Свет Сквозь Тьму

Прошла неделя. Каспиан не появился. Бенедикт ходил в мастерскую каждый вечер, зажигал свечи, садился у окна и ждал. Иногда рисовал бессмысленные наброски, абстрактные пятна света и тени. Чаще просто смотрел на улицу, на редких прохожих, на фонари, мерцающие в тумане. Пил вино, которое становилось всё более горьким с каждым глотком. Листал альбом с набросками, там лицо Каспиана, его руки, изгиб шеи и пытался убедить себя, что это не одержимость. “Может быть” оказалось хуже, чем “нет”. “Нет” было бы окончательным, как дверь, захлопнувшаяся перед носом. “Может быть” держало на крючке надежды, который с каждым днём впивался всё глубже. В понедельник Бенедикт просидел до трёх ночи, прислушиваясь к каждому звуку на улице. Во вторник ушёл раньше, не в силах выносить тишину пустой мастерской. В среду напился и проснулся на полу, с затёкшей шеей и головной болью. В четверг не пошёл вовсе, сказав себе, что это конец, что хватит, что он не будет унижаться. В пятницу снова сидел у окна, ненавидя себя за слабость. К субботе Бенедикт почти убедил себя, что больше не увидит Каспиана, что тот передумал. Один вечер, один разговор — это всё, что ему было отпущено. Искра, вспыхнувшая и погасшая, оставив после себя только запах дыма. *** В субботу утром Вайолет объявила за завтраком, что они едут на Бонд-стрит. — Гиацинте нужны новые ленты, Элоизе перчатки, а тебе, Бенедикт, не помешает выйти из дома и вспомнить, как выглядит солнце. — Я занят, — попытался возразить он, ковыряя вилкой яичницу, к которой не притронулся. — Чем? Сидением в своей комнате с видом человека, которого предали все друзья? — Вайолет подняла бровь тем особым материнским жестом, который не терпел возражений. — Ты едешь. Это не обсуждается. Колин, сидевший напротив, бросил на брата сочувственный взгляд, но промолчал. Он знал, что спорить с матерью бесполезно. Так Бенедикт оказался на Бонд-стрит в разгар субботнего дня, окружённый толпой покупателей, шумом экипажей и бесконечной болтовнёй Гиацинты о том, какой оттенок розового лучше подходит к её новому платью. — Бледно-розовый слишком скучный, — рассуждала она, заглядывая в витрину модной лавки, — а ярко-розовый мама не разрешит. Может, коралловый? Как думаешь, Бенедикт? — Что? — Он моргнул, возвращаясь в реальность. — Да. Коралловый. Отлично. — Ты вообще не слушаешь! — Слушаю. Ленты. Розовый. Очень важно. Гиацинта фыркнула и унеслась к матери, жаловаться на бесчувственность старшего брата. Элоиза шла рядом с Бенедиктом, демонстративно игнорируя витрины модных лавок. На ней было простое зелёное платье без лишних украшений, и она выглядела так, будто её физически оскорбляло само существование магазинов женской одежды. — Ты выглядишь ужасно, — заметила она без предисловий. — Спасибо за комплимент. — Я серьёзно. Круги под глазами, щетина. Ты вообще спишь? — Сплю. — Врёшь. — Она прищурилась, изучая его с той пристальностью, которая всегда заставляла Бенедикта чувствовать себя подопытным кроликом. — Что происходит? И не говори “ничего”, я тебя знаю много лет. — Ничего, — сказал Бенедикт, потому что иногда упрямство было единственной защитой от младших сестёр. Элоиза открыла рот, чтобы возразить, но Бенедикт уже не слушал. Потому что увидел его. Каспиан стоял у витрины книжной лавки через дорогу. Тёмный сюртук, волосы, зачёсанные назад, знакомый профиль: острые скулы, горбинка на носу. Он разглядывал что-то в витрине, склонив голову набок, не замечая толпы вокруг, погружённый в свои мысли. Солнечный свет падал на него сбоку, очерчивая силуэт золотом. Сердце Бенедикта пропустило удар. Потом забилось вдвое быстрее. — Бенедикт? — Голос Элоизы донёсся словно издалека, приглушённый шумом крови в ушах. — Ты меня слушаешь? Бенедикт! — Подожди здесь, — бросил он и, не дожидаясь ответа, шагнул на дорогу. — Бенедикт! Он не обернулся. Лавировал между экипажами, едва не попав под колёса кареты, кучер которой выругался ему вслед. Какая-то дама в шляпке охнула и прижала руку к груди. Бенедикт