Эхо руин

(спустя шесть лет)             В маленькой сельской церкви было тихо. Прихожан здесь встретишь только по воскресеньям, а в обычные дни скамейки были заняты тишиной и спокойствием. Необъятной и непоколебимой. При входе в зал ты замирал, осматривал высокие потолки и, снимая шляпу, заходил внутрь тишины. Чуть виновато и неловко, но все же с благодарностью и легким вздохом.             Позади церкви было тихое кладбище, полное старых, покрытых мхом каменных могил. Среди деревьев и солнечных лучей пели маленькие птицы, и белые бабочки находили покой в распустившихся цветах.             Цветов здесь было много. Насколько, что хватило на целый сад. Туда приходили дети, чтобы поиграть в прятки, и старики, чтобы отдохнуть после службы или побыть наедине с миром. Но сегодня здесь был только один человек. - Снова он здесь, – вздыхали послушники, вернувшиеся с работ на территории. - Приходит и приходит. Больше заняться, что ли, нечем? – слышалось чуть раздраженное и усталое. - Пропащая душа…             Пропащая, опустевшая, усталая. Ни с кем не желающая говорить или сближаться. Не ждущая ничего, кроме вечного забвения. Не надеющаяся даже на место среди других надгробных камней. Никто уже не пытался понять его, все смирились с его упадком и просто позволяли оставаться в саду столько, сколько ему нужно. Никто бы не удивился, если бы в какой-то из дней он так и остался лежать на скамейке в самой дальней части сада.             Послушники зашли в черную дверь и уважительно поприветствовали встретившего их мужчину: - Отец Стефан, мы закончили убирать тропинки, но… - Он там? – догадался мужчина, и те кивнули.             Священник все понял и отпустил юных служителей. Взял из ящика небольшой секатор, надел шляпу от солнца и пошел по тропинке в сад. Он знал, где найдет своего молчаливого посетителя, и тот тоже знал, что его найдут. - Доброе утро, Ричард, – поздоровался священник с лежащим на скамейке. – Сегодня прекрасная погода. В самый раз, чтобы подровнять листву, верно?             Тот не ответил. Даже глаз не открыл. Но дышал, уже хорошо. Стефан не стал донимать его разговорами. Просто начал подстригать разросшиеся кусты роз. Понимал – этот человек заговорит с ним только когда сам этого захочет, – потому что знал, через что ему пришлось пройти. Через что-то настолько ужасное и холодное, что даже летнее утро в церковном саду не было способно отогреть его.             Так продолжалось много-много дней. С весны и до самого заката. Ричард приходил и уходил, молчал и не смотрел, а Стефан продолжал быть рядом и ждать. Это уже переросло в традицию и повседневный обычай. Они мирились с присутствием друг друга – кто-то с теплом, а кто-то с молчанием, – но не отталкивали друг друга. Стефан видел в нем прошедшего тот же ужас войны, что и он сам, а Ричард не хотел потерять единственного, кто слышит, о чем он молчит. Единственного, кто будет с ним, когда снова пойдет снег…             Он ненавидел зиму. Потому что слышал, как призраки прошлого ступают по снегу. Снег был за окном, на чердаке, у кровати, и его скрип под чужими невесомыми шагами возрождал воспоминания, которые он пытался похоронить.             Впервые они появились зимой сорок восьмого. К тому времени он, вернувшись из плена, нашел дом матери и узнал, что мать скончалась в сорок четвертом. В сорок втором она перестала получать от него вести, а когда пропаганда объявила о трехдневном трауре из-за крупнейшего поражения на Волге, её сердце вдруг осознало, что потеряло. Её траур был не о поражении, а о потери сына. Никто не мог ей сказать, где он – его имени не было ни среди живых, ни среди мертвых. Она пыталась, искала и билась за правду, но не дожила до её прихода.             