Свет Сквозь Тьму

Бенедикт не вернулся домой той ночью. Он сидел в мастерской, глядя на портрет Каспиана, пока свечи не догорели до огарков, пока за окном серый рассвет не сменился утренним светом, а потом дневным. Где-то далеко часы Святого Павла отбили восемь, девять, десять. Он не двигался. Губы всё ещё горели от поцелуя. Бенедикт поднял пальцы, касаясь их, словно мог вернуть ощущение, давление губ Каспиана на свои, вкус вина, отчаянную жадность, с которой тот целовал его, будто тонул. А потом испуг в серо-голубых глазах. И пустоту, когда дверь закрылась. “Все сложно, но Я вернусь.” Обещание. Или ложь? Бенедикт, наконец, заставил себя подняться. Ноги онемели от долгого сидения, в спине заныло. Он подошёл к мольберту, взял кисть. Портрет был почти закончен, но чего-то не хватало. Глаза. В них не было того, что он видел вчера, той смеси страха и желания, уязвимости и надежды. Он начал писать, добавляя тени, блики. Работал методично, сосредоточенно, пытаясь поймать то выражение, которое видел перед тем, как их губы встретились. Час прошёл. Два. Когда он отступил, портрет ожил. Каспиан смотрел с холста так, будто видел сквозь Бенедикта прямо в душу. — Ты вернёшься? — произнёс Бенедикт тихо, обращаясь к изображению. — Или это было прощание? Холст не ответил. *** К вечеру понедельника Бенедикт, наконец, вернулся на Гросвенор-сквер. Вошёл через парадную дверь, ему было всё равно, кто увидит. Дворецкий охнул при виде его состояния: помятая одежда, тени под глазами, волосы торчат во все стороны. — Мистер Бенедикт, вы... — Где мать? — В музыкальной комнате, сэр. С мисс Элоизой и виконтессой. Бенедикт направился туда. Вайолет сидела у окна с вышивкой, Кейт, жена Энтони разбирала ноты у фортепиано, а Элоиза читала в кресле, подвернув ноги под себя самым неподобающим образом. — Бенедикт! — Вайолет вскочила, роняя пяльцы. — Боже милостивый, где ты был? Мы с ума сошли от беспокойства! — В мастерской. Работал. — Всю ночь и весь день? — Кейт встала, оценивающе разглядывая его. Как всегда прямолинейная, без обиняков. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо, это очень поддерживает. — Бенедикт, — голос Вайолет стал мягче, но настойчивее. — Что происходит? Ты ведёшь себя странно уже недели. Отказываешься от приглашений, пропадаешь по ночам..., — она сделала паузу, изучая его лицо. — Милый, это из-за кого-то? Бенедикт замер. Все три женщины смотрели на него: мать с беспокойством, Кейт с любопытством, Элоиза с подозрением. — Нет, — соврал он, и ложь прозвучала фальшиво даже для его собственных ушей. — Просто работаю над важным проектом. Для себя. — Проектом, который требует ночных бдений? — Элоиза захлопнула книгу. — Бенедикт, мы не дураки. — Элоиза, — предупреждающе произнесла Вайолет, но взгляд её не отрывался от сына. Бенедикт провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость навалилась свинцовой тяжестью. — Я пытаюсь создать что-то важное. Что-то настоящее, — он посмотрел на мать. — После академии я понял, что мне не хватало страсти. Теперь я её нашёл. И пытаюсь запечатлеть, пока не потерял снова. Вайолет подошла, положила руку ему на щёку. — Бенедикт, страсть — это прекрасно. Но ты не можешь продолжать так. Ты разрушаешь себя, — её голос стал тише. — Что бы ты ни искал в своём искусстве, оно не стоит твоего здоровья. Что-то сжалось в груди Бенедикта. Он посмотрел на мать, на её добрые глаза, полные любви и тревоги. “Если бы ты знала, мама. Если бы ты знала, что я ищу не в искусстве. А в человеке, который исчез, оставив меня в этой пустоте.” — Я в порядке, — произнёс он тихо. — Обещаю. Просто мне нужно ещё