Эхо руин

(Начало декабря)             Ричард не знал, сколько времени плутал по развалинам заснеженного города. Не понимал, где он и почему его ещё не пристрелили русские. Один единственный выстрел мог лишить его страданий, но нет. Либо его не замечали, либо не считали угрозой. И ведь так оно и было. Просто жалкое отребье с пустым магазином.             Последние патроны он пустил на кошку. Животное думало, что он умер, и разбудило своими попытками откусить ещё мягкую щеку. Вот только обедом стала она сама. Пытаясь развести костер, Ричард вдруг осознал, насколько опустился. Кошка. Бродячая костлявая кошка. Мерзкая как на вид, так и на запах. Когда мясо попало на огонь, легче не стало. Но есть хотелось. Поэтому он откусил и начал жевать. Проглотил быстрее, чем усилился рвотный позыв. Закрыл глаза и выдохнул. Собрался силами и снова взглянул на куски плоти. Зажал нос и снова откусил. Проглотил, не жуя. И снова. И снова… Лишь бы это побыстрее закончилось.             Чувство опустошения было ценой приглушенного голода. Мерзкое послевкусие пришлось заедать снегом. На пару часов у него появились силы идти дальше. Нужно было искать выживших союзников – возможно, у них ещё оставались еда и боеприпасы…             Они были. Вот только делиться с ним никто не собирался. Шок, с которым Ричард увидел направленные на него автоматы, был подобен падению в обрыв. Ни поднятые руки, ни мольба, ни взывание к единству ничем не помогли. Его выгнали на холод, а он должен был быть благодарен, что остался жив. Теперь кроме русских он стал бояться и немцев. Голодных и одичалых.             Сам по себе, один, без части и командования. Без шанса на выживание. И даже пулю себе в голову не пустить. Ричард думал, что сможет умереть во сне, но каждый раз просыпался от того, что ему было чертовски холодно. Тело просто не хотело сдаваться. Но он уже не мог. Бессилие и отчаяние смешались с чудовищной усталостью. И все же он оставался жив.             Чувствуя, что начинает сходить с ума, Ричард поднялся из своего временного укрытия и пошёл вдоль улицы. Шатающийся серый призрак среди обледеневшего бетона и опустевших окопов. Морозный воздух обжигал легкие, а ноги еле шевелились. Он так устал волочить свое существование… Может, над ним смилуются и просто пустят пулю в голову? Ну же, кто-нибудь… Прошу...             Руины смотрели на него черными пустыми окнами. Наблюдали и ждали.             Порывы ветра начали усиливаться. Ричарда накрыла новая метель.             Скоро он перестал понимать, куда идет, и с каждой минутой это становилось опаснее. Нужно было переждать метель. Обошел шатающуюся на ветру колючую проволоку, спустился в узкий окоп, и тут же вздрогнул. Русский. Мертв. Немец коротко выдохнул. Стянул припорошенную снегом шапку-ушанку и натянул себе на голову. Хоть что-то полезное.             Сел рядом. Ветер пролетал над головой, снег не бил в лицо, да и сосед молчаливый. Искать место получше уже не было сил. Остался здесь. Прикрыл глаза, решив, что отдохнет немного, пока вьюга не утихнет – всё равно в такую непогоду никто и носа не покажет из своих укрытий, – и потом сразу уйдет. Надо было только немного отдохнуть…             В заброшенном доме спрятались разведчики. Им пришлось несколько часов ждать, пока утихнет метель. За это время они не обменялись ни словом. Ростик, закутавшийся в шубу, понимал их неразговорчивость – он тоже чертовски устал. Радовало лишь то, что его перестали мучить раны на плече и ухе. Заживали сложно, но все же заживали. Нужно было признать в этом помощь товарищей, которые делились спиртом и бинтами, но что-то внутри ему мешало воспользоваться шансом и в ответ на молчаливую заботу попробовать наладить доверительные отношения. Может, то, что он сам не хотел близких отношений с товарищами? Боялся, что снова будет больно? Лучше уж держать дистанцию, чтобы не оставлять часть своей души рядом с погибшим. Так ведь? Но было ещё кое-что. Ненавидящий себя ненавидит всех вокруг.             Ненависть звучала голосом учителя: «Что же ты наделал?» И совесть грызла из-за воспоминаний о прикосновениях. Рысь просто не считал себя достойным чьей-то жалости или прощения. Потому предпочел отстраниться ото всех, дать себе время на осознание, насколько он достоин расстрела.             В убийствах он себя не винил и не осуждал, но раскаяние Барса, держащего горсть немецких жетонов, не давало ему полностью записать свои поступки в число достойных. Немцы заслуживали смерти, но как будто бы была незримая грань между тем, как их убивать – по приказу или самовольно. Он понимал её, но не чувствовал себя виноватым за нарушение. Его шаг за черту был оправданным. Вот только с одной стороны, а с другой…             Тяжелый вздох выпустил пар из груди. Ростик прикрыл глаза, вслушиваясь в ветер. Ему нужно было выбрать один из двух путей – признать, что он совершил зло и раскаяться, или же принять это за акт справедливости ради расстрелянных мирных сограждан. Но тут же появился и третий – признать, что он убийца и хладнокровный монстр, и быть им.             Под шарфом растянулась ухмылка. Он уже перешел грань, так был ли смысл пытаться вернуть всё вспять? Зачем усложнять до крайности простую работу? Он убивает врагов Родины, а уж какие моральные дилеммы он задевает, это пусть останется потомкам. Потомкам, которые будут жить, только если враг будет разбит.             Враг будет разбит…             Грустная улыбка и неловкие жесты.             Враг будет…             Опустившаяся винтовка и короткое приветствие.             Враг…             Поцелуй на замёрзших пальцах.             …             …………             ……………………

