Сшивая наши миры

Дмитрий Масленников

— Итак, домой, — бросил я, откидываясь на спинку сиденья. — Как скажете, Дмитрий Андреевич, — спокойно отозвался водитель, выворачивая руль. Машина тронулась, ночной город поплыл за окнами размытыми огнями. В голове всё ещё звенело — от алкоголя, от злости, от её взгляда. И тут телефон завибрировал. Я усмехнулся, глянув на экран. — Уже соскучилась, что ли? — пробормотал себе под нос и принял вызов. — Масленников к вашим услугам. — Ой… здравствуйте… — голос был женский, незнакомый, немного растерянный. — Диана сумку и плащ забыла. Я на секунду прикрыл глаза и коротко выдохнул. — Не переживайте, сейчас заберу. Сбросил вызов, посмотрел вперёд. — Разворачиваемся. Едем за сумкой, — сказал я и тут же добавил: — И включи «Как на войне». Музыка ударила по салону почти сразу. Первые аккорды — и внутри будто щёлкнуло. Я усмехнулся, сделал громче и уже не сдерживался. Пел во всё горло, хрипло, с надрывом, не попадая в ноты — плевать. Я на тебе, как на войне, А на войне, как на тебе… Город мелькал за окнами, ночь принимала меня таким, какой я есть — злым, пьяным, упрямым. Но я устал, окончен бой, Беру портвейн, иду домой… Я рассмеялся на последних строчках, запрокинув голову. — Окончен бой, — пробормотал уже тише. — Нет, не окончен Вещи мне отдала её подруга — быстро, без лишних вопросов. В клуб я даже не заходил. Голова гудела, шаги слегка плыли, но я держался. В машине, пока ехали, я всё-таки не удержался — открыл сумку. Мини-обзор, так сказать. Помада, ключи, телефон… и жвачка. Одну взял, разжевал. — Ну не с перегаром же ехать, — пробормотал сам себе. У её дома я вышел, набрал домофон. Раз. Два. Тишина. — Ну чего ты… — пробурчал, опираясь на дверь. Рука сама легла на ручку. Нашёл опору, дёрнул — и… та-дам. Открыто. Я усмехнулся, вошёл, поднялся на нужный этаж и постучал. Настойчиво, но без фанатизма. Дверь открылась. Диана стояла на пороге — злая, растрёпанная, живая. Я молча опустился на колени и, как ни в чём не бывало, приподнёс ей сумку и плащ. — Привёз вещи самой обаятельной девушке, — сказал с кривой улыбкой. Она уставилась на меня, потом выдохнула: — Боже, Масленников… я тебя придушу. — Если объятиями — я не против, — хмыкнул я. — Я там жвачку взял. Одну. — Ты в стельку пьян, — она закатила глаза. — Встань и уходи, умоляю. — Ну не с перегаром же к тебе приходить, — пожал плечами я, всё ещё стоя на коленях. Я медленно поднялся с колен, опираясь ладонью о стену. Улыбка сползла сама — не резко, просто исчезла, будто выключили свет. — Ты можешь отстать от меня. Молю. Иди уже домой. — А можно мне что-то в награду? Ну, за вещи… Она устало выдохнула и начала машинально шарить по карманам плаща, по сумке — будто надеялась, что там внезапно найдётся монета или купюра. Пусто. Тогда она на секунду замялась, сняла кольцо с пальца и протянула мне. — Только прошу… иди уже домой. Я усмехнулся, чуть склонив голову, изображая нелепый поклон. — Благодарю, о моя королева. Взял кольцо, сжал его в ладони и, едва удерживая равновесие, всё-таки выпрямился, цепляясь взглядом за стену, чтобы не пошатнуться.

