Эхо руин

      Утром, когда немцы проснулись, их ослепила белизна выпавшего снега. После бесконечно серых и грязных руин новый пейзаж казался чуть ли не сказочным. И он действительно мог быть таким, если бы не пронизывающий до костей холод. От него не было спасения в опустошенном, сожженном дотла городе. Те, кто успел обзавестись теплой одеждой – снять с трупов или получить от командования, – теперь имели больше шансов на выживание, чем по-летнему одетые товарищи. Это касалось не только шинелей и шуб, но и обуви. Красивые, подбитые железными гвоздями немецкие сапоги, которые раньше давили Европу, теперь несли угрозу обморожения, а следом и ампутации ног своих хозяев. Выход оставался все тот же – теплые обновки снимать с трупов.             Вот только если бы все беды заканчивались на одежде…             Утро девятнадцатого ноября стало началом конца. Конечно, тогда ещё немецкое командование так не считало, поэтому паники в Шестой армии не было. Командиры и фельдфебели исполняли приказы о наступлениях даже после того, как по радио стало доноситься страшное известие – советские войска зашли с тыла, венгерские союзники бежали, а немецкая армия попала окружение. Оказавшимся в котле солдатам не осталось ничего, кроме как продолжать сражаться и верить, что поддержка с воздуха действительно сможет обеспечить их всем необходимым. Вот только воздушный коридор в условиях степных метелей и непрекращающихся морозов очень скоро стал нежизнеспособен. Из шестисот тонн провизии и боеприпасов доставлялась лишь сотня. Немецкие силы начали угасать не только от холода и вражеских пуль, но и от голода.             Ничто не могло прорвать окружение. Ни обрушившиеся зимней бурей танковые войска, ни чудовищные усилия командования поддерживать боеспособность отрезанной от мира армии, ни отчаянные усилия немецкой авиации. Все рассыпалось обледеневшими осколками.             Ричард видел, как всё умирает. Видел, как товарищи молчаливо понимали, что до Рождества не вернутся домой. В их глазах давно угасла надежда, и теперь в них была лишь застывшая тьма. Дисциплина держалась на страхе и безысходности. Кто-то боялся наказания за нарушение приказа, кто-то смерти от рук своих же обезумевших товарищей, а кто-то прихода русских, если поддаться панике. Но больше всего сводило с ума повторяющееся под звуки метронома послание русских: «Alle sieben sekunden stirbt ein Deutscher soldat… (Каждые семь секунд умирает один немецкий солдат…)»             Плен – вот что не давало покоя. Родные слова, пусть и с русским акцентом, говорили о жизни, тепле и еде. О доме. Казалось, сдача в плен было единственным шансом на спасение. Но страх был сильнее. Страх отдаться в руки тех, чей народ беспощадно уничтожали. Страх возмездия и расплаты за содеянное. Лучше смерть.             Как так всё обернулось? Еще три месяца назад в город вошли вооруженные до зубов дивизии, а теперь танки и самоходки потонули в кирпичах и глубоком снегу, а те новобранцы, что храбрились и грезили о наградах, теперь были пожираемы многочисленными крысами.             Ричард невольно взглянул на Виктора, своего упрямого командира, для которого сохранение боевого духа и веры в вождя было не вопросом чести, а выживания. Он вел людей вперед, даже когда те уже сдались. Вёл, потому что только в сражении видел шанс на победу. Но даже такая сила – а порой и слепая вера, – с момента окружения дала трещину. Ричард помнил, с каким молчанием тот встретил приказ оставаться на позициях, переданный дрожащим голосом Жениха. Приказ оставаться на месте, когда нужно было идти навстречу освобождающим их танкам. Приказ продолжать воевать до последнего патрона и последнего солдата. Приказ продолжать вариться в этом адском котле. Это молчание было громче разверзнувшегося разлома.             Солдаты должны подчиняться даже тем приказам, которые считают безумными. Подчиняться без раздумий, но с верой в командиров. С этой же верой и умирать. Но если веру не питает ничего, кроме криков пропаганды из радиоприемников, если вместо обещанных пайков на костре варится обледеневшее мясо собаки, если вместо теплой воды глотки наполняют кровь и снег, и если вместо патронов в автомате остался только свист вражеских пуль, то никто не осмелится подставлять под них голову. Жизнь можно отдать за что-то вечное и необъятное, но сейчас оно с грохотом обрушилось и билось в конвульсиях. Уже никто не хотел верить высшему голосу, потому что все слышали, как тот харкает кровью.             Декабрь наступил в застывшей тьме. Обмотанные тряпками и сбившиеся в кучку немцы пытались согреться и наконец проснуться. А может и наоборот… Умереть во сне было бы лучшим из исходов. Ни боли, ни страха – тело само сдавалось и останавливало сердце. В этом было что-то беспощадное, но утешительное – человек сделал всё, что мог, чтобы вернуться домой, но судьба распорядилась иначе. Она останавливала бег надорвавшейся измученной души и окунала её в тихие воды безвременья, забвения и покоя. Впрочем… Какой может быть покой в конце пути, земля которого пропитана чужой кровью и плотью?             