Призрак интернационального волшебства

Неделя после событий в библиотеке пролетела как один долгий, напряжённый день. Лев Игнатьевич почти не спал — времени не хватало. Нужно было заниматься с новичками, готовить группу к новым заданиям, следить за Глобой, который теперь появлялся везде, и при этом пытаться осмыслить то, что он узнал из дела отца. Каждое утро начиналось одинаково. В шесть часов Саша и Вова уже стояли на полигоне — Саша с горящими глазами, Вова с полуухмылкой, за которой пряталась напряжённая работа мысли. Лев приходил ровно в шесть, и тренировка начиналась. — Сегодня будем учиться не просто контролировать, а взаимодействовать, — сказал Лев на четвёртый день. — Саша, ты будешь создавать огненные барьеры. Вова — каменные. И вы будете пытаться прорвать барьеры друг друга. — Драться, что ли? — оживился Саша. — Не драться, а тренироваться. — Лев поправил кольцо на пальце. — Главное — не навредить. Чувствуйте грань, за которой начинается опасность. Учитесь останавливаться. Первые попытки были хаотичными. Саша, увлекаясь, создавал слишком мощные огненные стены, и Вова едва успевал защищаться каменными щитами. Вова иногда слишком агрессивно запускал камни, и Саша отбивал их огнём. Но постепенно, день за днём, они начали чувствовать ритм друг друга. — Ты слишком быстро, — говорил Вова, вытирая пот. — Я не успеваю реагировать. — А ты слишком медленно, — парировал Саша. — Я уже устаю держать огонь, а ты всё ещё строишь свою стену. — Значит, ищите темп, который подходит обоим, — вмешивался Лев. — Вы не соперники, вы партнёры. Огонь и камень могут быть разрушительными по отдельности, но вместе они создают нечто новое. Через кольца чувствуйте друг друга. К концу недели они уже могли работать синхронно. Саша создавал огненное кольцо, Вова внутри него возводил каменную башню, и они удерживали конструкцию, пока Лев не давал команду остановиться. — Неплохо, — сказал он в пятницу. — Но это только начало. Настоящая работа начнётся, когда вы сможете делать это без моих подсказок, в любых условиях, под давлением. — А когда это будет? — спросил Саша с надеждой. — Когда перестанете задавать такие вопросы, — усмехнулся Вова. Лев улыбнулся. В этих двоих действительно было что-то особенное. Они ссорились, мирились, снова ссорились, но в их противостоянии рождалась искра. В субботу Лев заметил, что Нина ведёт себя странно. Обычно спокойная, она вдруг стала задумчивой, рассеянной. Несколько раз Лев ловил её взгляд — она смотрела на него, но как будто сквозь. — Что с тобой? — спросил он вечером, когда они остались вдвоём на крыльце. Нина помолчала, глядя на фальшивое небо. Потом протянула ему потрёпанный конверт. — Письмо. От тех, кто знал мать. Лев развернул письмо. На украинском, но он понимал достаточно. Тёплые слова, воспоминания. И приписка карандашом: «Берегись тех, кто спрашивает о прошлом. Твоя мать погибла не просто так. Кое-кто в школе знает правду, но молчит». — Кто это написал? — Не знаю. Подпись неразборчива. Но она предупреждает, что меня приняли в школу не по заслугам. Кто-то замолвил слово. Очень влиятельный. Лев замер. Ведерников. Его слишком лояльное отношение к ним, записка Железнову: «Не лезь в прошлое, Корчин. Оно само тебя найдёт». — Ведерников, — прошептал Лев. — Думаешь? — Слишком много совпадений. Он знал моего отца. Был в комиссии по его делу. И он же мог знать твою мать. — Зачем ему это? — Может, у него свои счёты с системой. Свои тайны. Они долго сидели молча. Вода внутри Льва была неспокойна. В дверь постучали. Вошёл Алекс, хмурый, с газетой. — Новости из Москвы. Троцкого выслали. Пароход «Ильич» ушёл из Одессы в Константинополь. Лев взял газету. На третьей полосе мелким шрифтом: «Бывший член оппозиции Л.