Эхо руин

      Славка появлялся неожиданно и так же неожиданно уходил. Стефан мог просто в какой-то момент почувствовать, что ведро стало легче, и увидеть пришедшего к нему на помощь парня. Зачем? Каждый раз удивляло. Кажется, священник перестал верить в добро сразу же, как только оказался на войне. Или же ещё раньше? Может, он вовсе в него не верил – в его понимании хорошее отношение от людей и Бога нужно было заслужить через соблюдение правил и заповедей, – а здесь ему оказывали помощь просто так. И не кто-то, а враг. Это казалось чем-то из ряда вон выходящим во всех смыслах. Или, может, это просто русский был очень странным? - Он хороший мальчик, – как-то отозвалась о нем старушка на немецком. – Ты не бояться. Все хорошо.             Приходилось довериться неказистым словам наставницы. И в следующий раз, когда ведро вдруг станет легким, сказать на русском: - Спасибо…             Славка кивнул, неловко отведя глаза. Но перед тем, как немец скрылся в полутьме лазарета, спросил: - Что… Что за имя? Имя? Пожалуйста…             Тот на секунду растерялся. Вопросительно указал на себя. Русский кивнул. - Стефан, – ответил он, все ещё удивленный. - Stepan? (Степан?) – тот непонимающе наклонил голову вбок. - Да… Стефан, – на всякий случай повторил мужчина. - Это хорошо… Ladno, ya poshel… (Ладно, я пошел…)             Немец посмотрел вслед уходящему парню. Тряхнул головой, обескураженный случившимся, и занес ведро в дом.             На этом странности не заканчивались. Теперь Славка начал приходить в лазарет не столько чтобы получить помощь, а сколько её оказать. Баба Лена была только рада переложить работу на сильного помощника. Для лазарета была нужна не только вода, но и чистые бинты и приготовленная еда. Конечно, на просьбы бабушки о помощи отзывались все, кого бы она ни попросила, но Славу просить было не надо, он сам приходил.             «Странный русский. Ему, что, заняться больше нечем? Или тоже врачом хочет стать?» – гадал Стефан, вместе с парнем трудясь в лазарете.             Впрочем, он и сам был не против его присутствия. Все-таки парень действительно был хорошим. Они порой обменивались короткими фразами, но чаще просто работали рядом. Скоро Стефан даже стал замечать, что ждет его. Надеется. И переживает, когда он уходил с партизанами на задания. Совсем немного.             После того короткого знакомства Слава начал обращаться к нему по имени, а не через «Эй», «фриц» или более обидные придумки своих товарищей. Пусть это и было похоже на «Степан», но немец все равно был благодарен. В нем разглядели человека, а не врага. Это заставляло сердце теплеть и надеяться на… дружбу? Пожалуй. Да, это была наглость с его стороны, но было чувство, что Слава был бы не против. Казалось, можно было сделать первый шаг – тоже позвать его по имени.             В тот день он тащил большую корзину с выстиранными простынями. Чертовски устал и даже не представлял, как сможет закинуть тяжелую мокрую ткань на веревки. Поставил ношу на землю и шумно выдохнул. Вдруг увидел Славу, идущего с реки. Баба Лена попросила его новой воды натаскать, хотела выстирать как можно больше белья, пока стояла теплая погода. Тогда внутри екнула мысль. Грудь набрала воздуха, губы разомкнулись… Нет, не надо, это слишком. Он не в том положении, чтобы звать своих пленителей по именам. Хотя не то, чтобы он считал Славку одним из них, да и… Если он сейчас не позовет, будет разбираться с простынями в одиночку. Ну же! - Слава…             Получилось тихо. Стефан даже на миг обрадовался – какая жалость, его не услышали, и как хорошо, что он попробовал. Но Славка услышал. Замер, не поверив своим ушам, обернулся и встретился с немцем глазами. Вопросительно указал на себя. Тот поджал губы, но кивнул. Слава поставил ведро и поспешил к нему, но через секунду будто опомнился и пошел более сдержанно. - Что такое? – спросил он по-немецки, смущенно коснувшись носа.             