***

Меня уже две недели подряд грызла совесть — липкая, въедливая, такая, от которой не отмахнёшься ни работой, ни алкоголем, ни шумными компаниями. Я снова и снова прокручивал в голове ту ночь, каждое слово, каждый резкий жест, и чем больше вспоминал, тем сильнее становилось ощущение, что я тогда перешёл черту, за которую обычно сам никого не пускаю. Как будто этого было мало, на работе начался полный бардак. Кто-то сливал мои проекты. Я всегда делал так: если идёт серьёзный тендер — я готовлю всё сам, от первой идеи до последнего штриха. Никому не скидываю черновики, не делюсь деталями, не оставляю файлы без паролей. И всё равно — на последнем тендере у меня и у коллеги оказались две почти идентичные работы. Те же решения, те же акценты, даже формулировки. Совпадение? Нет. Появилась крыса, и это раздражало не меньше, чем собственная вина. В тот вечер я был один у себя в квартире. Тишина давила. На столе — ноутбук, распечатки, карандаши, кофе, который давно остыл. Я сидел, уставившись в макет, механически двигая слои, но мысли всё равно уезжали не туда. К ней. К тому, как она смотрела на меня в машине. К той пощёчине. К двери подъезда, захлопнувшейся у меня перед носом. Телефон завибрировал на столе. Я даже не посмотрел на экран — просто машинально принял вызов. — Слушаю. — Дима, сынок, как дела? Голос мамы сразу выбил из меня весь рабочий настрой. Спокойный, тёплый — и от этого почему-то стало только тяжелее. — Привет, мамуль… — я откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. — Да в принципе… не плохо. Я попытался звучать ровно, но сам почувствовал, как фраза повисла в воздухе фальшиво. — Точно всё хорошо? — сразу отреагировала она. — Мне не нравится твоя интонация. Ты так говоришь, когда что-то случилось. …Слова повисли между нами, и в этот момент я вдруг отчётливо понял, что впервые за долгое время не хочу отшучиваться. Я откинулся на спинку стула, потер лицо ладонью, оставив на щеке след от грифеля — даже не заметил, как испачкался, пока делал макет. — Очень некрасиво, мам, — продолжил я уже тише. — Грубо. По-скотски. Я был пьян и… перешёл все границы. На том конце повисла короткая пауза. Я знал эту тишину — не осуждение, а внимание. — Ты её обидел? — спокойно спросила она. — Да, — без попытки смягчить. — И мне за это до сих пор стыдно. Так, что спать нормально не могу. Я посмотрел на стол: листы, чертежи, цифры — всё, что обычно держало меня в тонусе, сейчас раздражало. Даже работа не спасала. — Дима, — мягко сказала мама, — стыд — это не самое плохое чувство. Плохо, когда его нет. Вопрос в другом: ты собираешься с этим что-то делать? Я усмехнулся без радости. — А вот тут сложнее. Я не уверен, что она вообще захочет меня видеть. Или слышать. — Это уже не тебе решать, — ответила она. — Твоя задача — быть честным. Без оправданий. Без «я был пьян», «я не подумал». Просто — прости. Я сжал телефон сильнее. — Я пытался, — выдохнул я. — Пока только в слух не говорил.. — Значит, попробуешь, — сказала мама. — И ещё… ты сейчас очень напряжён. У тебя голос, как у человека, у которого всё валится из рук. Я хмыкнул. — Потому что так и есть. У меня проблемы на работе. Кто-то сливает проекты. На последнем тендере — один в один с моим макетом. Такое невозможно случайно. — Значит, будь внимательнее к тем, кого держишь рядом, — спокойно сказала она. — И к тем, кого отталкиваешь. — Мам… — начал я, но слов не нашёл. — Я верю, что ты разберёшься, — мягко сказала она. — Ты не плохой. Ты просто иногда ведёшь себя как идиот. Это лечится. Я усмехнулся уже искренне. — Спасибо, диагноз принят. — Иди поешь, — добавила она. — И не работай до ночи. И… если тебе правда стыдно — не тяни. Такие вещи со временем только тяжелее. И приезжай ко мне, ну хотя бы на выходных. — Хорошо, мамуль. Мы попрощались, и в квартире снова стало тихо. Я положил телефон на стол и долго смотрел в одну точку. Потом медленно встал, подошёл к окну. Город жил своей жизнью: машины, свет, люди — всё двигалось, пока я застрял между «было» и «надо было иначе». — Ладно, Масленников, — пробормотал я себе под нос. — Хватит прятаться.

Диана Покровская

Я стояла с Полиной у выхода из Склифа, болтали о чём-то несерьёзном, смеясь, когда вдруг рядом появился силуэт, который я сразу узнала. Сам Дмитрий Масленников. Он подошёл медленно, будто проверял расстояние до меня и мою реакцию. В воздухе повисла странная пауза. — Диана… — начал он тихо, голос был необычно мягким, почти робким. Он сделал шаг ближе, но не навязывался, как обычно, а будто боялся переступить невидимую черту. — Мне… мне очень стыдно за ту ситуацию… в баре и когда я приехал к тебе пьяный. Он опустил взгляд, будто стыдился даже смотреть мне в глаза, а потом снова поднял. — Я знаю, я тогда перегнул… — продолжил он, делая ещё шаг, осторожно, словно боясь, что я отвергну его. — Я вот даже принес кольцо.. Я слегка приподняла бровь, но не сказала ни слова. — Остань себе, — сказала я. — Это всё же награда за сумку и плащ. Он сделал ещё шаг и остановился прямо передо мной, глаза полные искренности. Он был не Масленников, к которому я привыкла — самоуверенный, властный, дерзкий — а кто-то уязвимый и настоящий что–ли. Подменили что–ли? — Диана… я хочу исправить всё. Не словами, а делами. Хочу хоть как-то загладить свою вину, — сказал он тихо, почти шепотом. Полина чуть наклонила голову набок, оценивающе посмотрела то на него, то на меня и, явно не собираясь играть роль молчаливого фона, спокойно добавила: — Извините, конечно, что вмешиваюсь, но, по-моему, тут всё очевидно. За испорченный вечер, — она кивнула в мою сторону, — полагается нормальный вечер. С приглашением. Куда-нибудь. По-человечески. В её голосе не было язвительности — только лёгкая усмешка и твёрдость. Дима на секунду растерялся — это было заметно. Он перевёл взгляд с Полины на меня, словно пытался понять, шутка это или вполне конкретное условие. — Справедливо, — наконец кивнул он, выдыхая. — Более чем. Он снова посмотрел на меня — без напора, без привычного давления. — Диана… — осторожно начал он. — Я правда хотел бы пригласить тебя. Не сегодня, если не хочешь. Не сейчас. Просто… дать тебе вечер, который я не испорчу. Я молчала несколько секунд. Полина тоже не торопила — просто стояла рядом, внимательно наблюдая. — Я подумаю, — наконец сказала я. Он кивнул сразу же, слишком быстро, будто боялся, что я передумаю. — Хорошо, — тихо ответил он. — Только так, как ты скажешь. Полина хмыкнула, прищурилась и посмотрела на меня: — Кстати, ты же куда меня звала на выходных? — На экскурсию в квартиру Булгакова, — ответила я. Она тут же повернулась к Диме: — Вот туда и идите. А потом снова глянула на меня и пожала плечами: — Прости, Ди, просто я такое не люблю.