не заметил. Он видел только одно, фигуру у витрины, которая вот-вот могла исчезнуть. Выскочил на тротуар по другую сторону улицы, едва не сбив с ног пожилого джентльмена с тростью. — Каспиан! Тот резко обернулся, и Бенедикт увидел, как его лицо изменилось. Сначала удивление, брови взлетели вверх, губы приоткрылись. Потом что-то похожее на радость, мимолётное, как вспышка света. А затем страх. Быстрый, инстинктивный, как у загнанного зверя, услышавшего лай собак. — Мистер Бриджертон, — голос Каспиана был напряжённым, сдавленным. Он бросил взгляд через плечо Бенедикта, на улицу, на людей, на экипажи. — Что вы здесь делаете? — Покупки с семьёй. — Бенедикт не мог сдержать улыбку. Глупую, наверное, слишком радостную, слишком открытую, но ему было всё равно. Неделя ожидания, неделя пустоты и вот он здесь, живой, настоящий. — Я искал вас. Ждал в мастерской каждый вечер. — Тише. — Каспиан шагнул ближе, понизив голос почти до шёпота. Его глаза метались по сторонам. — Не здесь. Нас могут услышать. — Кто? Почему это важно? — Потому что..., — Каспиан замолчал, сжав челюсти так, что на скулах проступили желваки. Его руки, затянутые в перчатки, сжались в кулаки. — Мне пора. Я не должен был... Простите. Он развернулся, собираясь уйти, и Бенедикт сделал то, о чём не думал, схватил его за руку. Каспиан замер. Всё его тело напряглось, словно от удара током. — Пожалуйста, — произнёс Бенедикт тихо, но твёрдо. — Не уходите так. Не снова. — Отпустите меня, — голос Каспиана был хриплым, надломленным. Он не вырывался, хотя мог бы. Просто стоял, застыв, как человек на краю пропасти. — Я буду ждать вас завтра вечером. В мастерской. После десяти, как в прошлый раз. — Бенедикт сжал его руку чуть крепче, чувствуя тепло даже сквозь ткань перчатки. — Пожалуйста. Приходите. Каспиан, наконец, посмотрел на него. В серо-голубых глазах боролись противоречия: желание и страх, надежда и отчаяние. Как два течения, столкнувшиеся в одной точке. — Почему? — спросил он, и голос сломался на середине слова. — Почему вам это так важно? — Потому что я не могу перестать думать о вас, — ответил Бенедикт честно. Слова вырвались сами. — Потому что с вами я чувствую себя живым. Потому что..., — он осёкся, не зная, как закончить. Потому что вы снитесь мне. Потому что я рисую ваше лицо снова и снова. Потому что неделя без вас была хуже, чем месяцы пустоты до нашей встречи. — Просто придите. Пожалуйста. Молчание затянулось. Мимо прошла пара, дама в шляпке с перьями, джентльмен с тростью. Они бросили на Бенедикта и Каспиана любопытный взгляд, замедлили шаг. Каспиан заметил и дёрнулся, как от пощёчины. Он высвободил руку осторожно, почти нежно, словно боялся причинить боль. — Завтра, — сказал он так тихо, что Бенедикт едва расслышал. — После десяти. И ушёл. Не оглядываясь. Быстрым шагом растворился в толпе прежде, чем Бенедикт успел что-то ответить. Бенедикт стоял на тротуаре, глядя ему вслед, пока тёмный силуэт не исчез за углом. В груди билось что-то горячее, отчаянное. “Завтра.” — Кто это был? Бенедикт вздрогнул и обернулся. Элоиза стояла в двух шагах от него, скрестив руки на груди, с выражением человека, разгадавшего половину загадки и намеренного выяснить остальное. Её глаза сузились, как у кошки, заметившей мышь. — Никто, — сказал он слишком быстро. — Ты только что перебежал дорогу, рискуя жизнью, схватил “никого” за руку и умолял о чём-то. — Элоиза подняла бровь. — Попробуй ещё раз. — Знакомого встретил. — Знакомого. — Она произнесла это слово так, словно оно было на незнакомом языке. — С каких пор у тебя есть знакомые, о которых я не знаю? — С недавних. — Имя? — Элоиза... — Имя, Бенедикт. Он вздохнул, понимая, что она не отстанет. Элоиза была как бульдог, если вцепилась, то не отпустит, пока не получит своё. — Каспиан. Каспиан Блэквуд. Мы познакомились на вечере у Грэнвиля. — Блэквуд? — Элоиза нахмурилась, перебирая в памяти знакомые имена. — Не слышала о таких. — Он не из светского круга. — Из какого же? — Из тех, кто работает ради