Д. Троцкий за антисоветскую деятельность выслан за пределы СССР». Сухо, казённо. — Он никогда не вернётся. — Никогда, — подтвердил Алекс. Нина взяла его за руку. Пальцы холодные. — Что теперь будет? — Теперь начнётся охота. — Лев посмотрел на фальшивое небо. — На всех, кто был с ним связан. На Раковского, на ссыльных, на тех, кто читал его книги. — А мы? — Будем делать своё дело. Лечить, где можем. И надеяться, что наша нить выдержит. Утром пришло новое задание. Железнов вызвал Льва и вручил папку с грифом «Совершенно секретно». — Это твоё. Лично от Ведерникова. Лев открыл папку. Внутри лежали документы о строительстве Беломорско-Балтийского канала. Там, где работал его отец. — Он хочет, чтобы я поехал туда? — Нет. Он хочет, чтобы ты знал. И чтобы был готов, когда придёт время. Лев посмотрел на Железнова. Директор выглядел уставшим. — Что происходит? Почему Ведерников вдруг стал нашим покровителем? — Не знаю. — Железнов покачал головой. — Но, кажется, у него есть свои причины. И они не всегда совпадают с линией партии. Лев спрятал папку и вышел. В коридоре его ждали Саша и Вова. — Лев Игнатьевич! — выпалил Саша. — А можно мы сегодня попробуем что-то новое? Мы придумали! — Что именно? — Мы хотим попробовать объединить огонь и камень. Сделать что-то вроде лавы. — Если я расплавлю камень, а Саша добавит огня, может получиться новое, — поддержал Вова. Лев задумался. Идея безумная, но в ней чувствовался потенциал. — Хорошо. Но только под моим контролем. И с соблюдением всех мер безопасности. Если что-то пойдёт не так — сразу прекращаем. Они пошли на полигон. Лев позвал Нину и Максима. Алекс и Котельников встали по краям. Саша и Вова встали друг напротив друга. Вова поднял с земли крупный камень, повернул кольцо — камень засветился, пошёл трещинами. Саша добавил огня через своё кольцо, и камень начал плавиться, превращаться в тягучую, светящуюся массу. — Держите! — крикнул Лев, чувствуя, как давление нарастает. Лава выплеснулась из камня, потекла по земле. Саша и Вова, побледнев от напряжения, пытались её контролировать, но поток был слишком сильным. — Хватит! — заорал Алекс. Но Лев уже действовал. Он шагнул вперёд и выбросил руки. Вода хлынула из него мощным потоком, остужая лаву, превращая её в чёрный, застывший камень. На полигоне воцарилась тишина. Саша и Вова стояли, тяжело дыша, глядя на результат — огромную чёрную глыбу, которая ещё дымилась. — Вы чуть не спалили полигон, — спокойно сказал Лев. — Но вы это сделали. Вы создали нечто новое. Саша и Вова переглянулись. В их взглядах был страх, усталость, но и гордость. — Мы больше не будем, — прошептал Саша. — Будете, — возразил Лев. — Только осторожнее. И под контролем. А теперь — в душ и спать. Завтра разберём ошибки. Они ушли, а Лев ещё долго стоял перед застывшей лавой. Где-то в кабинете Ведерникова горел свет. Чекист сидел над бумагами и смотрел на фотографию молодой женщины — украинской ворожеи, казнённой в двадцатом. Рядом лежало письмо от Железнова с отчётом о группе Корчина. Он спрятал фотографию в ящик стола и вернулся к работе. --- Утро после эксперимента с лавой выдалось тихим. Лев проснулся рано, слушая дыхание товарищей, и думал о вчерашнем. Саша и Вова создали нечто, что могло бы их убить. Но создали. За стеной уже слышались голоса. Саша что-то доказывал, Вова отвечал с иронией, но в их тоне не было прежней вражды. Лев оделся и вышел в гостиную. Саша и Вова сидели на диване, оба бледные. — Лев Игнатьевич! — вскочил Саша. — Мы хотели извиниться. За вчерашнее. Мы не