Ричард медленно поднял белые ресницы и выдохнул прозрачный пар. Повернул голову и разглядел лицо Жениха. Показалось, что тот не дышал, и потому локоть резко толкнул его. Солдат вздрогнул и открыл глаза. - Живой? – еле выдохнул Ричард. - Ещё ночь, дай поспать… - Ты так уснешь навечно.             Тот тяжело вздохнул и всё же приподнялся на локтях. Негнущимися пальцами приподнял рукав и взглянул на часы. Секунда, другая. Протер глаза, потом часы. - Черт… Встали, – сказал недоуменно и виновато. - Так может, мы наконец умерли?             Жених даже не усмехнулся. Тут с другого края кучки послышался голос Виктора: - Отставить разговорчики… Который час? - Не знаю, часы встали. - Блять… Тогда выдвигаемся сейчас.             Им было приказано в восемь утра соединиться с остатками дивизии. Но что-то внутри подсказывало, что на месте встречи никого не будет. Уже не будет чуда, как в прошлый раз – как в том разрушенном складе их не настигнет голос соседнего отряда, который пообещает прийти и помочь в течении каких-то пятнадцати минут. Сколько бы они не ходили по этим обледенелым руинам, везде были либо трупы, либо русские. Казалось, командование просто издевалось над ними, выдавая точки не для объединения, а для братской могилы.             «Мы все здесь сдохнем… Когда же придет мой черед?» – гадал Ричард, снова надевая на плечо винтовку.             Он уже не помнит, когда в последний раз слышал что-либо о Рыси. В воспоминаниях был лишь подвал театра. Там, где они были лишь вдвоем. Признавать, что раненого зверя могли подстрелить другие, не хотелось до дрожи в пальцах. Впрочем, он уже не помнит, когда они не дрожали…             «Чертова зима. Чертовы русские. Чертова война», – Ричард ненавидел всех тихой бессильной ненавистью, но продолжал плестись за своим командиром, ведь кроме него и товарищей у него ничего не осталось.             Пробираясь по предрассветной темноте к точке сбора, группа лишилась одного. Солдат просто упал и не поднялся. Бывшие товарищи забрали припасы и сняли с него шинель, словно голодные псы кожу с добычи. Видевший это Ричард не почувствовал ничего, кроме застывшего холода. Ничего удивительного, так и должно быть в этом аду, но, черт возьми, как же больно было за этим наблюдать. Но ещё больнее – признать, что ты поступил бы точно так же, если бы оказался к упавшему чуть ближе. Он просто не успел на разделку мяса.             Виктор выкрикнул приказ двигаться дальше. Ричард подчинился, вот только не из уважения или солдатского долга, а из понимания, что если он покажет слабину, то его сожрут точно так же, как и упавшего товарища. Толкнул в плечо оцепеневшего Жениха и заставил его идти впереди.             «Ну же, не ломайся», – чуть было не сказал он, но на это нужны были силы.             Да и имел ли он право говорить такое, если это буквально означало «продолжай страдать»? Если он сам был в полушаге от ямы с трупами?             Ветер крепчал, а им нужно было идти. Точка сбора должна была быть всего в нескольких кварталах, но там их встретили не союзники. Советские винтовки накрыли их с соседних зданий, словно лавина, и прежде, чем немцы успели что-то понять, половина из их отряда свалилась замертво. Ричард грохнулся в укрытие, но снег под ним провалился в каменную дыру. Он кубарем полетел вниз, с криком пытаясь уцепиться хоть за что-то, но не смог. Свалился на бетонный пол, вокруг полутьма и снег, а наверху остались товарищи и шапка.             Подхватив уцелевшую винтовку, он побежал почти вслепую на звуки стрельбы и крики товарищей, но доносящееся сверху безумие прекратилось быстрее, чем он успел найти выход из подвальной ловушки. Обрушившаяся тишина была нарушаема лишь свистом ветра и порывами снега.             «Где все? – уши старались уловить хоть какой-то звук. – Виктор? Жених?»             Отбился. Потерялся. Застрял в полуразрушенном подвале совершенно один, а наверху его, возможно, ждали русские. Сердце болезненно сократилось в груди. Оно уже не выдерживало.             Так, спокойствие. Сейчас главное найти выход, а дальше дойти до намеченной точки сбора. Ричард начал пробираться вглубь подвала. Нужно было попробовать выйти с другой стороны. Нельзя, чтобы его заметили засевшие в засаде русские, когда он будет карабкаться вверх по снегу.             Выдыхая густой пар и чувствуя, как дрожит нутро, немец нашел пролаз. Толкнулся ногами о деревянные балки, зацепился за кирпичную кладку и вылез наружу. Лицо тут же обожгла поднявшаяся метель. Зажмурившись от колючего снега, Ричард обмотал голову шарфом. Вокруг не было видно ничего, кроме белой пелены. Возможно, только благодаря ей никто его не заметил и он остался жив. Боясь потерять лишнюю секунду, мужчина бросился через дорогу к соседней улице. Туда, где должны были ждать союзники, но…             Поворот. Новый поворот. Следующий квартал. Ещё один дом. И никого. Метель заносила окна и обвалившиеся стены, брошенные машины и подорванные танки, хоронила под собой весь превратившийся в руины город, не оставляя ни малейшего шанса на выживание оставшимся среди бетона. Лишь свинцовое небо и острая вьюга окружали одинокую обмороженную фигуру, потеряно бредущую вдоль разрушенной улицы. Ричард искал, но вместо товарищей находил лишь свидетельства того, что заблудился и окончательно отбился от группы. Которой уже могло не быть в живых.

