Часть 4. Глава 7
6 февраля 2026 г., 16:00
- …Слава всегда мне помогал. Я тогда не осознавал до конца, почему. Не подозревал, какие чувства могли в нем возникнуть. И это было опасно…
***
Дни становились все теплее, лето вступало в свои права. Речка под холмом была полна воды и юрких мальков. Насекомые снова жужжали в траве, и лошади фыркали от их назойливости. Люди жили и подставляли руки долгожданному теплу, ранним рассветам и розовым вечерам. Жили, несмотря на то что уже скоро начнется третий год войны. Стефан чистил картошку на крыльце, пытаясь успеть до того, как проснется баба Лена. Утром вернулся отряд с тремя тяжелоранеными, и старушка сильно устала. Он как мог помогал ей с операцией и перевязками, но пожилое сердце потихоньку сдавалось под гнетом навалившихся тягот. Стефан усиленно работал и про себя молился, даже не замечая этого. Давно заброшенная вера снова теплилась крошечными искорками. Гордость отступила перед волнением за доброго человека. «Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum…» - Эй! Shchenochek! (Щеночек!) Стефан поднял голову. Обычно на «Эй» звали его, и действительно, не ошибся. В нескольких метрах от него стояли парни, в них он узнал недавно вернувшихся с отрядом. На плечах висели полотенца, а в руках были дрова и топор. Он сразу понял – в баню идут. Вот только он им зачем? - Камм зу мир! («Иди ко мне!» на нем.) – махали ему рукой. Тут он заметил среди них Славку. Тот был явно не рад тому, что товарищи пристали к немцу. - Davai, Slavka, pozovi svoego shchenochka, k tebe-to on poidet (Давай, Славка, позови своего щеночка, к тебе-то он пойдет), – засмеялись товарищи. Парень тяжело вздохнул и посмотрел на Стефана. Мотнул головой, подзывая. Мужчина тоже тяжко вздохнул – не хотел отвлекаться от работы, – но поднялся и пошел к компании. Парни одобрительно загудели, явно что-то поняв, и направились вниз к речке. Стефан шел позади. Слава порой оборачивался, ловил его взгляд и снова шел вперед. Немец наделся, что никому не будет дела до его еле заметной улыбки. На галечном берегу стояла палатка, из нее торчала труба буржуйки, рядом расположились поленница и веревочка для одежды. Баня. Парни побежали к пирсу, сбрасывая по пути одежду и дрова. Их радостный крик и громкие всплески воды эхом отразились среди деревьев. «Какие шумные», – подумал Стефан, глядя на русских. Слава на их фоне был более сдержанным. Он подобрал брошенный на камни топор и пошел к поленнице. Стефан – за ним. - Что я делать? – неловко спросил он. Парень задумчиво огляделся. Ему не хотелось втягивать немца во всю эту суету, но раз так вышло, то надо дать ему какое-нибудь занятие. - Ladno, davai ty rubi. A ya k pechke poidu (Ладно, давай ты руби. А я к печке пойду), – и протянул топор. Стефан кивнул, без труда поняв, чего от него хотят. Пока он раскалывал поленья, из печки пошел дым, а парни вышли из речки – вспомнили, что надо помогать. Бегая от палатки до пирса и с пирса до палатки, они резво натаскали воды, собрали разбросанные вещи и притащили из леса березовые ветки. Все это время Стефан старался просто делать порученную ему работу и не замечать насмешливых хитрых прищуров, которые на него кидали парни. Ему просто надо было поскорее закончить и вернуться в лазарет. Из палатки стал доноситься смех и шуршащие удары веником. Немец не мог понять такой обычай русских, но ему было и не обязательно – поленья уже заканчивались, скоро он уйдет… - Эй, ты! Стефан, устало дыша, выпрямился и взглянул на русского. Пришел за дровами? Так вот, пожалуйста. Он даже отошел от поленницы, чтобы освободить места, но вдруг схватившая его рука показала, что парню нужны были явно не дрова. Перед удивленными глазами возник случай в лесу. Стефан тут же одернул руку и стал отходить, но парниша только развеселился. Прыгнул к нему, а немец в сторону и бежать. На него тут же открылась охота – сидящие на пирсе и в воде русские, словно волки, бросились за ним. Со смехом, со свистом, гоня его по берегу. Шум галек настиг его слишком быстро, волки настигли овечку, схватили за руки за ноги и потащили. Сердце было готово выпрыгнуть из горла, а любые попытки сопротивления были тщетны. Вдруг Стефан понял – его тащат в баню. Полы палатки раздвинулись с заливистым смехом, и добычу поставили на теплые гальки среди жарко натопленной бани. И сквозь голоса и веселье полуголых парней грянул голос: - Patsany, vy sovsem okhreneli? (Пацаны, вы совсем охренели?) Славка, вытирая глаза от мыла, в шоке уставился на шумную