопить денег, пригласить друзей и родственников. Я уже присмотрела себе платье в салоне, спала и видела, как подойду в нем к алтарю с белоснежным букетом в руках. Все девушки моего поколения только и мечтали об этом, почему бы и мне не погрешить такими мыслями?       Аластор продолжал молча слушать откровения Мэгги, пытаясь сглотнуть ком, что образовался в горле от чужой боли.       — Как видишь, в итоге золотое кольцо и предложение руки и сердца были отданы другой, — сказала она с легкой горечью. — Мерзавец даже пригласительное мне отправил, — она фыркнула, легко стирая слезы и улыбаясь. — Думала, удавлю его. Умер бы от рук любимой женщины, хах. Но этого и не понадобилось: новоиспеченная жена пожелала заняться скалолазанием в их медовый месяц, но им выдали плохое снаряжение, и на похоронах был закрытый гроб.       Под конец рассказа она уже не выражала особо никаких эмоций, кроме опустошения. Будто она выговорила все, что копилось годами, и теперь внутри осталась только пустота.       — Так что, милый, береги свое сердце и не давай растоптать его, как когда-то позволила я, — сказала она, глядя ему в глаза. — Знай, я на твоей стороне и ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, — чуть подумав, она рассмеялась. — Боже, мне теперь неловко, наверное, это было неприятно слушать.       Аластор не мог ни в чем винить ее. Маргарет открылась ему с другой стороны. Он в некоторой степени восхищался ею. Она была великолепна в своей злости и боли, как раненая львица, защищающая своего детеныша от злых, брызжущих слюной гиен.       — Я думаю, тебе стоит сегодня пойти домой пораньше, — сказал Аластор, мягко приобняв ее за плечи. — Схожу договорюсь, чтобы нас с тобой подменили на вечерний эфир, и вернусь.       Маргарет кивнула, и в ее глазах блеснула благодарность. Аластор встал, вышел из аппаратной и направился вниз, чтобы попросить Бетти-Энн о замене.

🗝️🗝️🗝️

      Аластор проводил Маргарет до дома, и убедившись, что она пришла в себя и уже не грустит, отправился к ближайшей телефонной будке. День был в самом разгаре — всего три часа, и солнце стояло высоко, заливая улицы ярким, почти ослепительным светом. Жара немного спала, но воздух все еще был тяжелым и влажным, и Аластор чувствовал, как пот стекает по спине под тканью рубашки.       Он шел и все думал о словах Мэгги. О предательстве, о пустых обещаниях и разбитых надеждах. Она так боялась, что он повторит ее судьбу, что готова была защищать его, даже не зная всей правды.       Может, его разум тоже придумал последние события, лишь бы уберечь от боли реальности? Но Винсент не мог предать его. Он бы не посмел сделать это. Его муж не самоубийца. Аластор знал это — чувствовал. Он не мог быть таким же, как тот мужчина, что разбил сердце Мэгги.       Хотя проверить все же стоило. Винсент вел себя странно — не так, как должен был бы вести себя уравновешенный, среднестатистический человек, живущий с мужчиной, который на его глазах чуть не убил другого человека. Это было неправильно. Это было неестественно. Это вызывало вопросы.       Аластор долго листал телефонную книгу, стоя в будке, где было очень душно. Почему в Новом Орлеане так много Винсентов? Он пересчитывал столбцы, пробегал глазами фамилии, но нужной не находил. Кто-то вырвал страницу, на которой по идее должно было быть имя его мужа. Просто совпадение. Конечно, просто совпадение.       Он вышел из будки и пошел искать другую. Сама ситуация была смешной: Аластор не знал, где работает его муж. Даже не задавался этим вопросом, пока он не встал ребром. Все эти месяцы он просто принимал как данность, что Винсент куда-то уходит утром и возвращается вечером, и никогда не интересовался, чем он там занимается. Теперь же это казалось небрежностью, граничащей с безразличием.       Уже листая третью книгу — старую, потрепанную, с выцветшими страницами и запахом пыли — Аластор почти отчаялся. Пальцы скользили по строчкам, буквы сливались в серую массу, и он уже собирался захлопнуть книгу, когда наконец долистал до нужной страницы. И обнаружил там рабочий номер Винсента и адрес. Улица, номер дома, название компании. Реальность, которую он мог проверить.       Он записал адрес на клочке бумаги, сунул его в карман и вышел из будки. В лицо ударил жаркий полуденный воздух, и Аластор прищурился от яркого солнца. Ему оставалось только добраться туда. Узнать, что скрывается за этим адресом. И может быть, наконец понять, кто Винсент на самом деле — любящий муж или человек, который просто притворяется им.