Стефан жестом попросил помочь закинуть простыни на высокую веревку. Поняв просьбу, парень улыбнулся. Снова так по-доброму и мимолетно. Немец невольно опустил глаза.             Слава ловко забросил одну простыню за другой, а Стефан старательно их расправлял и боялся случайно встретиться с парнем взглядами.             «Зачем позвал? Лучше бы сам попытался, чем его отвлекал. У него и так работа была, ему еще снова к реке спускаться, он и так устал… Слишком много себе позволяю, слишком много…»             Скоро простыни стали тихонько колыхаться на весеннем ветерке. Слава оглядел работу и кивнул. - Хорошо, – сказал он по-немецки и взглянул на Стефана. - Спасибо, – ответил тот на русском, неловко отвернувшись.             На секунду повисла тишина. Они будто ещё хотели что-то сказать, но никто так и не осмелился. Вздохнув, Слава наклонился, чтобы взять опустевшую корзину, но немец вдруг опередил его. - Нет. Я сделаю… – проговорил он удивленному парню.             У Славы там ведро стоит, а он еще и корзину тащить собрался? Вот еще! Тем более что подумают партизаны, когда увидят это? Они же просто надумают избавиться от пленника-тунеядца. Нет-нет-нет, он не отдаст свое право жить здесь.             Конечно же, таких мыслей у Славы и в помине на было. Он просто увидел смущенного Стефана, со всех сил прижимающего к груди корзинку, и подумал, что тот милый.             Немец услышал, как русский снова тихо усмехнулся, и вдруг ощутил, как чужая рука легла ему на голову.             «Что?» – недоумение пробило сердце.             Его гладят? Его? Русский?! Что делать? Это, это ведь… А?             Уши предательски покраснели. Слава заметил это и тут же одернул руку. Выпалил: - Prosti (Прости), – и ушел.             После него остались потревоженные простыни и странная щекотка в груди.

***

- …В тот момент я и перестал его бояться, – тепло вспоминал Стефан, и Ричард уже понял, к чему все шло. – Правда, я совсем не хотел признавать, что кто-то смог коснуться моей души. К тому же… Ну… - Он русский, и к тому же мужчина, – негромко помог ему Ричард. - Да… Знаешь, очень странно читать послание к Коринфянам и отвлекаться на сидящего рядом парня, – чуть усмехнулся. – Но я просто ничего не мог поделать. Меня приручили, как бездомного пса. Я даже не представлял, насколько мне не хватало чьего-то тепла. Такое жалкое зрелище… - Не думаю, что для него это выглядело именно так. - Что ж… Возможно. Ты не осуждаешь меня? - Чт… Я?             Мужчину настолько поразил этот вопрос, что он сначала открыл глаза, а потом расхохотался. Это был очень болезненный, надрывный смех человека, который много лет не смеялся, а теперь поражен абсурдом. - Это ты у меня спрашиваешь? – спросил он сквозь смех и слезы. – Я бревно в своем глазу вижу, но в твоем ни соринки. - То, что для обычного человека простительно, для священнослужителей тяжкий грех. Они должны показывать пример для подражания. С них больше взыщется, потому что многое дано. Поэтому ты вправе меня осуждать. Разве нет? - Знаешь, сын мой, я действительно делал много грехов в этом мире, но я никогда не пожалею о своей любви к Рыси. К тому же, как тебе кажется, за что Бог ненавидит меня больше – за то, что я любил его, или за то, что убил? - Хм, если сравнивать таким образом, то может сложиться неожиданный вывод. Но в Библии ясно написано, что за нашу любовь мы будем гореть в Аду. - Протестую, – Ричард решительно поднял руку. – Я не очень хорошо знаю Библию, но все равно отказываюсь верить в то, что самая светлая вещь в моей жизни не угодна Богу. Да даже если и так, то пусть Он поймет и простит. В конце концов, это Его работа. Хотя знаешь, что? Приноси в следующий раз Библию. Будешь читать мне строчки, которые грозят нам геенной огненной, а я попробую снова посмеяться. Идет? - Договорились. Завтра на этом же месте? - Хорошо. Но мы отвлеклись. Продолжай, пожалуйста, сын мой.             Стефан неловко усмехнулся. Вздохнул и продолжил вспоминать.

