Сшивая наши миры

Диана Покровская

Мы были у родителей Димы. Свекровь, тётя Наташа, напекла пирогов — целую гору. С капустой, с яйцом и луком, с повидлом. Ещё тёплые, румяные, маслом сверху смазанные. Пахло на всю квартиру так, что у меня слюнки текли с порога. — Кушай, Дианочка, кушай, — тётя Наташа пододвигала ко мне тарелку. — Тебе сейчас за двоих надо. Я и кушала. Сидела на кухне, привалившись спиной к тёплому боку холодильника, и жевала третий по счёту пирог. Живот уже упирался в край стола, пришлось отодвинуться. До родов ещё две недели, а я уже как дирижабль. В окно было видно, как во дворе Димка с дядей Андреем возятся у машины. Они устанавливали детское кресло — подарок от родителей. Новенькое, серое, с какими-то крутыми креплениями, в которых я всё равно ни черта не понимаю. Дима сверялся с инструкцией, дядя Андрей крутил в руках какие-то ремни и что-то объяснял, активно жестикулируя. — Смотри, Диман, тут защёлка должна быть... — Дай, я сам, пап... — Да куда ты сам, у тебя руки не из того места... Я улыбнулась и откусила ещё кусок. Тётя Наташа хлопотала у плиты, напевала что-то старое, а я сидела, жевала пирог и чувствовала, как внутри ворочается наша дочка — то ли тоже пирога хочет, то ли просто радуется, что мы все вместе. Минут через пятнадцать входная дверь хлопнула. Дима зашёл в кухню — раскрасневшийся с мороза, волосы взлохмаченные, куртка нараспашку. А за ним следом — дядя Андрей. И по лицу отца сразу было понятно: сейчас будет воспитательная беседа. — Ну и куда ты ремень тянешь? — начал дядя Андрей с порога, снимая шапку. — Я ж тебе русским языком сказал: сначала базу выровняй, потом крепление ставь. — Пап, я инструкцию читал, — попытался оправдаться Дима. — Инструкцию он читал! — дядя Андрей всплеснул руками. — А головой подумать? Я тридцать лет за рулём, ты меня слушать будешь или бумажку эту китайскую? — Там понятно написано... — Там написано для тех, у кого руки из правильного места растут! А ты мою внучку повезёшь в этом кресле, я должен быть уверен! Дима вздохнул, стянул куртку и повесил на крючок. — Пап, ну всё же нормально получилось. — Нормально? Да я полчаса твои косяки исправлял! Ты хоть спасибо скажи, что я рядом был. — Спасибо, — буркнул Дима. — То-то же. А теперь иди руки мой и садись есть, пока Наташа все пироги Диане не скормила. Я улыбнулась и погладила живот. Дима подошёл ко мне, наклонился, чмокнул в щёку холодными губами. — Как вы тут, — шепнул он. —Хорошо. Замучил тебя отец? — Обычное дело, — Дима улыбнулся и уже развернулся, чтобы идти мыть руки... И тут я почувствовала. Резкая боль скрутила низ живота — так сильно, что я даже вдохнуть не успела. Пирог застыл во рту. — Ой... Я замерла, вцепившись одной рукой в край стола, другой — в собственный живот. Дима развернулся молниеносно. — Что? — голос его сел. — Что случилось? Дядя Андрей застыл с шапкой в руках. Тётя Наташа выронила половник, и тот с грохотом упал на пол. — Диана? — свекровь подскочила ко мне. — Что болит? Где? Я сидела, боялась пошевелиться. Боль потихоньку отпускала, оставляя после себя тупое ноющее чувство. — Внизу... — выдохнула я. — Схватило резко... — Схватки? — дядя Андрей побелел. — Две недели же ещё! Дима уже стоял рядом на коленях, сжимая мои руки. — Дыши, — говорил он, хотя сам дышал как паровоз. — Дыши со мной. Как на курсах учили... Раз-два... Я посмотрела на него. — Дим... — Что? Что мне делать? Воды? В роддом ехать? — глаза у него были бешеные. — Дим, — повторила я. — Я здесь! Я рядом! Скажи, что нужно! — Отпусти мою руку, — сказала я. — Ты мне пальцы сломаешь. Он ослабил хватку, но не отпустил. — Прости. Это схватки? Я прислушалась к себе. Боль ушла совсем. В животе по-прежнему ворочалась дочка, но