Об этом ему рассказала соседка. Увидела его у порога дома, уже ставшего чужим, схватилась за сердце и расплакалась. Мужчина терпеливо дожидался, когда чувства мало знакомой женщины утихнут, а потом сказал слова благодарности – похоже, соседка была единственным человеком, кому была не безразлична судьба его матери. После слов соболезнования женщина вдруг всплеснула руками, что-то вспомнила и побежала в дом. Вернулась уже с конвертом, подписанным матерью. - Она надеялась, что ты выжил, – проговорила та, прижимая платок к губам.             Ричард был удивлен. Мать, которая выгоняла его из дома и называла «дьявольским отродьем», действительно надеялась, что он вернется?             «Что с этими женщинами не так?» – с горечью подумал он.             Письмо он машинально открыл, но прочитать не смог. Глаза отказывались воспринимать написанные материнской рукой строки. Не хотели видеть. Что бы там ни было – жестокое разочарование или прощальная нежность, – это снова принесет мучения. Но крошечная бумажка заставила его всмотреться. Там был адрес банка и пароль от ячейки. - Только не говорите, что она не потратила ни одной рейхсмарки, которые я ей прислал? – в тяжелом голосе была глухая боль.             Женщина не ответила. Всё так. Оставалось просто обреченно выдохнуть.             Все деньги, что Ричард получил на войне, оказались в банковской ячейке. Добытые кровью – своей и чужой, – они превратились в жалкие бумажки. Государства, в котором они бы имели цену, больше не было. Вместо безбедной жизни, которую могла бы получить его мать, у него на руках оказались жалкие несколько купюр, на которые можно было бы прожить от силы пару недель. Вот и всё. Уже было бессмысленно обвинять мать в гуманизме, антивоенном мышлении и глупой гордости, но свою кровь хотелось бы проливать хотя бы за её комфорт, а не за… В горле встал ком.             Кроме бумажек в ячейке лежала ещё небольшая, но тяжелая коробочка. В ней – золотые украшения. Может, хотя бы они баловали самолюбие женщины, которая его вырастила? Какими бы горькими не были воспоминания и какими бы противоречивыми чувствами не наполнялось его сердце при мысли о ней, всё же он надеялся видеть её улыбку. Что-то кроме раздражения, усталости и яростных криков. Она была не идеальной женщиной, но все же его матерью. И теперь её помощь станет для него опорой в новом мире.             Все украшения он сдал в ломбард. Пришлось повозиться и походить по разным торгашам, но к концу дня бумажек в кошельке стало куда больше. На полученные деньги он купил билет на поезд. Хотел попытать удачу в поиске работы в городе побольше. В том полузаброшенном захолустье, в которое превратилась его малая родина, не было будущего. И только когда поезд тронулся, он понял, что так и не узнал, где похоронена его мать. Но было уже поздно.             Новый город встретил его спешащими людьми и дымящими заводами. Самое то, чтобы забыться в суете и спустить свою жизнь в повседневной тоске. Нашел ночлег в каком-то богом забытом квартале, а потом и работу на захудалом заводе. Разнорабочим платили гроши, но в отличии от других своих коллег по цеху ему не нужно было кормить жену и детей. На оплату жилья и еды вполне хватало, оттого показалось, что жизнь могла наладиться. Да, к концу смен спина нещадно болела, а в легких царапалась пыль и сырость, но всё же у него была работа, а значит и шанс как-то отвлечься от мыслей.             Он просто продолжал уничтожать себя, разлагаться на пепел и прах, и ждать конца своей жалкой жизни. И вот когда выпал первый снег, он подумал, что наконец начал сходить с ума. Его стали преследовать чужие шаги. Днем, когда рядом никого не было, и ночью, когда он пытался заснуть. Алкоголь не помогал заглушить галлюцинации и страх. Наоборот. Он мог поклясться, что в один из дней, когда он пытался забыться в своей убогой квартирке, над ним стояла черная тень. От неё веяло могильным холодом бетонных руин.             