куска хлеба, а не ради развлечения. — Бенедикт двинулся обратно к матери и Гиацинте, надеясь, что Элоиза примет намёк и прекратит допрос. Она не приняла. — Ты выглядел как..., — она догнала его, пристраиваясь рядом. Её голос стал тише, серьёзнее, — как человек, который встретил кого-то важного. Не просто знакомого. — Элоиза, пожалуйста. — Я не буду никому говорить, — её голос смягчился, и в нём прозвучало что-то похожее на понимание. — Ты же знаешь. Бенедикт остановился посреди тротуара. Посмотрел на сестру, на её острые, понимающие глаза, на упрямую складку между бровями, на то, как она смотрела на него без осуждения, только с любопытством и заботой. — Я сам не знаю, что это, — признался он, наконец. Слова давались с трудом, как камни, застрявшие в горле. — Но это... важно. Ты права. Элоиза кивнула. Не стала расспрашивать дальше, не стала шутить или поддразнивать. Просто кивнула, и впервые за разговор её лицо смягчилось. — Тогда удачи, — сказала она просто, — кем бы он ни был. Бенедикт не ответил, но благодарность сжала горло. Иногда Элоиза была невыносимой. Но иногда была единственной, кто понимал без слов. *** Воскресенье превратилось в пытку ожидания. Бенедикт никогда не думал, что день может быть таким длинным. Он улыбался матери за завтраком, хотя не чувствовал вкуса еды. Кивал Дафне, когда она рассказывала о новых успехах маленького Августа в ползании. Отвечал что-то Колину, который делился планами на новое путешествие. А внутри всё сжималось от нетерпения, как пружина, закрученная до предела. День тянулся, как патока. Каждый час казался вечностью. К девяти вечера Бенедикт был в мастерской. Зажёг все свечи, что нашёл, их оказалось двенадцать, и комната наполнилась мягким золотистым светом. Разжёг печь, подбросил угля. Разложил альбом с набросками на столе, хотя знал, что не будет рисовать. Открыл бутылку хорошего вина, не того дешёвого пойла, которым травился всю неделю. И стал ждать. Десять часов. Тишина. Только треск углей в печи и далёкий лай собаки где-то на соседней улице. Четверть одиннадцатого. Шаги на улице, но они прошли мимо, затихли вдали. Половина одиннадцатого. Бенедикт начал терять надежду. Ходил по комнате, как зверь в клетке. Останавливался у окна, всматривался в темноту. Возвращался к столу, отпивал вино. “Он не придёт. Снова не придёт. Было глупо верить и надеяться…” А потом он услышал стук. Три удара. Негромкие, осторожные. Бенедикт был у двери раньше, чем успел подумать. Распахнул её, едва не сорвав с петель. Каспиан стоял на пороге. Ночь была прохладной, но в воздухе уже пахло весной, сырой землёй, первой зеленью и дымом от угасающих каминов. Его щёки раскраснелись от холода, дыхание вырывалось белыми облачками. На лице было то же сдержанное выражение, что и всегда, но в глазах мелькало что-то новое: решимость, смешанная с тревогой. — Вы пришли, — выдохнул Бенедикт. — Я сказал, что приду. — В прошлый раз тоже сказали. “Может быть”. — Теперь говорю точно. — Каспиан шагнул внутрь, и Бенедикт закрыл дверь за ним, стараясь не обращать внимания на то, как участился пульс. Как пересохло во рту. Как всё внутри пело от облегчения и радости. Каспиан прошёл к центру мастерской, оглядываясь. Его взгляд задержался на холстах у стен, на мольберте, на столе с красками, на свечах, расставленных по всей комнате. — Вы много свечей зажгли, — заметил он. — Хотел, чтобы было светло, — Бенедикт усмехнулся. — И тепло. — Ждали меня? — Всю неделю. Каспиан обернулся, и что-то дрогнуло в его лице мимолётно, почти незаметно. — Простите, что не приходил. Я..., — он замолчал, подбирая слова. — Мне нужно было подумать. — О чём? — О том, стоит ли это делать. Приходить и видеться с вами. — И что решили? Каспиан посмотрел на него прямо, открыто, без обычной маски отстранённости. — Решил, что не приходить было ещё хуже. Тепло разлилось по груди Бенедикта от этих простых слов. — Вино? — предложил он, кивая на бутылку. — Оно лучше, чем в прошлый раз. Обещаю. — Вино было бы кстати. Бенедикт налил