компанию, в которой разглядел своего немца. - Nu chto, brattsy, pomoem fritsa? (Ну что, братцы, помоем фрица?) – засмеялся один. С остолбеневшего парня тут же стянули рубашку, и ведро воды окатило его с ног до головы. Дыхание перехватило от неожиданности и шока, а русские засмеялись. Все, кроме одного. - A-nu poshli von otsyuda! (А-ну пошли вон отсюда!) – рявкнул Славка и погнал шутников. Одному прилетело полотенцем по спине, другому по ляжкам, и остальные уже со злорадным смехом вылетели наружу. - Vot pridurki (Вот придурки), – выдохнул он и обернулся на Стефана. Тот пытался сделать вид, что по лицу текут не слезы, а вода с мокрых волос. Но получалось плохо. Парень заметил розовый нос и уголки глаз, и в груди все сдавило болью. - Net, podozhdi, prosti, prosti… (Нет, подожди, прости, прости) Он потянулся, чтобы хоть как-то утешить, но тот оттолкнул его и прикрыл глаза рукой. Все-таки в нем горела не только обида, но и стыд. Когда до Славки дошло, он выругался сквозь зубы. Вся одежда-то снаружи висит на веревочке. И что делать? Выпускать его к парням, одуревшим от веселья? Точно нет. Значит… Может, действительно, помыть? - Ei, Slavka! (Эй, Славка!) – донеслось с речки. – Ty postaratelnee s mochalkoi! (Ты постарательнее с мочалкой!) - Otdrai ego horoshenko! (Отдрай его хорошенько!) Кулаки сердито сжались, а в голове пронеслось: «Задам же я им…» Но сейчас была проблема посерьезнее. Стефан, наконец взяв себя в руки, развернулся и решительно направился к выходу – пусть над ним опять будут смеяться, но больше здесь находиться он не может. Слава еле успел поймать его за локоть. Притянул и прижал к себе. «Нет, только не ты!» – сердце похолодело от испуга. - Stoi, ty tak zaboleesh (Стой, ты так заболеешь), – негромко сказал Слава. Стефан не понял. Но прикосновение к теплой коже вызвало волну мурашек. И не у него одного. Сдерживаясь, чтобы снова не причинить немцу боль, Слава начал обтирать его полотенцем. Тщательные заботливые прикосновения успокоили. Стефан медленно выдохнул – его страшная догадка не исполнилась. Этот русский, как всегда, был лучше, чем он думал. Он покорно принимал его помощь, осторожно положив ладонь на руку, которая мягко удерживала его от ненужного побега. Полотенце прошлось по волосам, спине, животу, оставляя после себя сухость и теплоту. Стефан настолько расслабился в жарко прогретой палатке, что не заметил, как полотенце остановилось. Слава смотрел на его спину. Чуть загорелая, покрасневшая от трения кожа. Россыпь мелких родинок. Изгибы лопаток, выступающие кости позвоночника, переходящие в шею. Такую изящную и открытую. В ушах зашумело. В глазах помутнело. Он наклонился, и губы коснулись теплой кожи. Стефан вздрогнул, очнувшись. Ему показалось? Обернулся и наткнулся на затуманенные карие глаза, которые были слишком близко. Сердце пропустило удар. Пальцы похолодели. - С… Сл… – горло сдавила судорога. Рука, до этого мягкая и заботливая, вдруг прижала его спину к животу, надавила и не позволила двинуться. Все тело выгнулось от напряжения, а дыхание застряло в груди. Губы снова коснулись шеи, но на этот раз их тепло было словно жар клейма. - Н-н… нет… Чужие руки прошлись по животу, опустились на бедра и болезненно сжали. Разряд страха прошелся прямо в мозг, и Стефан вырвался из оцепенения. - Слава! – имя прозвучало щелчком плети. Парень моргнул, в темные зрачки вернулся свет, и они тут же увидели гневные слезы ярких глаз. Осознание было оглушающим. Руки ослабли, и немец тут же вырвался. Пулей вылетел из палатки, и на глазах у ошеломленных парней пробежал по пирсу и прыгнул в воду. Брызги разлетелись на взорвавшуюся публику. - Vo daet! (Во дает!) - Ei, tvoya krasavitsa utopilas, aha-ha! (Эй, твоя красавица утопилась, аха-ха!) - Krepche derzhat nado, zhenikh! (Крепче держать надо, жених!) Стефан слышал их гул из-под толщи воды. Река окружила его прохладными объятиями и понесла вдаль. Он и не думал покидать её. Мыслей не было. Только застывшие горькие слезы. Когда весельчаки заметили, что немец долго не всплывает, он вынырнул в нескольких метрах от них. Всё-таки закончившийся в легких воздух не позволил навечно остаться в тишине стихии. К счастью, никто из парней не стал за ним плыть, чтобы вернуть. Махнули рукой – не сбежал со своими, не сбежит и сейчас. Стефан плыл вниз по течению, пока силы не начали заканчиваться и палатка не скрылась из виду. Выбрался на берег и свалился в траву. Кожу покалывало и царапало, но зато не обжигало. Дыхание, уставшее и тяжелое, сбилось