Часть 4. Глава 5
6 февраля 2026 г., 16:00
- Я рос в приюте при церкви. Родители подкинули меня ещё младенцем. Не знаю, кто они и откуда, но они точно хотели, чтобы у меня всё было хорошо. В приюте было много таких подкидышей. О нас заботились сестры-монахини, они же учили нас грамоте и слову Божьему. У меня с самого рождения не было ничего, кроме уверенности в том, что Бог существует.
Когда подрос, вдруг понял, что такой взгляд на мир не у всех. Я был тогда разочарован и даже возмущен, но благодаря этому чувству решил стать священником. Многие мои друзья отправились в мир, когда выросли, а я выбрал путь служения Богу и людям. И путь мой начался нелегко. Я осознал, в какого монстра начала превращаться моя страна после тридцать третьего года. Мне казалось, что произошла какая-то чудовищная ошибка, и что я обязан её исправить, ведь был обучен наставлять людей на путь истинный. Я посвятил свою первую проповедь любви к ближним. Ко всем, а не только к тем, кто принадлежал арийской расе. Можешь представить, чем это закончилось…
На меня донесли. Провели беседу. Но я не сдавался. Стучал и верил, что откроют. Тогда меня сослали в глухой городок с маленьким приходом, но и там я говорил о том, во что верил. Все трудности я воспринимал, как Божье испытание. Думал, что так Бог хочет убедиться в крепости моей веры. Поэтому продолжал…
Новый донос привел к аресту. Когда судья вынес приговор о моей отправке на Восточный фронт, я был в шоке. Не мог ведь Всемогущий Бог позволить такую жестокость, не мог бросить меня, не мог. Думал, раз мое дело угодно Ему, значит, я неприкосновенен. Я был слишком юн, – с грустью усмехнулся. – Меня сделали санитаром. Пока поезд вез меня на фронт, я молился. Но когда ступил на русскую землю, понял – Бога здесь нет…
***
Стефан не мог поверить, что такое место могло существовать на земле. Пропитанные кровью окопы, разорванная колючая проволока, смешанные с грязью трупы, бесконтрольный огонь и черный дым. На него обрушился ад, но он пытался вдолбить себе мысль: «Бог не дает тебе испытаний, которые тебе не по силам». Вот только когда кричащий на его руках раненый умер, так и не продержавшись до лазарета, внутренний голос прошептал: «Дает». И тот шепот был подобен грому. Настали ночи, когда священник перестал обращаться к Богу за помощью. Он продолжал делать то, что в его силах. Сам. В одиночку вытаскивать солдат с поля боя, перетягивать раздробленные конечности, распознавать признаки гангрены, утешать раненных и молиться – у изголовий кровати, заколоченных ящиков, наспех поставленных крестов и братских могил. Везде, но не в своей душе. Свою душу он уже посчитал мертвой. Вот только мертвые не злятся на Бога. После сотен трупов и тысяч криков, он уже не верил в милосердного Бога. Поэтому, когда раненые начинали говорить перед Старухой с косой, он оставался молчаливым. Не хотел лгать умирающим. Просто принимал их последние исповеди. Впрочем, именно это его «прихожанам» и было нужно. Выговориться. Вспомнить свою жизнь и вспомнить самих себя. Что-то кроме бомбежек, выстрелов и крика во тьме. Порой им даже не нужны были наставления или слова ободрений – они в них тоже не верили, – но вот облегчить душу без страха осуждения, очень хотелось.***
- …Мне так жаль, что я не понял этого раньше, – тихо прошептал Стефан. – В своем приходе я выслушал каждого, но только для того, чтобы найти в их словах подходящий повод процитировать Библию. Слушал, но не слышал. Я не видел за грехами и пороками обычных людей. Считал себя лучше других, имеющим право судить и выносить приговор. Но по иронии судьбы, именно мне вынесли приговор, и именно раненые солдаты, проклятые нарушенными заповедями, научили меня слышать. Молча отдавать почетное место другому. Пусть человек выговорится, спокойно выплачется и выдохнет в последний раз, чем выслушает очередную лекцию о любви Божией, почувствует себя обделенным и уйдет с тяжелым сердцем. Это их исповедь, а не мой шанс показать свою набожность… До сих пор виню себя. Какой из меня врач, если в собственной душе не увидел яда? Знаешь, в те дни я понял, что боролся с режимом не только потому, что верил в свою правоту, а потому что хотел победить. Я ведь лучше других… Под маской юношеской чистоты скрывалась гордость. Такой удар по самолюбию... Но это были не все мои уроки. Я все еще злился на Бога, все еще считал, что он поступал со мной несправедливо, и все еще не видел... себя.***
