Сшивая наши миры

Диана Покровская

Моя смена закончилась минут двадцать назад. Формально. На бумаге. В системе. По факту — она просто перестала существовать. Наплыв случился внезапно. Как всегда. ДТП, ножевые, падения. Склиф не выбирает время. Мы только выезжали в реанимацию. Я уже была на каталке. Сверху. Коленями упираясь в металл, ладони — на груди пациента. Парень молодой. Лет двадцать. Лицо серое, губы синие. Пульса нет. Я начала качать ещё в коридоре. — Раз… два… три… Каталка неслась, кто-то держал кислород, кто-то открывал двери. Я считала вслух, чтобы не потерять ритм. Чтобы не думать. — Быстрее! — крикнула я, даже не поднимая головы. Грудина поддавалась сухо. Так бывает, когда уже поздно, но ты ещё не согласился с этим. — Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать. Вдох. Снова я сверху. — Раз… два… Мы не успели. Я поняла это не сразу. Просто монитор молчал слишком долго. Слишком ровно. Слишком пусто. Но руки не остановились. — Диан… — голос сбоку. Знакомый. Уставший. — Диана. Я продолжала качать. — Раз… два… Меня взяли за запястья. Крепко. Не резко. — Диан, — Матвей. Старший. — Всё. Я ещё секунду смотрела на его руки. Потом на лицо. Потом на парня подо мной. Ладони сами разжались. Тишина накрыла резко. Без предупреждения. — Время смерти… — кто-то начал говорить. Я слезла с каталки. Медленно. Ноги не слушались, но я стояла. Смена закончилась двадцать минут назад. А я только что отпустила ещё одну жизнь. И пошла мыть руки. Я стояла у раковины и мыла руки. Долго. Слишком долго. Вода стекала по запястьям, капала на пол, а кожа уже начала пощипывать — я всё равно не останавливалась. Вроде бы к таким ситуациям стоит привыкать. Так говорят. Так пишут в методичках. Так смотрят старшие врачи. Но никто не объясняет — как. Это уже вторая смерть в стенах Склифа за эти сутки. Не первая. Не десятая. Но почему-то именно эта легла тяжелее остальных. Я смотрела, как красноватая вода уходит в слив, и ловила себя на мысли, что ничего не чувствую. Ни боли. Ни злости. Ни слёз. Только пустоту и усталость. — Ди… — голос за спиной выдернул резко, почти грубо. — Всё нормально? Матвей. Я не обернулась сразу. Ещё раз провела ладонями под струёй, выключила воду, стряхнула капли. — Нормально, — сказала я. Он подошёл ближе. Я чувствовала его присутствие спиной — опытное, тяжёлое. Такой человек не задаёт вопросы просто так. — Ты двадцать минут тут стоишь, — тихо сказал он. — Это не «нормально». Я наконец подняла глаза на отражение в зеркале. Зелёные. Уставшие. Слишком спокойные. — А как должно быть? — спросила я. — Орать? Плакать? Бить стены? Матвей молчал. — Он умер не потому, что мы что-то сделали не так, — продолжила я уже тише. — Мы просто не успели. Он вздохнул. — Ты сделала всё, что могла, Ди. Я кивнула. Медленно. Рационально я это знала. Тело — тоже. А вот внутри что-то упрямо не соглашалось. — Иди домой, — сказал он наконец. — Хватит на сегодня. Я посмотрела на свои руки. Чистые. Почти белые. Слишком чистые для такого дня. — Да, — ответила я. — Иду. Я сняла халат, повесила его на крючок и ещё раз посмотрела в зеркало. Склиф сегодня забрал двоих. А меня отпустил. Я переоделась быстро. Без суеты, без мыслей — на автомате. Джинсы. Водолазка. Пальто. Волосы собрала кое-как, даже не глядя в зеркало. Там сегодня смотреть было не на что. Октябрь встретил холодом — не резким, но цепким. Таким, который пробирается под одежду и остаётся. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопами. Москва уже кипела: сигналы, ругань, толпы. Восемь вечера — идеальное время, чтобы ненавидеть этот город и всё равно идти по нему пешком. Я вышла за территорию Склифа и направилась к метро. Машину брать не было смысла — пробки стояли мёртвые. Я просто шла, глядя под ноги, считая шаги, как недавно считала нажатия. Раз… два… три… Люди проходили мимо. Кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то спешил. Жизнь шла. В метро было душно. Я села у двери и закрыла глаза. Вагон качнуло — и на секунду показалось, что я снова на каталке. Сверху. Руки на груди. Ритм. Я открыла глаза. Нет. Всё. Хватит. Дом встретил тишиной. Настоящей. Не больничной — живой. Я разулась, не включая свет, прошла сразу в ванную. Душ включила горячий. Слишком горячий. Вода била по плечам, стекала по спине, смывая запахи, чужую кровь, напряжение. Я стояла, упираясь лбом в кафель, пока кожа не начала гореть. Только тогда выключила. Переоделась в домашнее — футболку, мягкие штаны. Волосы так и остались мокрыми. Плевать. Я легла в кровать, даже не глядя в телефон. Ни сообщений. Ни новостей. Ни людей. Сил не было вообще. Глаза закрылись почти сразу. Без мыслей. Без образов. Без снов. Просто темнота.

Дмитрий Масленников

Я не сразу понял, что вообще жив. Сознание всплывало рывками, как будто кто-то дёргал за тонкую нить — и тут же отпускал. Голова гудела так, будто внутри неё работал генератор. Боль была везде и нигде одновременно: в груди, в висках, под рёбрами, даже в пальцах. Я помню не события — вспышки. Раз. Я в машине. Темно. Красные огни бьют по глазам. Тело не слушается вообще. Хочу пошевелить рукой — не получается. Хочу вдохнуть глубже — боль режет пополам. Понимание приходит медленно и очень не вовремя: я не контролирую себя. Два. Меня куда-то везут. Тряска. Сирена. Слова обрывками, будто через воду. — Давление падает… — Держим… — Он слышит? Я хочу сказать, что да. Что я здесь. Что я, чёрт возьми, всё понимаю. Но рот не открывается. Три. Свет. Резкий, белый. Надо мной склоняются лица, но фокус не ловится. На лицо опускают маску, холодный пластик, запах кислорода. И голос. Спокойный. Ровный. Чужой — и почему-то сразу важный. — Слышите меня? — пауза. — Хорошо. Просто дышите. Я дышу. Как могу. И потом я вижу глаза. Зелёные. Не яркие — глубокие. Уставшие. Такие смотрят не на человека, а чуть глубже, внутрь, туда, где он сам себя боится увидеть. Они задерживаются на мне всего на секунду, но почему-то именно эта секунда держит сильнее, чем боль. — Вы проснётесь, — говорит голос. — И всё будет хорошо. Я обещаю. Я бы усмехнулся, если бы мог. «Хорошо» — слишком громкое слово для такого состояния. Маска плотнее прижимается к лицу. Сознание снова начинает ускользать. Края мира темнеют, звуки тонут, будто меня опускают под воду. Последнее, что я успеваю подумать — странная, нелепая мысль: Если я проснусь — я хочу снова увидеть эти глаза. А потом — Тьма.