немного времени. Вайолет изучала его долгим взглядом, потом медленно кивнула. — Хорошо. Но обещай мне, ты будешь есть. И спать. Хотя бы немного. — Обещаю. Она поцеловала его в лоб. Кейт подошла, положила руку на его плечо. — Энтони тоже беспокоится, — сказала она негромко. — Хотя и пытается этого не показывать. Может, стоит поговорить с ним? — Спасибо, Кейт. Но я справлюсь. Она кивнула, хотя в глазах читалось сомнение. *** Бенедикт не спал. Лежал в постели, глядя в потолок, и снова и снова прокручивал в голове каждую секунду той ночи. Прикосновения. Взгляд Каспиана на портрет. Поцелуй. Господи, поцелуй. Он закрыл глаза, и сразу же увидел Каспиана, его серо-голубые глаза, полные страха, губы, произносящие “мне нужно подумать”. “Не могу забыть. Даже если попытаюсь, не смогу.” На рассвете вторника Бенедикт сдался попыткам уснуть. Оделся и отправился в мастерскую. *** Бенедикт ждал. Каждый вечер он приходил в мастерскую, зажигал свечи, садился у окна. Смотрел на улицу, на редких прохожих, на фонари, мерцающие в сумерках. Вслушивался в каждый звук, шаги на лестнице, скрип двери, стук. Стука не было. В среду он просидел до полуночи, потом до часа, до двух. Ушёл, когда свечи догорели. В четверг принёс с собой бутылку вина. Выпил её один, глядя на портрет Каспиана. В пятницу не пошёл вовсе, сказав себе, что это конец, что хватит, что он не будет унижаться. Но к вечеру снова сидел у знакомого окна, ненавидя себя за слабость. В субботу Бенедикт ждал особенно долго. Почему-то казалось, что именно сегодня он должен прийти. Не пришёл. Воскресенье прошло в тумане. Бенедикт едва помнил, что делал: завтракал с семьёй, кажется, отвечал на вопросы, кажется. Всё было серым, бессмысленным. К концу первой недели надежда начала таять, как снег под весенним солнцем. *** Новую неделю Бенедикт начал с того, что знал: Каспиан любил книги. Он пошёл на Пикадилли, в книжную лавку Хэтчарда. Пожилой продавец в очках поднял взгляд из-за прилавка. — О, мистер Бриджертон. Давно вас не видел. — Добрый день. — Бенедикт подошёл ближе, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Я ищу знакомого. Молодого человека, тёмные волосы, светлые глаза. Он обычно покупает итальянские тексты. Каспиан Блэквуд. Продавец нахмурился, снял очки, протёр их. — Блэквуд... да, помню. Но он не появлялся уже..., — он задумался, — недели две, наверное. Может, три. Сердце Бенедикта сжалось. — Три недели? — Да. Странно, обычно он приходил как по часам. Каждую субботу, — продавец надел очки обратно. — Что-то случилось? — Нет. То есть... я не знаю. — Бенедикт сглотнул. — Если он придёт, не могли бы вы передать, что я его ищу? Бенедикт Бриджетон. Он знает, где меня найти. — Конечно, сэр. Передам. Бенедикт вышел из лавки с чувством, что земля уходит из-под ног. Каспиан больше не приходил с тех пор как они виделись. Значит, он уже тогда начал прятаться. От кого? От чего? *** В среду Бенедикт отправился к особняку графа Уортингтона на Беркли-сквер. Дворецкий, высокий человек с лицом надгробной плиты, открыл дверь с выражением, которое ясно говорило, что визиты без предупреждения неприемлемы. — Да? — Добрый день. Меня зовут Бенедикт Бриджертон. Я ищу Каспиана Блэквуда. Насколько я знаю, он работает библиотекарем у графа. — Работал, — подчеркнул дворецкий холодно, — но больше не работает. — С каких пор? — С месяц назад. Граф был недоволен качеством работы. Ложь. Бенедикт слышал её в каждом слове. — У вас есть его адрес? Куда отправить последнее жалованье, например? — Мистер Блэквуд получил всё, что ему причиталось, при увольнении. Больше у нас к нему нет дел. — Дворецкий начал закрывать дверь. — Доброго дня, сэр. — Подождите! — Бенедикт сунул ногу в щель. — Пожалуйста. Это важно. Он мой друг. Я беспокоюсь о нём. Дворецкий посмотрел на него долгим, оценивающим и холодным взглядом. Что-то промелькнуло в его глазах. Жалость? Предупреждение? — Если вы его друг, — произнёс он, наконец, тихо, — то знайте: некоторым людям лучше оставаться ненайденными. Ради их же блага. — Что вы имеете в виду? — Доброго дня, мистер Бриджертон. Дверь захлопнулась. Бенедикт стоял на крыльце, чувствуя, как холод разливается по венам. “Некоторым людям лучше оставаться ненайденными.” Что это значило? От кого Каспиан прятался? От графа? Или от кого-то ещё? *** В четверг он зашёл в небольшую книжную лавку на Чаринг-Кросс, не ту, где обычно бывал Каспиан, просто в надежде на чудо. Хозяин, молодой человек с острым взглядом, разглядывал новое поступление книг. — Добрый день, — поздоровался Бенедикт. — Простите, что беспокою. Я ищу человека. Молодой, тёмные волосы, светлые глаза. Интересуется итальянской литературой, классикой. Вы случайно не видели... — Высокий? С хорошей латынью? Сердце Бенедикта забилось быстрее. — Да! Вы его знаете? — Знакомы немного. Он иногда заходит, просит переводы. Помогает с аннотациями к редким изданиям за символическую плату, — хозяин поставил книгу на полку. — Грамотный человек. Жаль, что обстоятельства у него такие. — Какие обстоятельства? Хозяин посмотрел на него внимательно. — А вы кто ему? — Друг, — Бенедикт сглотнул. — Близкий друг. Я беспокоюсь. Он исчез. — Исчез..., — Хозяин нахмурился. — Когда в последний раз видели? — Почти две недели назад. — Тогда ничем не могу помочь. Он заходил примерно тогда же. Взял несколько книг, сказал, что, может, не появится какое-то время. Выглядел встревоженным. — Встревоженным? Почему? — Не знаю. Не моё дело было спрашивать. — Хозяин помолчал. — Но если увижу его снова, передам, что вы искали. Как вас зовут? — Бенедикт. Бенедикт Бриджертон. Хозяин кивнул, записал имя. Бенедикт вышел из лавки с крошечной искрой надежды. Каспиан был жив две недели назад. Брал книги. Планировал исчезнуть. Тогда почему он пришёл к нему в воскресенье? Целовал так, будто прощался навсегда? *** В пятницу Бенедикт вернулся в мастерскую вечером. Он взял альбом для набросков и начал рисовать по памяти. Руки Каспиана, сжимающие бокал вина. Линию его профиля. Изгиб шеи, когда он наклонял голову, слушая. Глаза, он всегда рисовал глаза. Рисовал, пока не стемнело. Зажёг свечи и продолжал. К полуночи вокруг него лежало два десятка набросков. Везде Каспиан. В разных позах, с разных ракурсов, но всегда Каспиан. Бенедикт откинулся на спинку стула, глядя на россыпь рисунков. — Где ты? — произнёс он в пустоту. — Почему не вернулся? *** К началу третьей недели мастерская начала превращаться в святилище. Стены покрывались набросками Каспиана. Бенедикт прикреплял их кнопками, один за другим. Профили. Портреты. Руки. Глаза. Он приходил каждый вечер. Иногда рисовал. Иногда просто сидел среди изображений, пытаясь удержать в памяти каждую деталь. Линию скулы. Изгиб губ. Оттенок серо-голубого в глазах, с каждым днём он казался всё более размытым, ускользающим. Паника начала сжимать горло. Он терял его. Образ расплывался, как акварель под дождём. Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем он забудет, как Каспиан улыбался? Как звучал его голос? *** Во вторник утром Элоиза ворвалась в его комнату, когда Бенедикт пытался украсть пару часов сна. — Кто это? — потребовала она без предисловий. — Элоиза, не сейчас... — Нет, сейчас! — Она села на край его кровати, скрестив руки. — Ты не спишь. Не ешь. Мама считает, что ты болен. Кейт думает, что тебя бросили. А я думаю, что ты идиот, но хочу знать, из-за кого именно. Бенедикт закрыл лицо руками. — Элоиза, пожалуйста... — Это из-за него, да? Того человека с Бонд-стрит? — она наклонилась ближе, понизив голос. — Каспиана, к которому ты бросился через дорогу. Это его сестра? Или жена? Бенедикт едва сдержал горький смех. “Сестра. Жена. Если бы всё было так просто.” — Нет. Не сестра. Не жена. — Тогда кто? — Элоиза нахмурилась. — Какая-то женщина, которую он знает? — Да, — выпалил Бенедикт, садясь. — Каспиан, мой друг. А женщина... она связана с ним. Я пытался найти его, чтобы узнать о ней. “Ложь. Отчаянная, жалкая ложь. Но Элоиза, казалось, приняла её.” — Значит, ты влюблён в какую-то женщину, которую знает этот Каспиан? — Что-то вроде того. — И она исчезла? Или он исчез? — Элоиза запуталась. — Бенедикт, объясни нормально! — Они оба исчезли, — сказал он, и это была почти правда. — Каспиан помогал мне познакомиться с ней. А теперь я не могу найти ни его, ни её. — Как романтично, — протянула Элоиза, но в голосе звучал скептицизм. — И ты рисуешь её портреты всю ночь напролёт? — Пытаюсь запомнить, как она выглядит. Элоиза изучала его лицо, слишком долго, слишком пристально. Бенедикт чувствовал, как пот выступает на спине. Она почти видела ложь. Почти. — Хорошо, — сказала она, наконец, хотя недоверие никуда не делось. — Но, Бенедикт, если она того стоит, если эта женщина действительно важна, может, стоит попросить Энтони помочь? Или нанять кого-то для поисков? — Нет! — слишком резко. Слишком громко. Бенедикт сглотнул, заставляя себя успокоиться. — Нет. Это деликатная ситуация. Чем меньше людей знают, тем лучше. — Деликатная, — повторила Элоиза. — Она замужем? Бенедикт не ответил, и Элоиза приняла молчание за согласие. — О, Бенедикт, — она покачала головой, — ты влюбился в замужнюю женщину. Вот почему ты так себя ведёшь. Вот почему всё это так секретно. “Пусть она так думает. Пусть верит в эту историю. Это безопаснее, чем правда.” — Обещай мне, — произнесла Элоиза, беря его руку, — что ты не сделаешь ничего глупого. Что не разрушишь чужой брак. Что не... — Обещаю, — перебил он. — Элоиза, обещаю. Я не собираюсь ничего разрушать. “Кроме, может быть, самого себя.” Она сжала его руку и встала. — Хорошо. Но если тебе понадобится помощь, или просто кто-то, с кем можно поговорить, я здесь. Всегда. — Элоиза направилась к двери, но обернулась на пороге. — И, Бенедикт? Если эта женщина заставляет тебя выглядеть вот так..., — она кивнула на его измождённое лицо. — Может, она того не стоит. Дверь закрылась. Бенедикт опустился обратно на подушки, глядя в потолок. “Не женщина. Человек. А мужчина с серо-голубыми глазами и шрамами на сердце, который целовался так, будто мир рушился вокруг.” И он стоил всего. Даже этой лжи. Даже этой боли. *** В субботу вечером Грэнвиль пришёл в мастерскую без предупреждения. Бенедикт сидел у окна, разглядывая улицу. На столе лежала карта Лондона, исписанная заметками, места, где он искал Каспиана, адреса, которые проверил. — Бенедикт, — позвал Грэнвиль тихо. — Генри. — Бенедикт не обернулся. — Что привело тебя сюда? — Беспокойство. — Грэнвиль подошёл ближе, оглядывая комнату. Его взгляд скользнул по стенам, и он замер. Десятки набросков Каспиана покрывали каждую поверхность: профили, портреты, наброски рук, глаз. Один и тот же человек, снова и снова. — Господи, Бенедикт… — Да. — Нашёл что-нибудь? — Нет, — голос Бенедикта был пустым. — Он исчез. Никто не знает, где он. Или не хочет говорить. Грэнвиль положил руку ему на плечо. — Может, стоит остановиться? — Не могу. — Бенедикт, наконец, повернулся, и в его глазах была такая боль, что Грэнвиль едва не отшатнулся. — Что если ему нужна помощь? Что если он в опасности? — Или что если он просто ушёл? — мягко сказал Грэнвиль. — Бенедикт, ты должен рассмотреть эту возможность. Может, он решил, что это слишком опасно. Для вас обоих. — Он обещал вернуться. — Люди обещают многое. — Грэнвиль вздохнул. — Не всегда они держат обещания. Бенедикт покачал головой. — Нет. Каспиан не такой. Если он не вернулся, значит, что-то случилось. Я должен его найти. — И что потом? — Грэнвиль присел на край стола. — Что ты сделаешь, когда найдёшь? Если он скажет, что не хочет тебя видеть? — Тогда хотя бы я буду знать. — Бенедикт посмотрел на карту. — Буду знать, что он жив. Что он в безопасности. Это лучше, чем не знать ничего. Грэнвиль не стал спорить. Просто сидел рядом в тишине, пока за окном темнело. *** К началу четвёртой недели поиски стали навязчивой идеей. Бенедикт ходил по всему Лондону. Спрашивал в книжных лавках, в кофейнях, в библиотеках. Показывал наброски Каспиана тем, кто соглашался посмотреть. Оставлял свой адрес везде, где только мог. Ничего. Каспиан словно растворился в воздухе. Мастерская превратилась в святилище. Стены покрывались набросками, десятки, сотни изображений. Каспиан в профиль. Анфас. С закрытыми глазами. С открытыми. Улыбающийся. Задумчивый. Грустный. Бенедикт рисовал, потому что оказался не в силах остановиться. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел его. И боялся, что образ начнёт размываться, теряться. “Должен запомнить. Каждую деталь. Каждую линию.” *** В пятницу вечером, когда солнце садилось за крышами Блумсбери, Бенедикт сидел на полу мастерской, окружённый своими рисунками. Месяц. Целый месяц с их последнего поцелуя. — Где ты? — произнёс он в тишину. — Каспиан, где ты? Почему не вернулся? Может, поцелуй был ошибкой. Может, он напугал его. Может, тот понял, что Бенедикт чувствует слишком много, слишком быстро, и сбежал. “Мне нужно подумать.” Месяц. Достаточно ли месяца, чтобы подумать? Или это был вежливый способ сказать "прощай"? Бенедикт поднял взгляд на главный портрет, висящий над мольбертом. Каспиан смотрел на него с холста, уязвимый, прекрасный, с серо-голубыми глазами, полными того, что Бенедикт так и не успел понять. — Вернись, — прошептал он, — пожалуйста. Даже если ты скажешь, что это была ошибка. Даже если ты больше не хочешь меня видеть. Просто дай мне знать, что ты жив. Что ты в безопасности. Тишина. Только треск догорающей свечи и далёкий шум улицы за окном. Бенедикт опустил голову на колени, обхватив себя руками. Может, Грэнвиль был прав. Может, ему стоило остановиться. Отпустить. Принять, что некоторые люди приходят в твою жизнь ненадолго, вспышкой света в темноте, а потом исчезают, оставляя только воспоминания. Но как отпустить того, кто стал воздухом, которым ты дышишь? Как забыть прикосновение, которое выжгло тебя изнутри? Как жить дальше, когда часть души осталась с человеком, который исчез, не оглянувшись? Бенедикт не знал ответов. Знал только одно: завтра он вернётся сюда снова. И послезавтра. И через неделю. Будет ждать. Будет искать. Потому что обещание Каспиана “я вернусь”, было единственным, за что он мог держаться. Даже если это обещание окажется ложью. Даже если ожидание разрушит его. Он будет ждать. Потому что любовь даже безответная и безнадёжная была лучше, чем пустота, в которой он жил до Каспиана. За окном стемнело окончательно. Звёзды проглядывали сквозь лондонский смог. Бенедикт сидел в темноте среди призраков, нарисованных собственной рукой. И ждал.