Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Внутри Гермионы Грейнджер всё резко оборвалось. Страх, адреналин, боль — всё это с глухим ударом столкнулось с ошеломляющим неверием от увиденного: милая Ханна убила Симуса. Гермиона видела доказательства, даже пытаясь убедить себя, что Симус погиб от чего-то — или кого-то — другого.       Ханна подняла глаза, и их взгляды встретились. Кожа Гермионы стала неприятно липкой, желудок скрутило узлом.       И вдруг Ханна засмеялась.       — Он визжал как девчонка, правда?       Это даже не звучало как она; голос Ханны был слишком высоким, слишком быстрым. Будто кто-то пропустил её слова через фильтр и ускорил их.       — Жаль, что он кричал. Жаль, что так сопротивлялся. Я не хотела этого делать.       Ханна прижала окровавленные кулаки к вискам и закачалась вперёд-назад.       — Но комната заставила меня. Она заставила, Гермиона.       Толстые слёзы скатывались по её щекам и падали на грудь Симуса.       Тошнота накатила тяжёлой волной.       Что здесь произошло, что эта реальность вообще возможна? Ханна никогда не была жестокой. Она всегда была добра к Гермионе — в худшие дни вежлива, в лучшие — ласкова. И даже если бы она вдруг стала агрессивной… Симус был другом всем. Настоящий гриффиндорец.       Голос Гермионы наконец вернулся.       — Что значит «комната заставила тебя», Ханна?       Слова вышли сдавленными, словно лист бумаги, по которому проехались. Ей нужно было — отчаянно нужно — успокоиться, чтобы оценить происходящее. Она до сих пор не понимала, с каким видом магии они здесь столкнулись.       Она попыталась запереть панику и растерянность окклюменцией, но была слишком взвинчена, чтобы надёжно зарыть их в саду своего разума. Руки продолжали сильно дрожать; Гермиона вцепилась в полы мантии, пытаясь остановить это.       Ханна смотрела на Симуса.       — Слова там написаны, Гермиона. Чтобы объяснить, почему я это сделала.       Её голос звучал отстранённо. Пусто. Она больше не смеялась.       — Просто обернись.       Медленно, осторожно Гермиона повернулась к двери.       Только двери больше не было. На её месте — пустая стена бледно-голубого, цвета яйца малиновки. Обрамление — розовое, цвета Амбридж. А поперёк всей стены крупными, пугающими буквами было написано:

      Только один сможет уйти. Удачи.