рассчитали. — Мы вообще редко рассчитываем, — добавил Вова. — Но вчера перестарались. Лев сел напротив. — Вы создали лаву. Это не просто огонь и камень. Это нечто третье, новое. Вы соединили свои дары так, как не соединял никто до вас. Это стоит дорого. — Но мы чуть не спалили полигон, — напомнил Саша. — Чуть не спалили. Но не спалили. Потому что я был рядом. И потому что вы вовремя поняли, что потеряли контроль. Это главное — чувствовать грань. Завтра вы пойдёте на полигон снова и будете учиться эту грань не переходить. Саша и Вова переглянулись. — Мы справимся, — сказал Вова. — Наверное. — Не наверное, а точно. Либо вы контролируете свою силу, либо она контролирует вас. Лев оставил их и пошёл искать Нину. В её комнате было пусто, на кровати лежал нерасправленный спальник. Лев почувствовал тревогу. Вода внутри него потянулась к ней — Нина в библиотеке. Он нашёл её в дальнем углу, за стеллажами. Она сидела на полу, окружённая стопками книг и папок. Перед ней лежала старая фотография. — Нина. Она подняла голову. Глаза красные. — Я нашла дело матери. Лев сел рядом. На фотографии была молодая женщина с длинными тёмными косами, в вышитой рубашке. Глаза — как у Нины. — Что там? Нина протянула листы. Лев пробежал глазами. «Польнь Мария Ивановна... Ворожея... Приговорена к расстрелу...» И среди бумаг — «Особое мнение члена коллегии тов. Ведерникова А.И.: считаю приговор чрезмерно суровым...» — Он пытался её спасти, — тихо сказала Нина. — Не смог, но пытался. — Значит, он знал её лично. Нина указала на следующий лист — личное письмо, подшитое к делу. «Алёша, если ты читаешь это, меня уже нет. Не вини себя. Ты делал что мог. Береги себя. И если сможешь помочь другим таким, как я — помоги. Твоя Мария». Лев отложил письмо. Ведерников, казавшийся им врагом, был связан с матерью Нины. — Он знал, кто я, с самого начала, — прошептала Нина. — Это он дал рекомендацию в школу. Это он замолвил слово. — Что делать? — Не знаю. Но, кажется, он не враг. По крайней мере, не нам. — Может, у него свои счёты. — Я напишу ему. Попрошу объяснений. — Это опасно. — Знаю. Но я должна понять. Они вернулись в общежитие. Нина села писать письмо, а Лев вышел на крыльцо. Там его ждал посыльный из канцелярии: — Вам, товарищ Корчин. Из Саратова. Лев вскрыл письмо. Почерк Раковского. «Лев, положение ухудшается. За мной следят. Переписка с Троцким прервана. Но он жив, он борется. И мы должны бороться. Вы там — наша последняя надежда. Не дайте системе сломать вас. Х.Р.» Лев сжал письмо. Вода внутри всколыхнулась, но он удержал её. Вернувшись, застал Нину запечатывающей конверт. — Готово. Я написала, что благодарна за правду. Что не виню его. Что мы будем делать своё дело. — Хорошее письмо. — Я не знаю, правильно ли. Но честно. Они отправили письмо через Железнова. Днём пришло новое. Железнов вызвал Льва и вручил папку. — От Ведерникова. Личное. Просил передать: это не приказ, а просьба. Лев открыл. Документы о Беломорканале. И приписка от руки: «Корчин. Я не могу отправить тебя туда официально — слишком заметно. Но ты должен знать, что там происходит. Твой отец жив, условия тяжёлые. Если сможешь что-то сделать — сделай. Если нет — хотя бы помни. Всё, что могу». Лев сжал бумаги. — Что там? — спросил Железнов. — Отец. На Беломорканале. — И что будешь делать? — Не знаю. Но теперь знаю, где он. Вечером Лев собрал группу. Рассказал о письме Ведерникова, об отце, о Беломорканале. Саша и Вова слушали, затаив дыхание. Нина сидела рядом, держа его за руку. Алекс молча курил. Гриша делал пометки. Максим слушал свои шумы. Котельников смотрел с преданностью. — Я должен туда поехать. Не