🔑🔑🔑

      — Сэр, вам нельзя наверх! — сказал подбежавший к нему молодой охранник, остановив прямо у турникетов, пройдя через которые можно было пройти прямо к лифтам. — Если у вас назначена встреча, вы можете подождать в холле.       Аластор решил не нарываться на открытый конфликт прямо на работе Винсента. Это было бы глупо и привлекло бы излишнее внимание. Поэтому ему пришлось натянуть вежливую улыбку, сказать, что он тогда дождется в холле, и сесть на удобный синий диванчик. Он сложил руки на коленях, делая вид, что просто ждет, но глаза его бегали по сторонам, оценивая обстановку.       Он пытался подгадать момент, чтобы пробраться внутрь. Искал то, что могло бы ему помочь. А кто ищет, тот всегда найдет, верно? Аластор смотрел на охранников, на турникеты, на двери лифтов, и ждал.       Через самых скучных в его жизни сорок минут к охраннику подошел парнишка с огромной коробкой. Он был веснушчатый, с рыжими вихрами, торчащими из-под кепки, и явно не испытывал ни капли уважения к местным порядкам.       — Что у тебя там? — зыркнул на парня старший охранник с седыми усами, с подозрением разглядывая коробку.       — Хмм, дайте-ка подумать, я точно помню: десять фунтов динамита, пара пушек, три гранаты и несколько ножей. Фух, вроде ничего не забыл, — закончил он, весело ухмыляясь. Но его улыбка быстро сползла с лица, когда охранник не оценил юмора и положил руку на кобуру с пистолетом. — Хэй, это же была простая шутка, мистер охранник! Я всего лишь курьер с документами. Просто хотел разрядить обстановку, понимаете?       Молодой охранник, что до этого стоял рядом с турникетами и иногда поглядывал на Аластора, обернулся на шум и направился туда, чтобы помочь старшему коллеге разобраться с наглым курьером.       Аластор же тихо поднялся с дивана — бесшумно, как тень, — и, поглядывая на то, как два охранника ругаются с парнем-курьером, быстро перепрыгнул турникет и вызвал лифт. Кнопка загорелась, двери с мягким шипением открылись, и он шагнул внутрь. На его проникновение обратили внимание только когда лифт уже закрылся с ним внутри, и он услышал приглушенный крик охраны, но было поздно.       Он решил подняться на самый верх, чтобы было удобнее искать Винсента. Двери с мягким «дзинь» открылись на двенадцатом этаже. Перед ним предстал огромный зал с разделительными стенками между рабочими столами. У каждого работника на столе было по горе бумаги, которые они просматривали, делая заметки и иногда совершая звонки в другие отделы. В воздухе пахло кофе, типографской краской и работой. Аластор незаметно оглядел весь этаж, прошел между столами, стараясь не привлекать внимания, но никто даже не поднял головы — все были слишком заняты.       После он спустился по лестнице вниз. На одиннадцатом этаже ситуация повторялась, только здесь уже клеили макеты и занимались рекламой продуктов компании. Работники двигались быстро, сновали с бумагами и образцами, и Аластор прошел незамеченным. Ладно, у него еще есть время, пока его не поймают охранники.       На седьмом он нашел небольшой кафетерий, где ели сотрудники. Пахло жареным луком и кофе, за столиками сидели люди, переговариваясь вполголоса. Ничего особо интересного.       На пятом он заприметил несколько девушек, которые разговаривали у кулера в разгар рабочего дня. Их громкий смех разносился по коридору. Аластор взял с чужого пустующего стола пару папок — чтобы выглядеть убедительнее, — и, состроив обеспокоенное выражение лица, подошел к ним.       — Не подскажите, где мне найти мистера Винсента? — спросил он.       Девушки разом замолчали, бросив на него озадаченный взгляд, словно это был откровенно глупый вопрос. Они переглянулись, и одна из них, блондинка с розовым лаком на ногтях, указала пальцем на дальнюю переговорную.       — Он там. Сейчас встреча с клиентами, — сказала она бесцветным тоном.       Аластор поблагодарил их и поспешил удалиться, пока охранники, что уже прибежали на пятый этаж, не настигли его раньше, чем он найдет Винсента. Он слышал за спиной топот и крики, но не оборачивался.       — Сэр, вам нельзя быть здесь! — крикнул молодой охранник, тот самый, что задержал его на входе. Его голос был полон отчаяния и злости.       Аластор даже не оглянулся. Он быстро нырнул в коридор, дернул за ручку переговорной и забежал внутрь, захлопнув за собой дверь. Замок щелкнул, и он услышал, как охранники начали барабанить в дверь, крича что-то про нарушение правил.       Пока они безрезультатно ломились, Аластор медленно развернулся. И замер. В переговорной было около дюжины людей. За длинным столом сидели мужчины в костюмах, несколько женщин с планшетами, Итан — бледный, с огромными глазами и явным недосыпом, — и Винсент. Его муж сидел во главе стола, с удивленным, но спокойным лицом. Рядом с ним сидела девушка с ярко-накрашенными губами и вызывающе расстегнутыми верхними пуговицами блузки. Она смотрела на Аластора с откровенным раздражением.       — Кхм, прошу меня простить, давайте закончим обсуждения в следующий раз, — Винсент первым очнулся и прервал молчание, сделав обстановку в комнате менее неуютной. Он поднялся со своего места и подошел к Аластору, прошептав ему на ухо. — Дорогой, что случилось?       Аластор еще раз мазнул взглядом по людям в переговорной, задержавшись на той самой девушке. Ее губы скривились, а глаза сузились. Она не сводила с него взгляда.       — Я соскучился, mon cher, — Аластор чмокнул его в губы на глазах других людей, показывая, что это его муж. Винсент стоял приятно ошеломленный, его щеки слегка покраснели, и он не знал, куда деть руки. Ему так хотелось прижать мужа к себе.       Девушка закатила глаза и с цоканьем отвернулась к окну. Итан, не поднимая головы, начал собирать бумаги, делая вид, что ничего не происходит. Остальные люди переглядывались, но молчали.       Аластор узнал все, что хотел. Он увидел, что у Винсента действительно есть работа. Но не идти же теперь на попятную? Это выглядело бы глупо. Он незаконно проник в офисное здание, перепрыгнул турникет, прятался от охранников, ворвался в переговорную — и все это для того, чтобы просто посмотреть, настоящая ли у его мужа работа? Чтобы проверить, не изменяет ли ему Винсент? Что выдает себя за того, кем и является?       Как же хорошо, что его муж был падок на проявление инициативы, поэтому сам разрешил ситуацию. Винсент поднял руку, успокаивая охранников, которые уже почти выломали дверь, и сказал им, что все в порядке. Он отправил их вниз, попросил секретаршу приготовить две чашки чаю и принести к нему в кабинет рулет из кафетерия. Аластор стоял в стороне, наблюдая, как Винсент ловко и спокойно управляется с ситуацией, словно все так и было задумано.       Они поднялись в кабинет Винсента — просторную комнату с высокими окнами, выходящими на город, и с большим письменным столом. Винсент усадил Аластора на кожаный диван, протянул ему чашку с чаем, и они сидели в тишине, пока Винсент работал.       Аластор просидел в кабинете мужа до конца его рабочего дня. Винсент несколько раз отвлекался от работы, чтобы поцеловать мужа или полежать на его коленях, пока Аластор массировал кожу головы. Он чувствовал, как Винсент расслабляется, чуть ли не вибрируя от счастья. Сам Аластор тоже успел немного подремать на диване, укрывшись пиджаком Винсента, и проснулся только когда почувствовал, что кто-то гладит его по щеке.       — Просыпайся, соня, — услышал он тихий голос мужа. — Через десять минут заканчиваю.       Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Уже в шесть они покинули офисное здание и поехали домой.

