Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Малфой достиг пика раньше Гермионы.       Они целовались, переплетённые друг с другом, когда он внезапно отпрянул, словно его ударили. Всё его тело напряглось, и когда Гермиона снова потянулась к нему, он резко отодвинулся.       Она нахмурилась.       — Драко? — