Эхо руин

      На город опустилась ночь. Немцы разлеглись на втором этаже, Ричард остался у костра. Он должен был следить за огнем и слушать ночь, но в голове не стихало:             «Рысь, Рысь, Рысь! Он здесь, он жив…»             Пальцы немели от возбуждения. Он не мог дождаться, когда все заснут. Кое-как сдерживал порыв встать, сбежать по лестнице в подвал и снова настичь его. Оказаться рядом и сжать его руки настолько сильно, что у него перехватило бы дыхание. Прижаться всем телом, обнять крепко-крепко, чтобы он никогда не смог вырваться. Услышать его возмущенное испуганное рычание, почувствовать быстрый бег сердца под кожей…             «Проклятье», – шумно выдохнул он, пытаясь совладать с легким головокружением.             Он хотел снова увидеть его. Услышать. Почувствовать. Сделать своим. Если бы только он мог навсегда пленить его, он бы отказался от жажды смерти. Вся жизнь была бы заключена в этом сильном, упрямом, восхитительном создании. Только бы он позволил коснуться себя, только бы снова взглянул в глаза…             Желание растекалось в груди, словно вязкая раскаленная лава. В голове были образы, как он нависает над парнем, пережимает ему горло, заламывает руки и пользуется его беспомощностью. Хотелось ощутить, вдохнуть, впиться. Забраться пальцами под одежду и надавить настолько сильно, что аж пробиться под ребра. Парень будет задыхаться от боли и шока, упираться своими руками ему в плечи, пытаться вырваться, а он будет давить все глубже и глубже, сливаясь воедино с его горячей кровью и плотью, чтобы наконец достигнуть сильного непокорного сердца и сжать в тиски. Оно будет принадлежать только ему.             Ричард закрыл себе рот, чтобы никто не увидел его обнажившихся клыков. Хищной безумной улыбки возбужденного зверя.             «Мы так с тобой похожи, Рысь, – перед глазами встала ночная картина свершившейся мести. – Оба сумасшедшие».             Дыхание подводило. Сквозь пальцы вырывался густой жаркий пар. Как же сильно он хотел его, как же сильно... Нужно было только подождать…             Ростик никак не мог собраться с мыслями. Одно было ясно – ему нужно было вернуться в убежище. Дальше здесь оставаться опасно, прямо над ним засели немцы. Немцы… Пальцев коснулось фантомное тепло. Странный, странный немец. Знакомый. От того еще более странный. Не стреляет, рукой машет, помогает, це… Пальцы стыдливо спрятались у груди. Их никто еще так не трогал.             В голове стало еще тяжелее. Сердце забилось чаще, но так робко, что готово было при первом упреке сдаться и замереть. Оно и само понимало – так нельзя. Это неправильно. Если кто-то узнает...             Тяжелый вздох. «Что делать, что делать»? Дурак ты, Ростик. Сейчас у тебя был только один правильный ответ.             Осмотрев товарищей, Ричард не заметил движения. Закрытые глаза, медленное дыхание. Сердце пропустило удар. Наконец-то… Он медленно поднялся с места. Забрал валяющуюся у ящиков веревку и бесшумно направился к лестнице в подвал.             Проход встретил его могильной тишиной. Фонарь освещал густую тьму. С каждой ступенькой вниз нарастала тревога и надежда.             Та самая дверь, та самая комната, а внутри – тишина. И пустота.             То самое полотно беспомощно лежало на полу. Сумка опустошена и брошена. Рысь ушел.             В ушах запищало. Ричард бросился искать. Обшарил каждый угол чертового подвала, но так и не нашёл его. В бешенстве отшвырнул веревку, впился зубами в рукав и завыл. Боль от мучительной неутолимой тоски сжигала душу заживо. Добыча ускользнула из рук.             В убежище грохнула дверь, и охранники поднялись с оружием наготове. Днем им пришлось прогонять отряд немцев, поэтому они были до сих пор на взводе. Но в проходе увидели только одного врага. Еле идущего, тяжело дышащего и грозящего вот-вот свалиться с ног. Его узнали. С трудом и неверием, но узнали.             Выйдя на свет ламп, Ростик зажмурился. Он услышал голоса подошедших к нему солдат, но искал только одного. - Ростя… Живой. Живой!             Сквозь толпу к нему шел учитель. Перевязанная голова и шея, порванная гимнастерка и изрезанная осколками щека. Внутри кольнула вина и тревога. Он ведь оставил учителя, пытаясь спасти девочку. Он слышал грохот пушки, но не вернулся помочь. А сейчас он видит его раненым.             Евгений быстро подошёл и обхватил его за плечи: - Куда ж ты убежал, ребенок?             Ростик боялся поднять на него глаза. Барс хотел было ещё о чем-то спросить, но не успел – позади грянул голос: - Где ты был, Баталин? Потрудись-ка объяснить.             Бурбон был не сказать, чтобы рад возвращению подчиненного. Оно и понятно, тот ушел в самоволку, потеряв не только наставника, но и почти всех подопечных. Из тридцати человек до убежища смогли добраться лишь пятеро, и-то только чудом найдя вход в пылу завязавшегося боя преследователей и защитников. Командование было крайне недовольно, и теперь солдату придется за все ответить. - Леонид Иваныч, я же обо всём уже доложил. Дайте парню отдышаться, – заступился за него Барс. - Молчать, – рявкнул командир. – Баталин! Где ты был? Отвечать!             Парень медленно втянул воздух. Нужно было всё рассказать. Но вместо жестов полез в карманы. На бетонный пол, звеня, начали падать немецкие жетоны. Один за другим, не заканчиваясь. Снова и снова. Пока у его ног не упало столько же, сколько было убитых гражданских. Даже больше.             Барс медленно присел, чтобы разглядеть страшный улов. Подобрал, повертел в пальцах, чувствуя выдавленные металлические имена немецких солдат. Обернулся на друга, будто желая увериться, видит ли он то же, что и он. Леонид видел. И всё понял. Больших объяснений он слышать не хотел.             Посмотрев уходящему командиру вслед, снайпер прошел мимо расступившихся людей. Дети больше не приближались к нему, но и он не замечал их за темной пеленой перед глазами. Помятая холодная лежанка услужливо встретила его в знакомом углу. Он свалился на неё с шумным вздохом. Прижал к груди винтовку и закрыл глаза. Но ему было настолько плохо и больно, что сон не шёл.             К нему приблизились неуверенные шаги. На край лежанки сел Евгений Викторович. Его ладони были полны жетонов. Глядя на них, он тихо и серьезно спросил: - Что же ты наделал?             У парня сжало горло. Он боялся пошевелиться. - Ты же сказал, что хочешь защищать. А это тогда что? – жетоны звякнули, словно монеты. – Ты ушел без приказа, без доклада. Забрал патроны и винтовку. Тебя не было сутки. Я думал, тебя убили. Не знал, что говорить Леониду Ивановичу. Нет ни спасенных, ни подопечного… Ты не предал Родину, нет. Ты убил Её врагов, Она может тобой гордиться. Но ты предал человечность. Ты ничем не лучше тех, кого убил. Не этому я тебя учил. Я… Я просто не могу поверить. У меня не было большего провала в жизни.             Ростик не мог дышать. Грудь сдавило в тиски. Но и плакать он тоже не мог. Уже слишком поздно.             Барс сидел, сокрушенно глядя на жетоны. Ему бы гордиться успехами своего ученика, но можно ли это было назвать успехом? Его успехом? Этот парень оказался чертовски талантливым, вот только не как снайпер, а как убийца. Он ошибся с тем, кому захотел передать свои навыки.             Молчание было удушающим. Оба не знали, что делать, поэтому застыли в болезненном оцепенении. Каждый жалел о своем. Учитель – о том, что не разглядел опасность в ученике, а ученик – что разочаровал учителя. Жалел, что человек, которого он уважал до кончиков пальцев, теперь возненавидел его. Но в том, что он сделал, не раскаивался. Если бы Барс узнал об этом, ещё бы больше расстроился. - Ладно… – в конце концов протянул Евгений. – Всё-таки мы на войне… Как они нас не щадят, так и мы их. Верно? – выдавил из себя мужчина, но сам себе же не верил.             Почему? Просто перед глазами появился тот самый друг с крепко завязанными шнурками. От мысли, что среди жетонов могло оказаться его имя, становилось холодно. - Молодец, что живым вернулся, – выдохнул, прогоняя страшную иллюзию и сырость с души. – У нас ещё полно работы. Отдохни. И больше не сбегай.             Он хотел подняться, но Ростик порывисто схватил его за рукав. Немая просьба, которая была громче плача. Но Барс даже не взглянул на него. Вырвал руку и ушёл, оставив парня одного захлебываться в боли и тоске.             Ричард вышел из подвала. В темных зрачках ещё была горечь разочарования и боль от неудачной охоты. Тяжелые грузные шаги по широкой парадной лестнице медленно разносились по театру. Он вернулся на второй этаж, швырнул веревку туда, где взял, и сел у костра. Повисшие на коленях руки, сгорбленная усталая спина и опущенная голова. Сидел, смирялся с поражением и даже не догадывался, что у его тоски был свидетель.             Скоро его сменил Жених. Ночь предстояла долгая, нужно было хоть немного поспать. Но утонуть в темном забытье ему не давала гнетущая тяжесть в груди. Ричард закутался в шинель потеплее и посмотрел на костер. - О чем думаешь, Смайли? – шепотом спросил Жених. - О том, как я все это ненавижу. - Ох… Вот как? – вдохнул ничуть не удивленный товарищ. – И даже меня? – чуть усмехнулся.             Ричард промолчал, но даже не взглянул на него. Тогда Жених неторопливо залез себе за пазуху и выудил сигарету. Помятую, обломанную, но все же зажег её от горящей деревяшки, затянулся, выдохнул через нос, а потом протянул Ричарду. Тот не отказался. Шершавый дым наполнил легкие и успокоил нервы. Окружающая тишина была обманчиво безопасной. Но думать об этом сейчас совершенно не хотелось. - Не ненавидь меня, Смайли, – почти беззвучно выдохнул Жених. – Не ненавидь своих товарищей. Только мы у тебя и остались.             Ричард молчаливо нашёл глазами Виктора. Тот спал напротив, но будто все равно был начеку – хмурые брови выдавали творящийся в его сне кошмар.             «Да уж, навалилось на него…» – невольно подумал он, затягиваясь в последний раз.             Окурок полетел в огонь.             Ричард так и не смог уснуть.