***

                        Встретившись со Славой на следующий день, Стефан не знал, куда себя деть. То ли сбежать в другую комнату, то ли снова по имени позвать, то ли улыбнуться и поприветствовать… Но всё это было какой-то крайностью, которая нарушила бы невидимую границу между ними. И тут он заметил, что парень тоже прячется за маской «ничего такого и не случилось», и понял, что черта давно пройдена. Славка давно её перешел. Может, даже не подозревая об этом. А вдруг эта граница между ними существовала только в голове Стефана?             От этой мысли стало легче. Снова позвал его по имени. - Слава…             Вот только забыл придумать повод обратиться. А тот взглянул так удивленно и с надеждой, что в голове не осталось ни одной мысли. Стефан улыбнулся с нелепости ситуации, в которую сам же загнал себя, и выдохнул на русском: - Привет.             Слава все понял. Тоже улыбнулся, покачал головой своим же чувствам и выдохнул немецкое: - Привет.             В комнате будто открыли окно. Наконец стало ясно, что делать – все то же самое, только ничего не боясь.             Они все так же работали, так же говорили и пытались понять друг друга. Все так же уходили и встречались вновь, так же ждали и помогали друг другу. Стефан не понимал, что Слава в нем нашел и почему относится с такой добротой, но пытался отвечать тем же. Осторожно, будто под ногами тонкий лед, он делал шаги навстречу. Просто очень хотелось получить ещё немножко тепла. И он получал. Настолько много, что на миг забывал, кто он и где находится. А мир вокруг никуда не девался…             Начинало вечереть, и Стефан только тогда заметил опустевшую кадку. Решил сходить за водой, пока не стемнело. Баба Лена махала руками и говорила: «Брось, брось», но тот сказал, мол, справится, и ушел.             Вернувшийся с дровами Слава недоуменно оглядел опустевшую кухню, а старушка, причитая, рассказала, куда ушел слишком уж усердный помощник.             Спуститься к берегу было проще, чем подняться, но немец уже выучил надежную тропинку. Ведро поскрипывало и чуть расплескивало, ноги упрямо шли вперед, а глаза забыли оглядываться по сторонам. - Эй! Фриц, стой! – окликнули его из-за деревьев.             Внутри сжалось дурное предчувствие, но Стефан заставил себя остановиться. Всё-таки приказ хозяев. К нему шли трое. Явно что-то задумали. - A my kak raz tebya iskali (А мы как раз тебя искали), – сказал первый.             Немец непонимающе оглядел обступивших его русских. Они тоже смотрели на него, но с ухмылкой. В воздухе повис запах алкоголя. - Ty chego? Ispugalsya? (Ты чего? Испугался?) – первый толкнул его в плечо. – Da ladno, брось, my ne kusaemsya. Podruzhitsya hotim. Kak vy so Slavkoi (Да ладно, брось, мы не кусаемся. Подружиться хотим. Как вы со Славкой).             Поняв только одно слово, Стефан с сомнением поставил ведро на землю. Этого от него хотят? Что бросить-то? Поднял на троих глаза, а те расхохотались. Растерянность и подчинение немца только породили в их головах новые идеи. Первый вдруг сказал: «Хэнде хох», и тому пришлось поднять руки. - Posmotrim, chto u tebya est. Nichego ne spryatal? Priznavaisya, frits (Посмотрим, что у тебя есть. Ничего не спрятал? Признавайся, фриц).             Русский начал «обыск». Стефан бы стерпел, если бы чужие руки вдруг не начали сжимать и гладить. В расширившихся глазах застыла паника. В груди гулко забилось сердце, но его стук не заглушал похабный пьяный смех. К одним рукам присоединились другие. Его окружили и зажали, не позволяя двигаться, и тогда страх перерос в злость. - Отпусти! – крикнул он, отрывая от себя чужие руки.             Но хватка только сжалась. Все попытки вырваться только веселили пьяниц. Он упирался ногами, а его все равно куда-то потащили. Ни подчинение, ни сопротивление, ни мольбы, ни рычание – ничего не помогало, поэтому осталось последнее: - Слава!!             Трое на миг отступили, ошарашенные громким звуком. Огляделись, никого не увидели, и снова вцепились в немца. Только на этот раз куда злее.             Он сопротивлялся, упирался, выкручивался и не переставал пытаться освободиться. Но страх, усталость и угасающая надежда ослабляли попытки с каждым проигранным рывком.             