ничего не болело. — Не знаю... — честно сказала я. — Может, просто потянуло? — Просто потянуло?! — дядя Андрей схватился за сердце. — Вы меня сейчас с Наташей вдвоём угробите! У меня давление! Тётя Наташа уже стояла рядом с графином воды и валерьянкой в другой руке. — Пей, — сказала она мне. — Маленькими глотками. Я послушно отпила. — Как ты? — Дима не сводил с меня глаз. — Нормально... — я осторожно пошевелилась. — Прошло. — Точно? — Точно. Он выдохнул и уронил голову мне на колени — прямо на живот. И замер так. — Диман, ты чего? — дядя Андрей подошёл ближе. — Переживаю, — глухо сказал Дима. — Сердце останавливается. Я положила руку ему на голову, погладила по волосам. — Живой? — Пока не знаю. Тётя Наташа всплеснула руками: — Господи, напугали-то как! А ну марш за стол, все! Сейчас чай пить будем с пирогами. И чтоб без паники! Она засуетилась у плиты, загремела чашками. Дядя Андрей тяжело опустился на стул. — Я на десять лет постарел, — сообщил он. — За эти тридцать секунд. Я погладила Диму по голове. — Вставай, герой. Всё хорошо. Он поднял голову, посмотрел на меня — глаза всё ещё испуганные, но уже чуть спокойнее. — Точно хорошо? — Точно. — Врёшь? — Не вру. Иди мой руки и садись есть, пока твоя мать все пироги мне не скормила. Он криво улыбнулся, поцеловал мой живот, потом встал и пошёл в ванную. Дядя Андрей проводил его взглядом и повернулся ко мне: — Диана, доченька, ты уж нас побереги, а? Мы люди старые, нам такие встряски ни к чему. Я улыбнулась. — Постараюсь, дядь Андрей. — Постарайся. А то я с Димкой кресло ставил, а оно, может, завтра и пригодится, — он посмотрел на мой живот с опаской. — Две недели, говоришь? — Две недели, — подтвердила я. — Точно. — Ну смотри. А то я Наташе скажу — она вас домой не отпустит, пока не родите. Тётя Наташа как раз ставила на стол огромный чайник. — А что, и не отпущу! — подтвердила она. — Тут и безопаснее, и присмотрю. И пироги всегда тёплые. Я засмеялась, взяла с тарелки ещё один кусок пирога и откусила.

***

Мы вышли от родителей ближе к восьми. Вечер уже плотно опустился на город, фонари горели жёлтым, снег искрился в их свете и тихо падал на капот машины. 29 января — последние дни первого месяца года, а зима всё не сдавалась. Дядя Андрей вышел нас проводить, ещё раз проверил, хорошо ли мы застегнулись, хотя Дима уже сто раз заверил, что всё нормально. — Ты смотри, — напутствовал он сына. — Дорога скользкая. Не гони. И Диану не тряси. — Пап, я всё помню, — вздохнул Дима. — Помнит он... — дядя Андрей покачал головой. — Ладно, езжайте. Звоните, как доедете. Тётя Наташа высунулась из окна второго этажа, закутанная в пуховый платок: — Дианочка, пироги-то взяла? — Взяла! — крикнула я в ответ. — Спасибо! — Кушай на здоровье! И звоните! Дима завёл машину, осторожно вырулил со двора. В салоне было тепло, пахло моим любимым ароматизатором — он специально купил такой, без резких запахов, чтобы меня не тошнило. Тихо играло радио, какие-то старые песни. Мы выехали на трассу. За окном мелькали огни встречных машин, снег летел на лобовое стекло, дворники ритмично смахивали его в стороны. Я откинулась на сиденье, положила руки на живот и закрыла глаза. Устала. День получился долгий, насыщенный, с этой дурацкой болью, которая всех напугала, а оказалась просто ложной тревогой. Дима ехал медленно, аккуратно, то и дело поглядывая на меня. — Как ты? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила я, не открывая глаз. — Устала немного. — Спи. Я довезу. Я улыбнулась, но тут почувствовала, как его правая рука оторвалась от руля и легла мне на живот. Тёплая. Родная. Чуть шершавая ладонь натянула ткань пуховика, нашла мой живот под всей этой зимней экипировкой и замерла. Я открыла глаза и повернула голову. Дима смотрел на дорогу — сосредоточенно, внимательно, но на губах играла лёгкая улыбка. Одна рука на руле, вторая — на моём животе. — Ты так и собираешься вести? — спросила я. — Ага. — Удобно? — Очень. Я тихо засмеялась и снова закрыла глаза. Так мы и ехали. Он — глядя на дорогу и чувствуя ладонью, как под ней иногда шевелится наша дочка. Я — слушая, как тихо шуршат шины по снегу, как по радио поёт что-то старое и красивое, и чувствуя тепло его руки. И вдруг... Всё изменилось. Сначала я подумала, что показалось. Просто показалось. Но боль пришла снова — резкая, сильная, скрутившая низ живота так, что я даже вдохнуть не успела. Она накатила волной, сжала всё внутри тугой пружиной и начала отпускать, но я уже знала — это не то, что днём. Это другое. — Дима... — выдохнула я. Голос прозвучал чужо. Тонко. Испуганно. Он повернул голову, и я увидела, как меняется его лицо в свете фар встречных машин. — Что? — спросил он. — Диана, что? Я не успела ответить. Новая волна накрыла с головой — сильнее, длиннее, больнее. — О-о-ой... — вырвалось у меня. Я вцепилась одной рукой в его руку, которая всё ещё лежала на моём животе, другой — в сиденье. — Дима... кажется... — Что кажется?! — он уже не ехал — он летел, вглядываясь в дорогу и в меня одновременно. — Что?! Я перевела дыхание, когда боль отступила. — Кажется, это не ложная тревога, — сказала я тихо. — Кажется... это реально началось. Машина вильнула. Дима выровнял руль, но я видела, как побелели его костяшки на руле. — В смысле началось? — голос его сел. — У нас же две недели! — Видимо, дочка решила иначе, — я попыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса. Новая волна уже подкатывала. — Дима, — выдохнула я, когда боль снова накрыла. — Дыши... я сейчас... — Я дышу? — он посмотрел на меня дикими глазами. — Ты дыши! Я не знаю, как дышать! Что делать?! — В роддом, — сказала я сквозь зубы. — Быстро. Только осторожно. Не гони. — Я не гоню! Я еду! — он уже вжимал педаль газа, насколько позволяла скользкая трасса. — Сколько? Как часто? Я посмотрела на часы на панели. Засекла время между схватками. Пять минут. Четыре с половиной. — Часто, — сказала я. — Очень часто. Дима выругался. Я никогда не слышала, чтобы он так ругался. — Диана, только не рожай прямо сейчас, — заговорил он быстро, нервно. — Ты слышишь? Не смей рожать в машине! Мы доедем! Я довезу! Держись! — Я держусь, — прошептала я. — А ты давай быстрее. Он набрал номер по громкой связи. — Пап! — заорал он в трубку, когда на том конце ответили. — Мы рожаем! Едем в роддом! Предупреди мать! И звоните нам! — Чего?! — дядя Андрей, кажется, поперхнулся. — Диман, ты серьёзно? — А похоже, я шучу?! — рявкнул Дима. — Мы на трассе! У неё схватки! Новая волна накрыла меня, и я застонала в голос. — Дима... — выдохнула я. — Я здесь! — он снова взял мою руку, сжал до боли. — Дыши со мной! Раз-два-три-четыре... Как на курсах! — Какие курсы, — простонала я. — Там не так больно было! — Я знаю! Но ты дыши! Пожалуйста! В трубке голос дяди Андрея метался: — В какой роддом?! Диман, скажи адрес! Мы выезжаем! — В областной! На Вокзальной! — крикнул Дима. — Всё, пап, я за рулём, отключаюсь! Он сбросил вызов и обеими руками вцепился в руль. — Диана, — сказал он голосом, в котором дрожали слёзы. — Только не рожай. Пожалуйста. Я тебя умоляю. Я не готов. Мы не готовы. Ещё две недели! — Дочка готова, — выдохнула я между схватками. — Видимо. Мы долетели до роддома за пятнадцать минут. Как — я не помню. Помню только руки Димы на руле, его побелевшие костяшки и свой собственный вой между схватками. Машина затормозила у входа так, что из-под колёс брызнул снег. Дима вылетел первым, обежал машину, распахнул мою