🗝️🗝️🗝️

      Пока Винсент стоял у плиты, Аластор решил загрузить стирку. Он поднялся наверх, закинул в желоб для белья вещи, что валялись в комнате — рубашки, носки, полотенца, — и спустился в подвал.       Подвал встретил его привычным запахом сырости и старого дерева. Аластор потратил десять минут, чтобы разделить вещи по цветам, загрузить их в машинку, засыпать порошок и поставить стираться. Машинка загудела, зашумела вода, и он уже собирался подняться наверх, когда краем глаза заметил неестественную тень на стене. Что-то в ней было не так — слишком ровная, слишком темная, будто за стеной было пустое пространство. Он подошел ближе, провел рукой по поверхности, чтобы убедиться, что ему просто показалось. В последнее время он уже не так сильно доверял своей интуиции, но что-то внутри подсказывало ему, что здесь есть нечто большее.       Аластор начал вести кончиками пальцев по стене, ощупывая каждый сантиметр. Штукатурка была холодной, шершавой, и он почти уже решил, что ошибся, когда отросшие ногти запнулись о тонкую, почти незаметную выемку. Он замер, провел пальцем еще раз, убеждаясь, что не ошибся, и подцепил край двумя ногтями. Кусок штукатурки отвалился, открывая темное пространство за ним. Он либо испортил стену, либо это что-то означало.       Машинка неожиданно сошла с ума. Она загудела громче, дернулась, и с глухим стуком боднула стоявший рядом стеллаж с полками. Одна из пачек с порошком упала на пол, рассыпав содержимое по бетону. Аластору пришлось отвлечься от своего дела, чтобы поднять ее, и как раз в этот момент он увидел дверную ручку. Ту самую, которую он спрятал здесь после того, как нашел ее под половицей.       Все это было подозрительно. Слишком много совпадений. Слишком много нестыковок. Аластор убрал пачку на место, стряхнул порошок с рук и взял ручку, осматривая ее. Она идеально подходила к дырке в стене.       Он поднес ручку к отверстию, вставил ее и провернул. Внутри что-то щелкнуло, и потайная дверь бесшумно открылась.       То, что он увидел внутри, заставило его рассмеяться, закрыв лицо руками.       Хах, все это время он был прав.

🔑🔑🔑

      Аластор сидел, прижав к себе колени и положив на них подбородок, и смотрел на стиральную машинку, что стояла напротив, жужжала и тряслась, переворачивая в барабане их белье. Вода плескалась, барабан крутился, и он смотрел на это, не моргая, думая о том, что ему делать с тем, что он только что увидел.       — Дорогой, пол холодный, ты можешь простудиться, давай поднимемся наверх, ужин уже готов, — услышал он голос Винсента. Тот спустился в подвал и стоял у лестницы, держа в руках кухонное полотенце.       — Мм, — одобрительно промычал Аластор в ответ, но не пошевелился.       — Снова болит голова? — спросил Винсент, подходя ближе. Его голос был мягким, заботливым, хоть в нем и слышалась тревога.       — Немного, — ответил Аластор, отводя взгляд от машинки и глядя на мужа.       — Я схожу за таблетками, — сказал Винсент, и его рука легла на плечо Аластора. — А ты пока иди наверх.       Он оставил его, поднимаясь по лестнице, и Аластор остался один. Он слышал, как Винсент ходит наверху, как открываются ящики, как звенят таблетки в стеклянной баночке. Аластор сидел на холодном полу, смотрел на машинку и думал о том, что ему делать дальше. Уйти? Остаться? Сказать правду? Или снова сделать вид, что он ничего не знает?       Он останется в этой сладкой лжи до осени, а потом, как и все живое, умрет, чтобы воскреснуть весной в Аду. Эта мысль пришла внезапно, и он почувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. У него оставалось полторы недели. Все это время он может делать вид, что ничего не произошло. Он может позволить себе жить с Винсентом, есть его ужины, спать в его объятиях и верить, что все хорошо. Даже если это была ложь. Даже если это была только отсрочка.       Аластор поднялся, отряхнул домашние штаны и медленно пошел наверх. Винсент стоял у стола, держа в руках стакан воды и таблетку.       — На, выпей, — сказал он, протягивая их Аластору.       Аластор взял стакан, проглотил таблетку и посмотрел на ужин. Жареное мясо, закуски, овощной салат. Все пахло аппетитно. Винсент ждал, когда он сядет за стол.       — Что-то случилось? — спросил Винсент, заметив его взгляд.       — Нет, — ответил Аластор, садясь за стол. — Все хорошо. Просто устал.       Он взял вилку, отрезал кусок мяса и отправил в рот. Вкус был приятным, но он почти не чувствовал его. Он думал о том, что эта ложь не продлится долго. Но пока она длилась, он хотел наслаждаться каждым моментом. Каждым поцелуем. Каждым утром, когда он просыпался в объятиях Винсента. Потому что скоро этого не будет. И он хотел запомнить все. До последней секунды. До самого конца.