и всхлипнуло. Рука накрыла глаза, и слезы наконец взяли свое. Почему именно он? Больно. Схватили, затащили, облили. Зачем? Обидно. Плохо. Одиноко. И до дрожи холодно. Но он не собирался подниматься с земли. Просто вытряхивал из души весь накопившийся сор, вымывал горькими слезами, а что будет дальше – неважно. Хотелось просто забыться. Но времени, чтобы совсем впасть в небытие, ему не дали. Недалеко прозвучал голос: - Stefan! (Стефан!) Громкий, знакомый, испуганный. Внутри что-то кольнуло и своей сладостью только разозлило. Немец уверенно поднялся. Отряхнулся. Выжал штанины и вылил воду из ботинок. С рубашкой таких хлопот не возникло – её же не было. Раздраженно и досадливо цыкнув языком, мужчина пошёл на холм. Хватит с него этих шуток, ему ещё картошку дочистить… Но голос грянул ближе. - Stefan, stoi! (Стефан, стой!) Слава заметил его, а немец – проигнорировал. Продолжил идти вперед, сердито хлюпая ботинками. Парень не сдавался, продолжил бежать за ним и звать по имени. Но тот и ухом не повел. - Da stoi zhe tebe govoryat… (Да стой же тебе говорят…) – наконец он настиг его и схватил за руку. В ярких глазах вспыхнула ярость. Стефан вырвал руку и грубо оттолкнул парня. Потом ещё и ещё, пользуясь его ошарашенностью. - Отвали! – кричал он по-немецки. – Думаешь, я тебе игрушка?! Да, я тут раб и предатель, и любой может взять меня в любой момент! Но ты! Ты почему такой же?! Я надеялся! Я тебе доверял! Я… Я!... Я думал, я тебе друг. А ты… Почему ты просто не отпустил меня? – голос сорвался, горькие слезы потекли с новой силой. – Ты стал для меня особенным, но поступаешь со мной так же, как и все. Почему? Я… Он отстранился. Руки легли на места, которых касались губы, и стали стирать невидимые отметины. Ногти оставляли тонкие красные полосы, а слезы не унимались. Слава, оглушенный и потрясенный, не понимал, о чем немец говорил, но эти лихорадочные попытки избавиться от следов его поцелуев, пробили ему сердце насквозь. Виной и сожалением. - Prosti… Prosti menya (Прости… Прости меня), – голос задрожал. – Stefan… Proshu… (Стефан… Прошу…) Но он не хотел его слышать. Сквозь слезы увидел в его руках свою рубашку, быстро подошел и выхватил её. На ходу надел и направился к лагерю, бросая Славу в одиночестве. К черту всё. Никто не заметил его отсутствия, но заметившие его возвращение негромко усмехнулись – опять над немцем подшутили. Стефан не обращал на них внимание. Снова сел на крыльцо и снова стал чистить картошку. Быстро, рвано, сердито. Будто она была в чем-то виновата. «Придурки, – горечь и обида стали злобой, – чтоб им пусто было. Нашли, над кем поиздеваться можно. Ну ничего, ничего, и не такое терпеть приходилось. Я-то справлюсь, а вот их судьба накажет. Не сегодня так завтра окажутся у старушки в лазарете, посмотрим потом, у кого шутки смешнее… Проклятье…» – внутри стало от самого себя противно, но это чувство, смешавшись с праведным гневом, стало какой-то гремучей раздражающей смесью. Бросил нож, уронил лицо в ладони. Выдохнул. В голове все еще крутились ругательства, но уже как-то грустно. Вдох, выдох. Посидел немного, успокоился. На душе все еще было обидное и поганое послевкусие, но хотя бы руки перестали дрожать. Тут рядом остановились тихие шаги. Стефан поднял голову и увидел Славку, стоящего с виновато потупленными глазами. «Ну и что ты встал? Извиняешься? Да мне все равно», – подумал и бросил почищенную картошину в ведро с водой. Парень постоял перед крыльцом, потом осторожно зашел в дом. Тихо так, будто прошел мимо сердитой кошки, которая в любой момент могла ударить лапой. Через пару минут вернулся с найденным ножом, сел с другой стороны лестницы и начал помогать. Сидели, чистили, молчали. Стефан не чувствовал неловкости – с чего бы? Это пусть Славке неловко будет после его смелости. Ишь. Тут к ним вышла баба Лена. Осторожно перебирая отяжелевшими ногами, она вздохнула: - Oh, sovsem uzhe razvalilas staraya klyacha. A vse dumayu, chto mne eshche shestnadtsat (Ох, совсем уже развалилась старая кляча. А всё думаю, что мне еще шестнадцать), – и тихонько засмеялась. Мальчики, заботливо придерживая её за руки, помогли присесть на скамейку, и она благодарно улыбнулась. - Oi, kasatiki, a chto zh vy mokrye vse? (Ой, касатики, а что ж вы мокрые все?) – она вдруг заметила их потрепанные шевелюры. Ей не ответили. Опустили головы, показывая бурную деятельность, но старушка оглядела их внимательным прищуром и все поняла. - Eh, molodezh (Эх, молодежь), – с теплом вздохнула она.