дверь. — Приехали! — выдохнул он. — Ты как? Я хотела ответить что-то умное, но новая схватка накрыла с головой, и вместо слов из горла вырвался только хрип. — Боже, — прошептал он. — Сейчас, сейчас... Он вытащил меня из машины, придерживая за талию. Я вцепилась в него мёртвой хваткой и кое-как доползла до дверей. Дальше была суета. Приёмный покой, вопросы, бумажки, которые я подписывала, не глядя, потому что видела только цифры на стене и считала секунды до следующей схватки. — Папа будет присутствовать? — спросила медсестра, заполняя бланк. — Да! — выпалил Дима раньше, чем я успела открыть рот. — Мы договаривались! Я буду! Я участвую! Медсестра посмотрела на него, потом на меня, скрюченную пополам на стуле. — Жена согласна? — Да! — снова заорал Дима. — Мы обсуждали! Вместе! С самого начала! Я подняла голову и посмотрела на него. В тот момент мне хотелось его убить. Не потому что он сделал что-то плохое. А потому что боль была такой, что я готова была убить любого, кто попадётся под руку. Даже любимого. Даже самого родного. — Дима, — прохрипела я. — Заткнись. Он замер. — Что? — Заткнись и дай мне воду. Он заметался, нашёл бутылку, протянул мне. Я сделала глоток, и новая схватка скрутила меня так, что бутылка вылетела из рук и... прилетела прямо в Диму. Не сильно. Но метко. Прямо в грудь. Он даже не шелохнулся. Только смотрел на меня круглыми глазами. — Диана... — Не подходи, — выдохнула я. — Я тебя убью. — Но мы же договаривались... — Мы договаривались до того, как я узнала, что это такое! — я зашипела, потому что боль снова накатывала. — А теперь — не подходи! Медсестра, видавшая виды, только усмехнулась. — Частое явление, — сказала она Диме. — Не принимайте на свой счёт. Гормоны, боль, всё такое. Дима стоял, прижимая бутылку к груди, и выглядел как побитый щенок. — Я могу идти? — спросил он жалобно. — Посмотрим, — сказала медсестра. — Сначала осмотр, потом решим. Меня увели. Дима остался в коридоре с бутылкой в руках и белым лицом. Осмотр показал, что раскрытие уже приличное. Меня перевели в палату — лучшую, как и договаривались. Отдельный бокс, большая кровать, фитбол, всё дела. Но мне было плевать на дизайн интерьера. Мне хотелось просто выжить. Схватки накатывали одна за другой. Я металась по палате, дышала как собака, мычала, стонала и проклинала тот день, когда мы решили завести ребёнка. В какой-то момент дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова Димы. — Диана... — позвал он осторожно. — Можно? В ответ в него полетела подушка. — НЕТ! Он исчез. Через минуту снова появился. — Я только спросить... — ЧТО?! — Может, воды принести? — У тебя вода есть? — заорала я. — Та, что я в тебя кинула? — Есть, — он поднял бутылку, как трофей. — Пей сам! Дверь закрылась. Ещё через десять минут он появился снова. На этот раз в компании медсестры, которая несла какие-то приборы. — Диана Андреевна, тут муж переживает, — сказала она спокойно. — Может, пустим? Я посмотрела на Диму. Он стоял в дверях, сжимая в руках ту самую бутылку, и выглядел таким несчастным, что у меня на секунду даже боль отпустила. — Ладно, — выдохнула я. — Заходи. Но если скажешь хоть слово — убью. Он зашёл. Осторожно, как сапёр на минное поле. Присел на краешек стула в углу и замер. — Я молчу, — сказал он тихо. — Честно. Я продолжила дышать. Дышать, мычать, стонать и метаться. Минут через двадцать, когда очередная схватка скрутила меня так, что я взвыла в голос, Дима не выдержал. — Диана, дыши! — закричал он, вскакивая. — Как на курсах! Раз-два-три-четыре! Я повернула голову и посмотрела на него. В моей руке оказалась вторая бутылка с водой. Она тоже полетела в него. — Молчать! — заорала я. — Молчать, я сказала! Он поймал бутылку на лету, прижал