Следующей весной на территорию полевого госпиталя пришли русские. Все бежали в лес, не успев ничего сделать из-за стремительности наступления врага. Стефан оказался в весеннем лесу вместе с выжившими медсестрами и санитарами. В панике они не знали, что делать, кроме как пытаться выйти на дорогу, а по ней – к своим частям. Но ещё до того, как село солнце, их выследили партизаны. Увидев окруживших их русских, немцы прижались друг к другу спинами. Главарь партизан приказал им выстроиться в линию. Их начали обыскивать на предмет оружия и на ломаном немецком выяснять, кто они и как здесь оказались. К Стефану приблизился один из партизан. Посмотрел на него сверху вниз, сказал: «Хэнде хох» и начал обхлапывать. Священник закусил губу – то ли от унизительности, то ли от страха. Вдруг парень наткнулся на карман внутренний. Нахмурился, дернул за край куртки и выудил на свет маленькую Библию. «Ну вот и всё», – вздохнул тот про себя. Он знал, что у русских нет Бога и что все храмы они превратили в оружейные склады. Думал, что его застрелят без суда и следствия. Но возможность умереть мучеником польстила гордыне. Что ж, такая участь вполне его достойна. Священник уже вобрал в легкие воздуха, чтобы неслышно прочитать свою последнюю молитву, как вдруг парень осознал, что за книгу держит в руке, и по-доброму улыбнулся. - Tvoe? (Твое?) Стефан удивленно взглянул на русского. - Chto ty na voine zabyl, batyushka? (Что ты на войне забыл, батюшка?) Не понял. Растерянно захлопал глазами. Парень подозвал своих. Те уже выяснили, что их пленники оказались работниками полевого госпиталя, и священник в их компании теперь не казался таким уж чудом. - On Bogu molitsya, a ne Gitleru. Ostavte ego (Он Богу молится, а не Гитлеру. Оставьте его), – сказал партизан товарищам. Стефан в немом непонимании оглядывал безбожников, которые просто пожали плечами и никого расстреливать не стали. И что теперь? Всех пленных повели в лагерь партизан. Их умения там пригодились.***
- Я боялся русских до скрежета в зубах. Но настолько же их и презирал. Странно это слышать от того, кто сокрушался о смертях неугодных наций, верно? Но оказывается, я сокрушался не о людях, которые стали жертвами режима, а лишь о нарушении Божьих законов и о падении значимости церкви в жизни страны. Такое лицемерие. Оказывается, что во мне не было ничего святого... Это был новый урок, но для его усвоения должно было пройти ещё много времени. А пока меня взяли в плен русские партизаны и увели в свой лагерь. Кроме самих бойцов там были и их семьи. Они лишились дома из-за нас, Ричард. Представляешь, как они отреагировали на наше появление? Когда я встретился с ними глазами, я снова попрощался с жизнью. Но наши конвоиры стали нашими спасителями. Они уговаривали кричащих людей оставить нас в покое, – он на секунду прикрыл глаза, снова окунаясь в болезненные воспоминания. – Мы стали работать на русских партизан. Пациентов у нас хватало. С нами не говорили, но кормили и не били. Нас это удивляло, но устраивало. Мы даже планировали побег, но вокруг был лес, так что... Хотя, знаешь, – Стефан нервно вздохнул, – скоро это стало не единственной причиной, почему я не сбежал...***
В лагере новым пленным обрадовалась только старушка-медсестра. На ней одной была тяжелая ноша по лечению раненых и больных, а здесь аж пятеро толковых помощников, которым не надо объяснять, почему нельзя давать пить некоторым больным. Она скованно говорила на немецком, но чаще просто показывала руками и негромко смеялась над своей забывчивостью. Её звали Еленой, но для всех вокруг она была просто «Бабушкой». Немцев поселили в хлеву, негласно поручив ещё и за коровами присматривать. Стефан несколько раз просыпался среди ночи от того, что его одеяло съели. Но животины были спокойными и миролюбивыми, а ещё очень теплыми. В хлеву быстро установился свой порядок жизни, а между невольными сожителями – дружелюбное соседство. С бабушкой тоже разногласий не было. Всё-таки «коллеги», да и как можно было враждовать с той, что с доброй улыбкой протягивала пирожки. Прикормила. Над бабой Леной посмеивались, мол, стала барыней с прислугой, а та лишь весело взмахивала руками. Проблемы были только с тем, что, если бабушки не было рядом, с пленными действительно обходились как с прислугой. Или как с забавными зверушками, которых можно было выводить на эмоции или заставлять делать что угодно под дулом пистолета. Стефана это не удивляло – все-таки он подозревал, что соотечественники поступали не лучше с плененными русскими. «Око за око, зуб за зуб» – вот и вся оставшаяся заповедь в эти