«Забудь».

            Холодный рассудок стиснул ослабшее сердце. Острая булавка пронзила хрупкую бабочку. Нужно было надавить на горло запретным чувствам, чтобы окончательно избавиться от сомнений. Чтобы наконец-то перестать разрываться на куски.

«Забудь».

            Наверняка он уже погиб. Может, поэтому его никак не удавалось найти в прицеле. Он уже утонул в снегу. Поверь в это. Похорони его заживо.

«Забудь».

            Эти чувства абсурдны. Бесполезны. Мучительны. Почему ты все ещё не избавился от них? Почему ты снова и снова возвращаешься к ним? Они – единственное, что удерживает тебя от третьего пути. Единственное, что показывает тебе, что ты в глубокой тьме. Словно маяк вдалеке. Ты все дальше уходишь от него, но погасить тот свет не в силах. А он все продолжает царапать и обличать тебя.

«Забудь!»

            Не забудешь. Он так и будет напоминать тебе о том, что в тебе ещё осталось человеческое.

«ЗАБУДЬ!!!»

                        Из-под шарфа донесся скрежет зубов. Как бы всё было проще, если бы… Если бы они не встретились. Если бы всё закончилось уже в том окопе на площади. Если бы один из них не пережил ту встречу у склада. Если бы немцы не пришли в театр, если бы подвал забыли проверить. Если бы губы не коснулись пальцев, если бы нежный взгляд не коснулся обнаженной души. Если бы…             Сложилось всё иначе, сейчас не пришлось бы стискивать зубы от злобы. От тоски. От невозможности встретиться снова. От того, что, черт возьми, это немец засел слишком глубоко! Какого черта он не может забыть о нем?! Какого черта сидит здесь и чуть ли не плачет от злости? Почему так тяжело? Почему так невозможно?             Как было бы проще, если бы он просто остался бессмертным зверем, но в тот миг на него смотрели так, будто ничего прекраснее в мире не было. Почему ты так смотрел?! Из-за тебя, всё из-за тебя! Из-за тебя погрязший в ненависти не может до конца отвергнуть свет, но и во свет вернуться не может, потому что кто ты такой? Ты враг, а враг не должен так смотреть! Из-за тебя горло стискивается от боли – подвешенное состояние между становлением чудовищем и возвращением к человеческому, – и сердце не может успокоиться, потому что в нём никак не может умереть надежда! Надежда на то, что можно быть любимым несмотря ни на что, несмотря на все грехи и злодеяния, несмотря на всю кровь и боль, принесенную в мир.             Пожалуйста, сдохни… Пусть надежда умрет, пусть свет погаснет, пусть не останется ничего, кроме мрака и ненависти, пусть ничего не напоминает о том, что когда-то всё было по-другому. Пусть уйдут сомнения, пусть совесть захлебнется в крови, пусть уйдут все мучения… Пусть всё закончится…             Метель начала утихать. Разведчики поднялись и продолжили свой путь в штаб. Больше заставлять капитана ждать было нельзя.             Ростик шел позади. И с каждым поворотом трое товарищей от него все отдалялись. Битый кирпич, колючая проволока, сгоревшие танки и заснеженные трупы – вот и все окружение парня, которого так и не приняла стая. Что ж, он сам был виноват в этом.             