к груди и снова сел. — Я молчу, — прошептал он. Медсестра, которая зашла проверить показатели, только покачала головой. — А вы говорили — участвовать будете, — усмехнулась она. — Пока только в роли мишени. — Я справлюсь, — ответил Дима, не сводя с меня глаз. — Я сильный. Я зарычала от новой схватки и подумала, что если выживу, то подарю ему медаль. Или сразу орден. Боже, почему раньше никто не говорил, что это так тяжело? Подруги рассказывали: «Ой, ну больно, но терпимо». Кристина говорила: «Я Влада родила и ничего». В интернете писали: «Просто дыши правильно». Врали. Всё врали. Это было не «больно». Это было... я даже слов подобрать не могла. Каждая схватка выкручивала внутренности, ломала кости, выжимала из меня все соки. Я забыла, кто я, где я, как меня зовут. Я помнила только одно: надо дышать. И ещё — что в углу сидит Дима с двумя мокрыми бутылками в руках и смотрит на меня с таким ужасом, будто я монстр из фильма ужасов. — Диана, — позвал он тихо между схватками. — Ты как? — Я тебя ненавижу, — выдохнула я. — За что? — За то, что ты это сделал со мной! Он моргнул. — Я? — Ты! Кто ещё?! — Но... мы вместе... хотели... — Молчи! Он замолчал. Я снова задышала. Через час я уже не могла ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Я висела на Диме во время схваток, впиваясь ногтями в его руки, и он терпел. Он стоял, держал меня, дышал со мной и не говорил ни слова. Только смотрел. И в какой-то момент я поймала его взгляд — испуганный, но бесконечно любящий — и поняла, что не зря он здесь. Что я хочу, чтобы он был рядом. Что без него я бы, наверное, сошла с ума. — Дима, — прошептала я, когда боль отступила. — М? — Спасибо. — За что? — удивился он. — Что терпишь меня. И бутылки. Он улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой я когда-то в него влюбилась. — Я всё стерплю, — сказал он. — Только ты рожай уже. А то у меня скоро седина появится. — Иди ты, — я слабо улыбнулась. Новая схватка накрыла с головой. Я закричала. И началось самое страшное и самое прекрасное одновременно.

Дмитрий Масленников

Я не знаю, сколько прошло времени. Часы слились в один сплошной кошмар, где были только её крики, мои сжатые кулаки и бесконечные попытки дышать правильно, хотя у самого сердце выпрыгивало из груди. Шестнадцать часов. Шестнадцать часов ада, через которые проходила моя Диана. Я считал минуты. Я молился всем богам, в которых никогда не верил. Я готов был отдать всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Лишь бы ей стало легче. Лишь бы я мог забрать хоть часть этой боли на себя. Но я не мог. Я только стоял рядом, держал её за руку, вытирал пот с её лица, ловил бутылки, которые она в меня кидала, и слушал. Боже, как я слушал. Она материла меня так, что даже мой армейский опыт померк. Она говорила, что я чудовище, что никогда больше ко мне не прикоснётся, что развод, что она уедет к маме, что я виноват во всём этом кошмаре. — Ты! — орала она между схватками. — Это всё ты! Зачем я согласилась?! Зачем?! — Я плохой, — соглашался я. — Очень плохой. Дыши, дыши... — Не учи меня дышать! — Хорошо, не учу. — Молчи! — Молчу. — Иди отсюда! — Я здесь. — Ненавижу! — Я тебя люблю. — Заткнись! Я затыкался. А через минуту она снова хватала мою руку и впивалась ногтями так, что оставались синяки. Врачи смотрели на меня с сочувствием. Медсёстры — с уважением. А я просто делал то, что должен. Потому что это моя жена. Моя Диана. И я готов был терпеть всё. Когда на очередной схватке в меня прилетела уже не бутылка, а тапок — откуда она его взяла, до сих пор не понимаю, — я поймал и его. — Держи, — прохрипела она. — Будешь коллекционировать. — Буду, — серьёзно ответил я. — В рамку повешу. Она посмотрела на меня безумными