Ричард бросил пить. По крайней мере до весны. Остались только сигареты, но и другой гадости, что вдыхали его легкие, хватало. Он продолжал травить себя. Где ещё он сможет угробить свое здоровье за такой короткий срок? - В полиции, где ещё? – услышал он в случайном разговоре на перекуре. – Они там дохнут, как мухи. Вон, у моего дяди только вчера напарника прирезали. Уже третьего за месяц. Так что работайте здесь и не нойте.             Коллеги мрачно промолчали, снова затянувшись дешевыми сигаретами. Ричард тоже призадумался, но в другую сторону. Когда перерыв закончился, подошел к рассказавшему и попросил познакомить его с тем самым дядей. Тот удивился, но услышал резонное «Раз дохнут, как мухи, значит, и платят, как в последний раз», и махнул рукой.             Знакомство состоялось в одном из пабов, с дешевым пойлом и грязными девками. Дядя-полицейский оказался продажным до мозга костей, а потому сразу заинтересовался кадетом. Все-таки, чем больше пушечного мяса, тем менее вероятно его отправят на убой. Расписал дела, как они есть, лишь завысил размер зарплаты. Но Ричард не за тем шел. Ему хотелось тоже оказаться прирезанным в канаве. Правда, об этом он не сказал, и просто отыграл роль охотника за быстрыми деньгами, пусть даже и кровавыми.             Пожали руки. Так Молчун оказался в рядах полиции. Сложно сказать, был ли он хорошим защитником порядка и закона, но свою работу делал на совесть. В конце концов, ему просто не хотелось думать ни о чем другом, и уж тем более о возвращении домой… Нет, домом это назвать было нельзя. Прожжённая сигаретным дымом обветшалая коробка, где единственные законные жильцы – это крысы и клопы. Лучше он отсидит лишнюю смену с товарищами или проведет всю ночь в поисках сбежавших грабителей, чем вернется туда.             Так и жил. Жизнь в полиции была повеселее, чем на заводе, поэтому Ричард сам не заметил, как прошел год и наступила новая зима. Новые призраки. Порой рука тянулась к табельному пистолету, но всегда останавливалась – он не имеет права просто так уйти из жизни. Рысь мог бы жить и жить, если бы он не нажал на курок, поэтому в наказание за отнятую жизнь он должен был положить свою на растерзание мучениям и не прекращать их, пока судьба не распорядится иначе. Но всё же, чтобы не сойти с ума окончательно, пришлось искать новые способы ухода от реальности. И тепло чужого тела, такого падкого на деньги, оказалось рядом как никогда кстати.             Проститутки любили Молчуна. Тихий, не жестокий, угощал выпивкой и готов был бесконечно слушать их птичий лепет. Но самое приятное – он действительно слушал. Это было понятно по тому, как он порой тихонько хмыкал или задавал короткие уточняющие вопросы. И за такой шанс выговориться девочки ещё и деньги получали. Мечта.             Рассказывая о себе или развлекая его забавными сплетнями, проститутки не лезли в его настоящее и прошлое, но, уходя наверх в свои комнаты, соревновались в придумывании его истории. Фантазируя и хихикая, они скоро пришли к выводу, что улыбайся он чуть чаще, чем никогда, они бы в него влюбились.             Они только не могли сойтись в одном – почему наверх он уходил только с Марго? Казалось бы, «второсортный товар» – неразговорчивая, прожжённая прошлым, пропахшая табаком и тяжелыми шутками женщина едва ли могла разжечь в ком-то страсть. Шутили, что «умудренные жизнью» напоминали ему мамочку или первую учительницу в школе, но к чему-то более-менее правдоподобному так и не пришли. Пытались что-то выведать у самой Марго, но та только закатывала густо накрашенные глаза и затягивалась сигаретой.             