официально, не по заданию. Просто увидеть его. — Это опасно, — сказал Алекс. — Беломорканал — лагерь. Если засекут... — Знаю. Но я не могу больше сидеть здесь. — Мы поедем с тобой, — сказала Нина. — Нет. Это моё личное дело. Вы нужны здесь. — Ты наш командир, — возразил Вова. — Без тебя мы никто. — Вы без меня справитесь. Я вас достаточно научил. Спор длился долго, но Лев настоял. Он поедет один. Ночью, когда все уснули, Лев сидел на крыльце. В руке держал кольцо отца — дурмстрангское, тяжёлое. Оно пульсировало в такт сердцу. — Я приду, — прошептал он. — Держись. Кольцо потеплело. Утром Лев пошёл к Железнову. Директор выслушал молча. — Я не могу дать официальное разрешение. Это нарушение всех инструкций. Но я могу закрыть глаза на твоё отсутствие в течение двух недель. Скажу, что ты на спецзадании. — Спасибо. — Не за что. Твой отец был хорошим человеком. Сложным, но хорошим. Надеюсь, ты успеешь. Лев вышел и направился собираться. Саша и Вова встретили в коридоре. — Мы хотим с вами, — сказал Саша решительно. — Нет. Вы остаётесь. Присматривайте за Ниной. Тренируйтесь. Если вернусь, хочу увидеть прогресс. — Вернётесь, — сказал Вова. — Обязательно. Лев улыбнулся. Он собрал вещи: документы, кольца, амулет с Каспия, камень с отпечатком козла от Дуэнтэ. Нина провожала до выхода. У лифта остановилась. — Ты вернёшься. Я знаю. — Откуда? — Вода говорит. Ты — течение. А течение не останавливается. Лев обнял её. Вода внутри них соприкоснулась — на миг он почувствовал всю её боль, надежду, веру. — Я вернусь. Лифт унёс его наверх, наружу, в настоящий мир. Где-то в Саратове Раковский писал письмо, которое не дойдёт. Где-то на Принцевых островах Троцкий смотрел на море. Где-то в кабинете Ведерников курил, глядя на фотографию. А Лев шёл по настоящей земле, чувствуя, как вода ведёт его к северу, к Белому морю, к отцу. Течение несло его. А течение не остановить. --- Три дня после получения фотографии от Ведерникова прошли в напряжённом ожидании. Нина носила снимок матери в кармане гимнастёрки, у сердца. Она почти не говорила о Ведерникове, но Лев знал: она думает о нём постоянно. Саша и Вова осваивались в группе. После инцидента с лавой стали осторожнее, но энтузиазм не угас. Саша теперь не просто выплёскивал огонь через кольцо, а пытался контролировать, создавая фигуры. Вова учился не дробить камни, а соединять их. Однажды они вместе создали огненного дракона на каменном постаменте — даже Гриша оторвался от приборов и зааплодировал. — У них талант, — сказал он Льву. — Если их не убьёт система, далеко пойдут. — Система убьёт, если не научатся молчать, — заметил Алекс. — Слишком яркие. — Значит, научим. На четвёртый день в школе появился Ведерников. Не вызывал, не прислал записку — просто возник в коридоре, когда Лев и Нина возвращались с полигона. Чекист стоял у окна, курил, глядя на стену. Увидев их, повернулся. — Товарищ Польны. Могу попросить вас уделить мне несколько минут? Наедине. Нина побледнела, но кивнула. Лев хотел возразить, она сжала его руку: «Я справлюсь. Жди». Они ушли в конец коридора, в нишу со скамьёй. Лев остался у окна, вода внутри потянулась за Ниной. Разговор начался с молчания. Ведерников смотрел на Нину. — Вы похожи на неё. Очень. — Вы знали мою мать. — Да. — Он сел на скамью. — Познакомились в девятнадцатом, на Украине. Я был молодым чекистом. Она — ворожея, лечила людей. Пользовалась уважением. По тем временам — преступление. — Вы её арестовали? — Нет. Пытался спасти. Предупредил — уходи, скройся. Но она не могла бросить людей. Сказала: «Моё место здесь, Алёша. Если я уйду, кто будет лечить?» — Алёша. — Да. Так называла. — Ведерников