два бокала, контролируя каждое движение, чтобы руки не выдали волнения. Протянул один Каспиану. Их пальцы соприкоснулись, пальцы Каспиана были ледяными после ночного холода и Бенедикт почувствовал этот разряд снова, это странное электричество, которое возникало каждый раз, когда они касались друг друга. Каспиан отпил, не отводя взгляда. — Вы сказали, что ждали каждый вечер. — Да. — Почему? Бенедикт поставил свой бокал на стол. — Хотите честный ответ? — Предпочитаю честные. — Потому что без вас мастерская казалась пустой. — Бенедикт провёл рукой по волосам, не зная, куда девать руки. — Потому что я пытался рисовать, но всё выходило мёртвым. Потому что единственное, что получалось живым, это ваше лицо. Снова и снова. Каспиан замер с бокалом у губ. — Вы рисовали меня? — По памяти. — Бенедикт кивнул на альбом на столе. — Наброски с прошлого раза..., я смотрел на них каждый день. Каспиан поставил бокал и подошёл к столу. Взял альбом, начал листать. Бенедикт смотрел, как меняется его лицо, удивление, потом что-то похожее на благоговение. — Это... это я? — Таким, каким я вас вижу. — Вы делаете меня красивым. — Я рисую то, что есть. Каспиан покачал головой, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Вы либо слепы, либо слишком добры. — Ни то, ни другое. — Бенедикт подошёл ближе, встал рядом. — Я художник. Я вижу линии, свет, форму. И то, что вижу в вас... это стоит того, чтобы рисовать. Каспиан закрыл альбом, но не убрал его. Держал в руках, как что-то драгоценное. — Вы странный человек, Бенедикт Бриджертон. — Это плохо? — Нет. — Каспиан, наконец, посмотрел на него, и в серо-голубых глазах было что-то новое. Теплота. Доверие. — Это... непривычно. Люди обычно не смотрят на меня так. — Как? — Как будто я что-то значу. — Вы значите. Тишина повисла между ними не тяжёлая, а наполненная чем-то невысказанным. — Расскажите мне что-нибудь, — попросил Бенедикт, — о себе. О том, что любите. О том, что ненавидите. Что угодно. — Зачем? — Потому что хочу знать вас. Настоящего. Каспиан отвернулся, подошёл к окну. Встал спиной к комнате, глядя на ночной Лондон, на крыши домов, на дым из труб, на звёзды, проглядывающие между облаками. — Я люблю книги, — сказал он, наконец, — это вы уже знаете. Люблю запах старых страниц. Люблю, когда текст написан так красиво, что хочется читать вслух. — Что ещё? — Люблю дождь. Когда он стучит по крыше, и можно сидеть у окна с книгой, и никуда не нужно идти, — пауза. — Люблю музыку. Раньше играл на фортепиано. — Почему перестали? — Потому что инструмент остался в доме, из которого я ушёл, — голос стал глуше. — И с тех пор не прикасался к клавишам. — Скучаете? — Каждый день. — Каспиан обернулся, прислонившись спиной к подоконнику. — Моя мать научила меня играть. Когда я был маленьким, мы играли дуэтом. Моцарта, в основном. Она говорила, что музыка — это способ говорить, когда слова не помогают. — Она была права. — Была, — тень пробежала по его лицу. — Она умерла. Давно. Иногда я думаю, что это к лучшему. Она не видела, кем я стал. — Кем вы стали? Каспиан горько усмехнулся. — Призраком. Человеком без имени, без дома, без будущего. — У вас есть имя. — Не настоящее. Расстояние между ними сокращалось медленно, будто Бенедикт боялся нарушить невидимую границу, ту, за которой начинается доверие или боль. — Тогда скажите мне настоящее. — Зачем? — Потому что хочу знать, кто вы на самом деле. Каспиан смотрел на него долго, изучающе. В комнате было тихо только треск свечей и далёкий звук экипажа на улице. — Может быть, — сказал он, наконец, — когда-нибудь, но не сегодня. — Я подожду. Что-то изменилось в лице Каспиана. Напряжение ушло из плеч. Он выдохнул, и это было похоже на капитуляцию. — Вы слишком терпеливы. — Вы стоите того, чтобы ждать. — Не знаю, почему вы так думаете. — Потому что когда я с вами, — Бенедикт сделал ещё шаг, и теперь они стояли совсем близко, — мир имеет смысл. Впервые за долгое время. Каспиан не отступил. Не отвёл взгляд. — Бенедикт... — Позвольте мне