Никто из них не подозревал, что в статных и молодых Ричард видел те самые колкие и дерзкие глаза, а в нежных и тихих – те, что протягивали руку на прощание. Даже Марго не знала, да и не было ей это интересно. Она даже не спрашивала, почему тот постоянно просит лишь об одной услуге в постели – чтобы она гладила его по голове, пока он лежит у неё на груди. Ей это надоедало, плечи порой затекали, но для неё это были легкие деньги. Клиент просто засыпал и казалось, что кроме как у неё на руках он и не мог заснуть. Впрочем, её это мало касалось.             Как-то Ричард проснулся в неожиданный момент. Дрогнул во сне и открыл глаза. - Опять кошмары? – спросила Марго своим прокуренным голосом.             Тот лишь втянул воздух. Сглотнул. Кошмары, кошмары. - Что читаешь? – Ричард заметил у неё в руках книгу. - М? Библию.             Мужчина не удержал смешок. - Ты же шлюха… - А ты убийца. Давай, попробуй бросить в меня камень. - Понял. Прости меня.             Та беззлобно похлопала его по плечу в знак примирения. - Почитай мне, – глухо попросил Ричард, снова положив голову ей на грудь.             Удивительно, но та не отказала. Он слышал стук её сердца и мелкую вибрацию от её голоса, неспешно читающего пятую главу от Матфея. Строку за строкой, стих за стихом. Свеча чуть подрагивала на сквозняке, старое истертое одеяло чуть шевелилось от движения руки, гладящей по голове. Приходилось подгибать ноги, чтобы уместиться на продавленном матрасе, и игнорировать характерные звуки борделя, доносящиеся с первого этажа, но всё же в этот момент воздух был как-то по-особенному мягок.             Впрочем, из головы не уходила мысль, что происходящее было похоже на богохульство – это место совершенно не подходило священному писанию.             «Не здоровые нуждаются во враче, но больные», – позже прочитала Марго, и мужчина отчего-то усмехнулся.             Ну да, всё так… - Ты же могла быть здоровой, – хриплым голосом проговорил он. - Я пыталась. Не вышло. - Нужно пробовать снова. - Не хочу. - Была бы у нас секретаршей в участке… - Отличная шутка, – ответила та без капли энтузиазма. – Я честно пыталась. Но видимо Бог не дал мне другого пути. Либо я его не смогла разглядеть. Куда бы я ни шла, везде что-нибудь да шло под откос. Здесь же у меня проблем нет. Стало быть, я на своем месте. - Дорога, на которой никогда не будет проблем – это дорога в Ад. - Ну, по пути в Рай мне сломали ноги. Мне ничего не осталось, кроме как скатиться на самое дно. В конце концов, должен же кто-то Дьявола развлекать. Скучает-поди, бедолага. Ты хоть видел, как его скульпторы изображали? С такого я бы даже денег за ночь не взяла, – ухмыльнулась уголками губ. – Да и пошло оно всё к чертовой бабушке. Что ни делается, всё к лучшему. Не будь меня, кто бы ещё так нежно гладил тебя по голове? Ммм, котенок? - Ну… Кто-нибудь другой? - Очень сомневаюсь, – в голосе послышалась нотка насмешливого самодовольства. - Серьезно, ты так и собираешься жить в борделе до конца своих дней? - Мне нет смысла что-то менять. - А ради меня? - Пф. Родной, чтобы захотеть менять свою жизнь ради тебя, я должна поставить тебя на такое место в своем сердце, на какое ты поставить меня не сможешь. Оно уже занято. Это будет несправедливо по отношению ко мне, ты так не считаешь? - Что ж… Пожалуй, ты права. Я действительно не смогу. Но разве у тебя самой нет претендентов на это место? - Конечно есть. Вон та красотка в зеркале, – и кокетливо помахала отражению в прикроватном зеркальце. - Ты невыносима, – по-доброму улыбнулся Ричард. - А ты забавный. Читаю дальше?             В сердце что-то кольнуло. Что-то из далекого прошлого, когда его звали Смайли. Но то чувство было мимолетно. Поэтому он устроился поудобнее и ответил: «Да». Быть в тишине ему не хотелось, а сам долго говорить он не мог. Поэтому пусть Марго почитает ему сказки…