крутил в пальцах папиросу. — Её арестовали через месяц. Меня не было — послали на подавление. Когда вернулся, приговор уже подписали. — Вы пытались его отменить. — Видела особое мнение в деле? — Да. — Бумажка, которая ничего не значила. Системе нужна была показательная казнь. Она подходила идеально — ворожея, интеллигентка. — И вы ничего не могли сделать? — Ничего. — Он закурил. — Я стоял в толпе, когда её вели на расстрел. Она увидела меня. Улыбнулась. Сказала: «Не вини себя, Алёша. Ты делал что мог». У Нины задрожали губы. — Почему вы не пришли ко мне раньше? Почему скрывали? — А что бы я сказал? «Здравствуйте, я человек, который не смог спасти вашу мать, но теперь буду за вами присматривать»? — Ведерников покачал головой. — Следил издалека. Помогал, когда мог. Устроил в школу. Прикрывал вашу группу. Глоба не раз докладывал — я спускал на тормозах. — Глоба — ваш человек? — Мой. Но он не знает. Думает, служит системе. На самом деле служит мне. А через меня — вам. Нина молчала. — Я не прошу прощения, — сказал Ведерников. — Мне нечем оправдаться. Я часть системы, которая убила вашу мать. Делал страшные вещи и буду делать дальше. Но есть вещи, которые я не могу и не хочу в себе убить. Память о ней — одна из них. Вы — вторая. — Что вы хотите от меня? — Ничего. — Он поднялся. — Хочу, чтобы вы жили. Чтобы ваша группа продолжала работать. Чтобы Корчин учил этих новичков договариваться с миром, а не ломать его. Может, это единственный шанс для всего этого... — он обвёл рукой стены, — не превратиться в ад. Он повернулся уходить, Нина остановила: — Товарищ Ведерников. Он обернулся. — Спасибо. За правду. За фотографию. Ведерников кивнул и пошёл по коридору. Нина подошла к Льву, взяла за руку. — Он не монстр. Он просто... тоже жертва. — Мы все жертвы. Вопрос — что мы делаем со своей болью. Они вернулись в общежитие. Саша и Вова возились в гостиной, пытаясь создать что-то из огня и камня. Увидев Нину, замерли. — Всё в порядке? — осторожно спросил Саша. — Да. — Нина улыбнулась. — Всё хорошо. Лев оставил их и пошёл в свою комнату. Там ждало новое письмо от Раковского — короткое, тревожное. «Лев, положение ухудшается. За мной следят. Переписка с Троцким прервана. Но он жив, он борется. И мы должны бороться. Вы там — наша последняя надежда. Не дайте системе сломать вас. Х.Р.» Лев сжал письмо. Вода внутри всколыхнулась, но он удержал её. Он вышел на крыльцо, посмотрел на фальшивое небо. И понял, что нужно сделать. Завтра пойдёт к Железнову, попросит связаться с отцом. Не напрямую — через систему, официально. Просто спросить, как он. Просто сказать, что он помнит. Память — единственное, что у них осталось. — Ты чего? — раздался голос Алекса. — Думаю. О том, что даже в самой тёмной воде есть течение. И если плыть по нему, можно выплыть. — Философ. Ладно, иди спать. Завтра новый день. Новый день. С новыми испытаниями. С новой глубиной. --- Ночь после разговора с Ведерниковым выдалась беспокойной. Лев не спал — лежал, слушая дыхание товарищей. Думал о Нине, о её матери, о чекисте, который нёс свою боль десятилетиями. О том, как сложно устроен мир. За стеной слышались голоса — Саша и Вова снова спорили, но теперь без прежней злобы. Учились работать вместе. Утром Лев встал раньше всех. Вышел на крыльцо, посмотрел на серое фальшивое небо. Вода внутри была спокойна, но в этом спокойствии чувствовалось ожидание. Нина появилась через полчаса. Лицо бледное, но глаза горели. — Я хочу написать ему ответ. Ведерникову. Личный. — Пиши. Это правильно. — Ты думаешь? — Правда всегда лучше лжи. Даже если она горькая. Нина ушла в свою комнату, а Лев направился