К тому моменту, когда они вошли в зону, подконтрольную советской армии, Ростик видел лишь следы троих солдат. Они ни разу не обернулись на него, никто не заметил, что он отстал. Честно говоря, парень намеренно не прибавлял шага – да, он устал, но не настолько. Просто хотел убедиться, что товарищам действительно на него все равно. Сам виноват.             Остановился. На душе было как-то паршиво. Ослабший ветер тихо свистел в опустевших окнах.             Ростик вытер нос. Ладно, доложить и без него доложат, а ему надо поесть. Осмотрелся, сориентировался и пошёл в ту сторону, где обычно располагалась полевая кухня. Если девочкам ещё не надоели пылкие ухажеры, каких тут целая рота, и если старику-«начальнику» не надоело их отваживать половником, то они будут на том же месте. Пошли...             Ричард еле открыл глаза. Вытер снег с ресниц и оглядел потемневшее небо. Непогода улеглась, пора идти. Из груди вырвался тяжелый вздох. Не хочет. Всё, устал. Он уже готов был сдаться и умереть просто от холода. Хватит. Собаке собачья смерть.             Но тут над окопами послышались шаги и русская речь. Сердце похолодело. Он не успел ничего придумать, как перед ним возникли две фигуры. Они бы прошли мимо, но вот один из них обернулся – в прошлый раз, когда они патрулировали, здесь был только один труп, а сейчас оказался лишний. Заметив широко распахнутые глаза, солдат вздрогнул и выставил винтовку. - Ruki vverh! (Руки вверх!)             Немец оцепенел, и тогда на него нацелилась вторая винтовка. Русские ждать не хотели, в их голосах была угроза. Именно в тот момент, когда Ричард согласился умереть от холода, он побоялся умереть от выстрелов. Ирония, до боли смешная и убогая. Но именно из-за неё Смайли решился на последнюю шутку.             Пальцы показали язык жестов. Те жесты, которые когда-то он видел на площади. Русские нахмурились. Не поняли. Переглянулись. - Nemoi, pohozhe (Немой, похоже), – с растерянным удивлением сказал первый. - Mozhet, eshche i glukhoi. Ei, ty otkuda, brat? Kto tvoi komandir? (Может, ещё и глухой. Эй, ты откуда, брат? Кто твой командир?) – второй даже пощелкал пальцами перед немцем, но в перчатках не особо получилось.             Ричард не реагировал. Просто застыл и ждал, а русские решили, что тот действительно глухой. - I kak tebya syuda ugorazdilo? Davai, vstavai (И как тебя сюда угораздило? Давай, вставай), – второй потянулся вниз и вытянул Ричарда из окопа.             На того обрушилось страшное осознание – всё, его взяли в плен. Дошутился. Он шел за своими конвоирами, полный уверенности, что его застрелят сразу после того, как поймут его бесполезность. Он и сам бы хотел знать о месторасположении своей части, вот только который день уже плутал в одиночестве. Теперь ещё и без винтовки – она осталась лежать у того трупа в окопе. Будто в оплату за шапку-ушанку с маленькой алой звездочкой…