      За спиной Гермиона услышала, как Ханна разрыдалась.       — Мы всё перепробовали, Гермиона! Но у нас нет палочек, и ничего не происходило, что бы мы ни делали. Клянусь, мы пытались. И мне так жаль. Прости… прошли дни, мы оба были так уставшими… такими голодными…       — Ханна, ты убила Симуса?       Гермиона смотрела на них обоих. На бледность их кожи, впалые щёки, засаленные волосы. На форму Хогвартса. Один — в красном, другая — в жёлтом.       На Симуса — мёртвого не от проклятия и не от заклинания, а от самого маггловского способа: перерезанное горло. Гермиона заметила нож у левого колена Ханны — лезвие до самой рукояти было залито красным.       Рыдания Ханны били по ней, как удары. Гермиона едва держалась на ногах. Она пыталась отодвинуть горе, шок и боль достаточно далеко, чтобы понять происходящее, но разум превратился в спутанный клубок ниток. Каждая эмоция, каждое подавленное чувство, которые она пыталась спрятать, всплывали на поверхность — словно дождь смывал землю с того, что она так тщательно закопала.       Гермионе нужно было сделать шаг назад. Подумать. Понять.       Руки у неё дрожали так сильно, что ткань мантии шуршала в её сжатых пальцах.       — Ханна, мне нужно, чтобы ты...       — Это ты заставила дверь исчезнуть, Гермиона! — Ханна рыдала так, что слова едва можно было разобрать. — Ты заставишь меня сделать это снова.       Гермиона побледнела; желудок скрутило так туго, что, казалось, его сейчас разорвёт.       — Ханна...       На трясущихся, как ходули, ногах Ханна поднялась. Её заплаканные глаза были прикованы к Гермионе. Левая рука побелела от того, как крепко она сжимала нож.       — Я не… не хочу…       — Тогда не делай этого! Мы можем разобраться, Ханна, просто положи нож, и мы всё решим вместе.       Гермиона медленно отступила на шаг, подняв руки перед собой. Ханна была как бешеный, загнанный зверь — укусит, стоит лишь двинуться слишком резко. Гермиона пыталась оценить, что можно использовать в свою пользу.       Комната была маленькой: в одном углу — детская кровать, в другом — шкаф. Дверцы шкафа были распахнуты; внутри виднелись сапоги, пальто и аккуратно сложенные брюки.       Ханна шагнула ближе, вынуждая её сосредоточиться на оружии, а не на обстановке.       Всё происходило слишком быстро — даже для её мозгов, быстрых, как снитч. Мысли всё ещё были затуманены пробуждением, а череп пульсировал так, будто осколки кости вонзались прямо в мозг. Кружилась голова — и от бега, и от голода.       Когда она ела в последний раз?       Теперь перед ней были двое однокурсников: один мёртв, другая — готова её убить. У неё даже не было времени почувствовать облегчение от знакомых лиц в этом странном месте.       — Гермиона, поверь, мне так жаль...       Спина Гермионы упёрлась в стену — там, где должна была быть дверь.       — Пожалуйста...       Ханна рванулась вперёд, и из её горла вырвался безумный, звериный визг.       Гермиона метнулась к противоположной стороне комнаты.       Не успев осознать, что делает, она схватила высокий голенище сапога из драконьей кожи и вслепую размахнулась назад.       Каблук и носок тяжёлого, дорогого сапога были утяжелены; удар по щеке Ханны заставил ту выронить нож. Гермиона старалась не думать об этом. Ханна вскрикнула от боли, пошатнувшись назад.       Не давая себе замешкаться, Гермиона бросилась к оружию, игнорируя липкую кровь, впившуюся в пальцы. Она схватила нож обеими руками и направила его на Ханну.       — Нет! — завизжала Ханна, ныряя вперёд. Она врезалась в живот Гермионы, и обе рухнули на твёрдый пол. Воздух вышибло из лёгких, но одной рукой Гермиона продолжала держать нож. Другой она царапала Ханну, пытаясь оттолкнуть её.       — Ханна, пожалуйста! — крик вырвался отчаянно, умоляя однокурсницу остановиться.       Гермиона уже видела, чем это закончится, если Ханна не отступит.       У них не было палочек, а беспалочковая магия Гермионы была посредственной — её ахиллесова пята. Она всегда полагалась на палочку, как на шестое чувство. Без неё Гермиона чувствовала себя наполовину слепой, наполовину глухой — будто ей отрубили руку по запястье.       Гермиона даже не была уверена, что её магия вообще сработает в этом месте. Если Симус и Ханна провели здесь три дня и дошли до того, что попытались убить друг друга, чтобы вызвать выход…       Ей придётся убить её.       Слёзы защипали глаза — от ярости, от растерянности, отчаяния и боли. Но за болью пылала огненная решимость выжить. Жить.       Она не хотела убивать Ханну, но ещё меньше Гермиона хотела умереть.       Ей нужно было добраться до Рона, до Гарри, до Хогвартса...       Ханна оседлала её, и прежде чем Гермиона успела приготовиться, кулак обрушился ей на лицо.       Боль расцвела в голове, как молоко, влитое в чай, — расползлась повсюду, окрашивая всё вокруг. От неё невозможно было скрыться.       Одной рукой Ханна сжимала её запястье с ножом так сильно, что кости, казалось, вот-вот треснут. Другой — снова и снова била по лицу, пытаясь лишить сознания.       Свободная рука Гермионы отчаянно металась, отражая удары. Она брыкалась, выгибала бёдра, делала всё, чтобы сбросить бывшую однокурсницу. Когда Ханна попала точно в нос, Гермиона поклялась, что услышала хруст. Она закричала — вкус крови наполнил рот спустя секунды.       Её пальцы наконец вцепились в волосы Ханны, и она дёрнула изо всех сил. Лицо пульсировало, будто его избивали сотни раз; зрение плыло. Она знала: диагностическое заклинание показало бы сотрясение, сломанный нос, возможно, вывих правого запястья.       Голова Ханны откинулась назад от рывка, и Гермиона, воспользовавшись инерцией, наконец сбросила её с себя. Не давая себе ни секунды на сомнение, она вонзила нож Ханне в грудь.       На мгновение обе застыли, словно оглушённые.       Гермиона отпустила нож так, будто он обжигал.       Они смотрели друг на друга. Зеркала: широко распахнутые глаза, окровавленные руки, приоткрытые губы.       Ханна двинулась первой.       Из её горла вырвался булькающий всхлип; лицо исказилось — между ужасом и отчаянием. Она потянулась к ножу.       — Ханна, нет...       Но прежде чем Гермиона успела её остановить, та с воем вырвала лезвие из груди и отбросила его в сторону. Кровь хлынула из неё, как из источника.       — Гер-Герми-Гер…       Голос был тонким, дрожащим. Пальцы сжимали ткань мантии, будто можно просто переодеться — и рана исчезнет, тело станет целым.       Когда нож оказался вне досягаемости, а Ханна умирала у неё на глазах, адреналин начал превращаться в шок.       Она заколола её. Это она сделала. Это из-за неё Ханна умирает...       — Гермиона, я не хочу умирать, — всхлипнула Ханна. Кровь была на её зубах. — Я хочу б-быть храброй, но я н-не хочу… умирать…       Подойди к ней, умоляла себя Гермиона. Это ты её убиваешь. Ты хотя бы можешь быть рядом. Встань.       Но тело приросло к полу. Она лишь сжала кулаки и дрожала, наблюдая, как умирает Ханна Аббот. Девушка больше не говорила, хотя её руки всё ещё судорожно хватали воздух у груди, а ступни подёргивались. Почти как во сне.       Гермиона просто смотрела.       Она поняла, что Ханна умерла, в ту же секунду, когда надпись на стене исказилась и сложилась в новое, издевательское слово:

      Поздравляем!