на полигон. Саша и Вова уже тренировались — с остервенением, будто хотели наверстать упущенное. Саша создавал огненные кольца, Вова обкладывал их камнем, удерживали конструкцию. — Хорошо, — сказал Лев, когда они закончили. — Прогресс есть. Но вы слишком торопитесь. Магия не терпит суеты. Она любит спокойствие и точность. — Как огонь, — задумчиво сказал Саша. — Если не контролировать — сожжёт всё. А если контролировать — согреет. — Как камень, — добавил Вова. — Если не уважать — раздавит. Если уважать — станет опорой. Лев улыбнулся. Они начинали понимать. Вернувшись, застал Нину запечатывающей конверт. — Готово. Я написала, что благодарна за правду. Что не виню его — ни за мать, ни за то, что он часть системы. Что мы будем делать своё дело, а он пусть делает своё. И что я буду хранить фотографию. — Хорошее письмо. — Я не знаю, правильно ли. Но честно. Они отправили письмо через Железнова. Днём Железнов вызвал Льва и вручил папку. — От Ведерникова. Личное. Просил передать: это не приказ, а просьба. Лев открыл. Документы о Беломорканале. Приписка: «Корчин. Я не могу официально отправить тебя туда — слишком заметно. Но ты должен знать, что там происходит. Твой отец жив, условия тяжёлые. Если сможешь что-то сделать — сделай. Если нет — хотя бы помни. Всё, что могу». Лев сжал бумаги. — Что там? — спросил Железнов. — Отец. На Беломорканале. — И что будешь делать? — Не знаю. Но теперь знаю, где он. Вечером Лев собрал группу. Рассказал о письме Ведерникова, об отце, о Беломорканале. Саша и Вова слушали затаив дыхание. Нина сидела рядом, держа его за руку. Алекс молча курил. Гриша делал пометки. Максим слушал шумы. Котельников смотрел с преданностью. — Я должен туда поехать. Не официально, не по заданию. Просто увидеть его. — Это опасно, — сказал Алекс. — Беломорканал — лагерь. Если засекут... — Знаю. Но я не могу больше сидеть здесь. — Мы поедем с тобой, — сказала Нина. — Нет. Это моё личное дело. Вы нужны здесь. — Ты наш командир, — возразил Вова. — Без тебя мы никто. — Вы без меня справитесь. Я вас достаточно научил. Спор длился долго, но Лев настоял. Он поедет один. Ночью, когда все уснули, Лев сидел на крыльце. В руке держал кольцо отца — дурмстрангское, тяжёлое, с тёмным камнем. Оно пульсировало в такт сердцу. — Я приду, — прошептал он. — Держись. Кольцо потеплело. Утром Лев пошёл к Железнову. Директор выслушал молча. — Я не могу дать официальное разрешение. Это нарушение всех инструкций. Но я могу закрыть глаза на твоё отсутствие в течение двух недель. Скажу, что ты на спецзадании. — Спасибо. — Не за что. Твой отец был хорошим человеком. Сложным, но хорошим. Надеюсь, ты успеешь. Лев вышел и направился собираться. Саша и Вова встретили в коридоре. — Мы хотим с вами, — сказал Саша решительно. — Нет. Вы остаётесь. Присматривайте за Ниной. Тренируйтесь. Если вернусь, хочу увидеть прогресс. — Вернётесь, — сказал Вова. — Обязательно. Лев улыбнулся. Он собрал вещи: документы, кольца, амулет с Каспия, камень с отпечатком козла от Дуэнтэ. Нина провожала до выхода. У лифта остановилась. — Ты вернёшься. Я знаю. — Откуда? — Вода говорит. Ты — течение. А течение не останавливается. Лев обнял её. Вода внутри них соприкоснулась — на миг он почувствовал всю её боль, надежду, веру. — Я вернусь. Лифт унёс его наверх, наружу, в настоящий мир. Где-то в Саратове Раковский писал письмо, которое не дойдёт. Где-то на Принцевых островах Троцкий смотрел на море. Где-то в кабинете Ведерников курил, глядя на фотографию. А Лев шёл по настоящей земле, чувствуя, как вода ведёт его к северу, к Белому морю, к отцу. Течение несло его. А течение не остановить.