темные времена. Но другие были несогласны с подобным отношением. Всё-таки они шли добровольцами на фронт потому, что верили в превосходство Германии, и нынешний статус заставлял арийскую кровь вскипать от возмущения. Через пару дней, когда охрана начала ослаблять хватку, один из санитаров предложил побег. - Вокруг лес и мы не знаем, где находимся, – холодно заметил Стефан. – Ты предлагаешь бежать наугад? - Конечно нет, пусть нас поведет Господь Бог, – съязвил тот. – Если тебе нравится быть рабом для этих грязных оборванцев, то оставайся. Кто со мной? Мужчина увидел, как все товарищи, пусть и неуверенно поначалу, но все же подняли руки. Он устало закатил глаза. - Идите. Только не жалуйтесь, что вас расстреляют, когда поймают. - Не «когда», а «если». - Я помолюсь за вас. Это все, чем я могу вам помочь. Следующей ночью он проснулся в хлеву один. И сердце похолодело. Он до самого последнего момента думал, что это лишь самообман униженных или же неудачная шутка. Но нет… Утром началась суета. Стефан видел, как партизаны ругались и собирались на поиски сбежавших. Внутри дрожала молитва – «Хоть бы не нашли». - Pochemu ty ne ushel s nimi? (Почему ты не ушёл с ними?) Стефан обернулся и встретился с тем партизаном, который нашел его Библию. Растерянно отступил. Он не понимал русского, а страх шепнул: «Тебя сейчас будут пытать, чтобы ты рассказал то, чего не знаешь». Но он правда не знал, куда делись его товарищи. Горло сдавила судорога. Парень наблюдал, как немец пытался сохранить самообладание под гнетом разрастающейся паники. - Я… Я ничего не знаю. Я отговаривал их, они не слушали… Поверьте, пожалуйста… – только и смог выдавить он, внутренне ненавидя и презирая себя за страх перед русским. Он не мог поднять глаз. А партизан будто видел его насквозь. - Slavka! (Славка!) – вдруг раздался голос старушки. – Chto ty delaesh? Ostav ego, on mne eshche prigoditsya (Что ты делаешь? Оставь его, он мне ещё пригодится). Баба Лена спешила к ним с полотенцем в руках. Немец недоуменно посмотрел на неё. Его защищают? Его? Старушка? Против своего же товарища? Парня с винтовкой? Но через секунду удивился снова – партизан добродушно улыбнулся и спокойно заверил запыхавшуюся медсестру, что никто не собирается отбирать у нее последнего оставшегося подручного. - Esli segodnya snega ne budet, vernem vam ostalnykh (Если сегодня снега не будет, вернем вам остальных), – пообещал тот и ушёл к своим. Старушка потянула растерянного немца к себе в лазарет. От чужих глаз подальше. В тот день снег не пошел. Но и беглецов не вернули. Просто в паре винтовок закончились патроны, а Стефан так и остался в счастливом неведении. Отношение к нему поменялось. Взгляды перестали быть холодными, незамечающими или враждебными. Будто партизаны перестали чувствовать от него угрозу. Верно, он слишком слаб и труслив даже для того, чтобы попытаться сбежать с товарищами. По крайней мере, так думал Стефан о том, что о нем думают русские. Пусть глубоко в душе он и корил себя за «предательство», но предпочел идти по наиболее безопасному пути. В кое-то веки. Отчего-то слова «Не искушай Господа Бога твоего» приобрели более полный смысл. Он не будет бросаться на баррикады, как делал это в борьбе с нацизмом, просто останется там, где оказался и продолжит делать работу на совесть. Не ради исполнения какого-либо предназначения, а просто чтобы выжить. В конце концов, он не избранный, для него планка требований такая же, как и для всех остальных людей – выжить. Хотя бы с этим он пытался справиться. Его действительно могли обвинить в трусости перед врагом, но судей вокруг не было. Были враги, которые относились к нему терпимо, была старушка и пациенты, была какая-никакая еда и крыша над головой, а остальное на милости Бога. Смирился. И смотрел в покрытое мраком будущее с напряженным ожиданием. Дни становились теплее и светлее, но Стефан их не замечал. Все его дни проходили в полутемном лазарете вместе с бабушкой, ставшей ему доброй наставницей. Он учился у неё искусству врачевания и русскому языку, и партизаны удивленно смеялись, когда «зверушка начинала говорить». Отношение к нему теплело, но никогда не переходило невидимую грань. Они бы никогда не приняли его за своего. И это было правильно, Стефан даже не претендовал. Сам же и соблюдал негласные правила, чтобы вдруг не обнаружить перед лицом заряженный пистолет. Мало ли, что может вывести из себя этих русских. Он порой их совсем не понимал. Особенно того, кто нашёл в его кармане необычную ношу...