нарисовать вас, — произнёс он тихо. — Снова. По-настоящему. Не наброски, а портрет. — Зачем? — Потому что хочу запомнить. Этот вечер. Вас. Свет на вашем лице. Они стояли так близко, что Бенедикт чувствовал тепло его дыхания. Видел каждую деталь, серо-голубые глаза с крапинками более тёмного оттенка, тёмные ресницы, линию губ, чуть приоткрытых. — Это безумие, — голос Каспиана упал почти до шёпота. — Знаю. — Мы не должны... Бенедикт не дал ему закончить. Он наклонился и поцеловал его. Сначала это было мягко, почти робко словно вопрос, на который можно было не ответить. Прикосновение губ, лёгкое, как дыхание. Но Каспиан ответил. Его руки поднялись, вцепились в рубашку Бенедикта, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже, отчаяннее, голоднее. Бенедикт чувствовал вкус вина на его губах, и что-то солёное. Слёзы? Он обхватил лицо Каспиана ладонями, большими пальцами стирая влагу с его щёк. Они целовались, пока не закончился воздух. Когда оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Каспиан прижался лбом к его лбу, глаза закрыты, ресницы мокрые. — Бенедикт, — выдохнул он, — мы не можем... — Можем. — Если кто-то узнает... — Никто не узнает. — Бенедикт поцеловал его снова — коротко, нежно. — Это только наше. Здесь никого нет. Только мы. Каспиан открыл глаза, и в них была война, желание против страха, надежда против отчаяния. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь того, что чувствую. Боюсь, что это разрушит нас обоих. — Тогда будем бояться вместе. Каспиан рассмеялся тихо, надломленно, но это был смех, не слёзы. — Вы невозможный человек. — Так мне говорили. Бенедикт взял его за руку, переплёл их пальцы. — Останьтесь. Позвольте мне нарисовать вас. А потом... потом решим, что делать дальше. Каспиан посмотрел на их сплетённые руки. Потом на Бенедикта и кивнул. — Один портрет. — Один портрет. Каспиан прошёл к стулу у мольберта, сел. Бенедикт взял палитру, кисти. Установил чистый холст. — Просто будьте собой, — сказал он тихо, — не позируйте. Не прячьтесь. Просто... будьте. И начал рисовать. Каждый мазок был признанием. Каждая линия, прикосновением. Он рисовал не просто лицо, он рисовал момент между ними, хрупкий и драгоценный. Свет свечей на коже. Тени под скулами. Глаза серо-голубые, как море перед штормом, полные надежды и страха одновременно. Они не разговаривали. Не нужно было. Тишина была наполнена чем-то большим, чем слова. Время остановилось. Свечи догорали одна за другой. За окном небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым. Рассвет подкрадывался к Лондону. Наконец Бенедикт отступил от холста. — Готово. Каспиан поднялся, подошёл. Встал рядом с Бенедиктом, глядя на портрет. На холсте был мужчина с серо-голубыми глазами, в которых читалась целая жизнь: боль, надежда, страх, нежность. Он был живым. Настоящим. Прекрасным не идеальной красотой, а той, что рождается из правды. — Это я? — голос Каспиана дрогнул. — Таким, каким я вас вижу. — Никто..., — он замолчал, сглотнул, — никто никогда не видел меня так. Бенедикт повернулся к нему, поднял руку, коснулся его щеки. — Я вижу. Каспиан поцеловал его мягко, нежно, совсем не так, как раньше. Это был не поцелуй отчаяния. Это было обещание. Потом отстранился. — Мне нужно идти. Скоро рассвет. — Вы вернётесь? Каспиан посмотрел на портрет. Потом на Бенедикта. — Все сложно, — сказал он, и это прозвучало как клятва, — но я вернусь… Он надел сюртук, застегнул пуговицы. У двери остановился, обернулся. — Бенедикт? — Да? — Спасибо. За то, что видите меня. За то, что не отступаете. И вышел в серый предрассветный свет. Бенедикт стоял у открытой двери, глядя, как его силуэт растворяется в утреннем тумане. Потом закрыл дверь, вернулся к портрету. Каспиан смотрел на него с холста живой, настоящий, его. Бенедикт коснулся губ, где ещё горел поцелуй. Он влюбился. Безнадёжно, отчаянно, в человека, который боялся собственной тени и целовался так, словно это был последний раз. И это было самое живое, что он когда-либо чувствовал.