      Увидев его, Гермиона вывернула всё содержимое желудка.       Тонкая желчь разбрызгалась вокруг неё; она продолжала рвать, пока не осталось ничего, кроме сухих спазмов.       Гермиона Грейнджер была убийцей. Не Пожирателей Смерти, не злодеев, не тех, кто, возможно, заслуживал этого. Она убила Ханну Аббот. Ханну, с которой вместе готовилась к СОВ в библиотеке на пятом курсе. Ханну, которой нравился Невилл. Она без колебаний вонзила смерть ей в грудь.       Когда дверь снова материализовалась, Гермиона заплакала. Вонь рвоты и крови давила на неё. Голова гудела так, что было трудно сосредоточиться; грудь сжимало, дышать было почти невозможно.       Ощущение того, как лезвие проходило сквозь кожу и мышцы Ханны, отдавало в костях — зацикленная картина, снова и снова. Гермиона рыдала сильнее.       Она всё ещё плакала, закрывая глаза Симусу и Ханне, укладывая их тела рядом. Икнув, она соединила их руки. Бросила на них последний взгляд, прежде чем подняться — слёзы теперь текли молча.       Кровью она написала на полу, прямо у порога:

      НЕ ВХОДИТЬ.

      Чтобы предотвратить ещё одну смерть. Чтобы спасти жизнь.       Гермиона повернула ручку и шагнула вперёд — свет ослепил её.

***

      Гермиона не оказалась снова в отвратительном коридоре.       Она стояла посреди луга.       Прекрасного луга — с колышущимися цветами, густой изумрудной травой и деревьями вдали. В центре — лишь один бревенчатый домик, небольшой, с одной спальней; из трубы лениво вился дым.       Она не могла осмыслить происходящее.       Дверь исчезла, и всё случившееся казалось жутким, изматывающим кошмаром: пробуждение в коридоре, мёртвый Симус, убийство Ханны.       Было бы легко поверить, что это сон, если бы на её костяшках всё ещё не засохла кровь.       Гермиона шумно втянула воздух. Он пах травой и ностальгией, тяжёлыми летними днями, от которых клонит в ленивую дремоту. Она подняла руку; ветерок всколыхнул полы мантии. Солнечное тепло касалось макушки.       Она выбралась? Свободна? И если да… что дальше?       Ответов по-прежнему не было. Последнее, что она помнила, — Хогвартс. Хагрид, несущий безжизненное тело Гарри через толпу. Ничто прежде не разрывало её так, как вид Гарри, безвольно обмякшего в его руках. Словно Хагрид держал часть её души.       Она любила Гарри как брата. Он был её семьёй — во всём, что имело значение.       Мысль о мёртвом Гарри почти подкосила её.       — О боги, — всхлипнула она, закрыв лицо руками. — Только не Гарри.       Свежие слёзы покатились по щекам.       Плача, Гермиона думала о Роне. О Невилле, Джинни, Джордже — и даже о Луне.       Они все мертвы? И она в каком-то чистилище? Или они выжили, а она одна оказалась по ту сторону завесы? Найдёт ли она их когда-нибудь — только чтобы быть вынужденной убивать их снова и снова, вечно? Ей не казалось, что она заслужила ад в качестве своего вечного пристанища…       Если она жива — это место создал волшебник. Гермиона чувствовала это — правила. Даже просто проходя через коридор, детскую спальню и теперь луг.       Она могла использовать окклюменцию — значит, её магия не была полностью заблокирована. Но палочки у неё не было. Ни у Симуса, ни у Ханны её тоже не было. Комнаты сами по себе были магией — исчезающие двери, растянутые коридоры. И она была переодета — не в том, в чём находилась во время битвы. Значит, её поместили сюда. Намеренно.       Ничего не складывалось.       И больше всего её жгло то, что она не помнила ни секунды после того, как Хагрид вынес Гарри из леса.       Она пыталась пробиться сквозь эту пустоту, но каждый раз перед глазами темнело, а голову сжимало таким давлением, что она едва не падала на колени.       Ей стёрли память?       Гермиона вытерла последние слёзы и медленно направилась к домику, хотя сердце по-прежнему тянулось к Гарри и Рону рядом.       Втроём они могли невозможное.       И прямо перед тем, как она коснулась двери, та распахнулась.       Не сама по себе — её открыл волшебник, стоявший по ту сторону.       — Ну конечно, это ты, Грейнджер.