Один…

Один.

ОДИН

!!!

            В то темное холодное утро метель поглотила ещё одну душу.             Опустевший обледенелый подвал стал его временным убежищем. Нужно было переждать метель, а потом вернуться туда, где разделился с группой. Может, там кто-нибудь остался.             Однако от такой слепой надежды становилось только холоднее. Она болезненно разбивалась о жестокую реальность. Ричард трясся, поджимая ноги к груди, и пытался не заснуть. Он устал. Промерз до костей. И страшно хотел есть.             Обтянутые в тонкие вязаные перчатки ладони беспомощно прятались в подмышках, но это не помогало им согреться. Казалось, тепло осталось лишь в воспоминаниях. В том далеком, похожем на сон, когда он смог коснуться прекрасного создания. Когда его руки чувствовали чужие – огрубевшие и покрытые старыми порезами, – когда в груди было так светло и тяжело, и когда вокруг не было ничего, кроме счастья.             Рысь был в его руках. Но он упустил его. Тоска с новой силой наполнила сердце. Ричард медленно лег на холодный пол, задавленный внутренней болью, и тихо выдохнул заветное имя.             Имя прозвучало и застыло. Надежда вспорхнула и упала замертво. Воспоминание, приносящее тепло, теперь лишь обжигало отчаянием. Дрожащий выдох, и сердце сжалось. Глаза затянуло мутной пеленой.             Он так скучал… Но всё, что ему осталось, это бессильно плакать в заброшенном подвале. (Начало декабря)