Как вдруг: - Ei, blyat, muzhiki! Vy chto delaete? (Эй, блять, мужики! Вы что делаете?)             Стефан узнал голос, и новые силы тут же вырвали его из цепких лап. Сорвался с места и побежал. Парень, запыхавшийся и обеспокоенный, поймал его за плечи и тут же спрятал за своей спиной. Глянул через плечо и выдохнул: - Stoi tut. Tebe dratsya nelzya, a vot mne mozhno (Стой тут. Тебе драться нельзя, а вот мне можно).             Тот понял смысл сказанного по тому, как решительно парень начал закатывать рукава. Двое примирительно приподняли ладони, а вот первый не собирался отступать. - Slavka, ne meshai, a! Tebe frits dorozhe tovarishchei? Ei! (Славка, не мешай, а! Тебе фриц дороже товарищей? Эй!) – мужик начал подходить. - Mne друг dorozhe pyanits (Мне друг дороже пьяниц), – ответил парень.             Стефан узнал слово. И перестал бояться. - Sdelaesh eshche shag, poluchish po morde (Сделаешь ещё шаг, получишь по морде), – предупредил Слава, не спуская глаз с противника.             Но предупреждение было проигнорировано, и пьяная голова выдала: - Durak ty, Slavka. Esli drat nemtsev, tak vo vse shcheli! (Дурак ты, Славка. Если драть немцев, так во все щели!)             Видеть гнев спокойного и терпеливого было даже страшнее, чем быть пойманным и «обысканным». Вот только этот страх имел другой оттенок. С ним смешалось восхищение.             Драка продлилась недолго. Когда противник свалился на землю, парень зыркнул на оставшихся двоих. Он уже был готов, что они навалятся на него разом и попробуют наказать за избиение друга, и был бы даже рад этому – гнев от услышанного требовал выхода. Но те двое только снова подняли руки, неловко посмеялись над поверженным, мол, тебе же говорили, подняли его и пошли восвояси.             Стефан тихо смотрел на Славу. Видел его гневный огонь и хотел прикоснуться. Но парень развернулся и сам взял его за руку. Обидчики ушли, пора возвращаться. Немец только и успел прихватить брошенное ведро, настолько быстро его повели. Русский просто не замечал своей силы. - Стой… – Стефан не успевал и спотыкался, а парень всё тянул и тянул его за собой. – Слава?... Слава!             Выдернул руку, парень удивленно обернулся. Увидел его, чуть запыхавшегося и болезненно потирающего руку, и опустил голову. Сожаление смешалось с ещё горящей злобой, но теперь она была обращена на него самого. Парень с тяжелым вздохом опустился на корточки и закрыл лицо руками. Слишком много переживаний для сердца, которое всегда было сильным и спокойным, и оттого казалось, будто оно стало слабым и беспомощным. Но рядом со Стефаном было не страшно обнажить его. - Спасибо, – неловко сказал немец.             Он смотрел сверху вниз на темную макушку убивающегося парня и почувствовал внутри тепло. Осторожно присел рядом. Тот все ещё не смотрел на него. Тогда ладонь невесомо погладила волосы, будто утешая. - Спасибо… – тихо-тихо повторил Стефан, но на этот раз в его голосе была слышна необычная мягкость.             Слава поднял глаза, не веря. Но уши не подвели его. Просто предательски покраснели. Стефан был совсем близко, и пальцы стиснули колени. Лишь бы не сорваться…             Ясно-голубые глаза улыбались, глядя в удивленные карие. Славка застыл, чувствуя сладкое онемение души, а Стефан не замечал, как продолжал гладить его по голове.             Но мгновение мягкого забвения закончилось. Немец вдруг понял, насколько наглыми были его действия. Легкие резко втянули воздух, а ноги быстро выпрямились. Схватил злополучное ведро и направился к дому. Спешно, без оглядки, слыша гул собственного сердца.             Слава смотрел ему вслед. Светлый флёр очарования начал таять, прожигаясь мыслями о случившемся. Осознание, кто они друг другу, сжало пальцы в кулак. Стефан – немец и пленный, у которого не было прав и свободы. С ним могли сделать что угодно и кто угодно, и абсолютно безнаказанно. Он был до сих пор жив только потому, что у командира отряда были дела поважнее «больничного щеночка». В любой момент произошедшее могло повториться, и кто знает, сможет ли Слава оказаться рядом, чтобы помочь.             Сердце отяжелело от темного желания защитить и остаться рядом. Чтобы больше ничьи руки не касались хрупкого тела.             Зубы глухо заскрипели…