глазами и... неожиданно улыбнулась. Криво, сквозь боль, но улыбнулась. — Дурак... — Твой дурак. — Мой... А потом началось самое страшное. Потужной период. Врачи засуетились, меня оттеснили в угол. — Папа, дальше мы сами, — сказала акушерка. — Стойте там и не мешайте. Я стоял. Смотрел. Молился. Диана кричала так, что у меня сердце разрывалось на куски. Я сжимал кулаки до хруста в костяшках. Я готов был завыть вместе с ней, но держался. — Давай, Диана! — орал я из угла. — Ты сможешь! Я рядом! Я люблю тебя! — Заткнись! — донеслось в ответ. Я заткнулся. И вдруг... Крик. Но не её. Другой. Тоненький, писклявый, самый прекрасный звук, который я слышал в своей жизни. — Молодец, мамочка, — сказала врач. — С первенцем! Я рванул вперёд, но меня остановили. — Подождите, папа. Дайте обработать. Я ждал. Эти несколько минут показались вечностью. А потом акушерка повернулась ко мне и улыбнулась. — Поздравляю, папа. У вас сын. 54 сантиметра, 4100 грамм. Богатырь! Сын. У меня сын. Я моргнул. Потом ещё раз. — Сын? — переспросил я глупо. — Мы же дочку ждали... — А вот и сюрприз, — засмеялась акушерка. — Мальчик. Здоровенький, крепкий. Поздравляю! Я посмотрел на Диану. Она лежала обессиленная, мокрая от пота, с закрытыми глазами. Но на губах играла улыбка. Самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видел. — Сын, — прошептала она. — Дим, у нас сын. Я подошёл к ней, упал на колени перед кроватью и поцеловал её руку. — Ты чудо, — сказал я. — Ты невероятная. Я тебя люблю. — Я тебя тоже, — выдохнула она. — Даже после всех бутылок. Я рассмеялся сквозь слёзы. — Я их все соберу. Честно. — Собери. Пригодятся. --- Потом была суета. Диану перевели в палату, малыша забрали на осмотр. Меня выставили за дверь и велели ждать. Я ждал. Я сидел в коридоре, сжимая в руках две мокрые бутылки и один тапок, и смотрел в одну точку. У меня сын. 54 сантиметра. 4100 грамм. Я даже не знал, что так бывает. Что можно за несколько минут стать самым счастливым человеком на земле. Через час меня пустили в палату. Я вошёл тихо, стараясь не шуметь. Диана спала. Она лежала на спине, разметав по подушке влажные волосы, и спала без задних ног. Полностью без сил. Шестнадцать часов ада не прошли даром. Даже во сне лицо у неё было уставшее, но такое... спокойное. Такое родное. Я подошёл ближе. И увидел. Рядом с её кроватью стояла прозрачная люлька. А в ней — маленький комочек. Завёрнутый в голубое одеяльце, с крошечным личиком и смешным чубчиком на голове. Мой сын. Я замер. Смотрел на него и не мог дышать. Такой маленький. Такой беззащитный. Такие крошечные пальчики, такой носик — копия Дианы, и бровки — мои, кажется. Или нет. Я уже ничего не соображал. Я протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его щеки. Тёплая. Мягкая. Живая. — Привет, мелкий, — прошептал я осипшим голосом. — Это я. Папа. Он чуть шевельнулся во сне, сморщил носик и снова засопел. У меня защипало в глазах. Я стоял и смотрел на него. На свою жену. На это чудо, которое мы сотворили вместе. В руке всё ещё были бутылки. Я поставил их на тумбочку. Тапок положил рядом. Потом наклонился и поцеловал Диану в лоб. — Спасибо, — прошептал я. — За всё. Она чуть улыбнулась во сне. Я сел на стул рядом с люлькой и смотрел на сына. Смотрел и не мог насмотреться. Маленький. Родной. Наш. Сын. В палате было тихо. За окном всё ещё падал снег. Где-то в коридоре разговаривали врачи. А здесь было только наше маленькое счастье. Я взял его крошечную ручку в свою ладонь. Она поместилась целиком, только пальчики торчали. — Я тебя люблю, — сказал я ему. — И маму твою люблю. И мы теперь всегда будем вместе. Понял? Он сопел. Я улыбнулся. За окном падал снег. Было 30 января. День. И у меня теперь был сын.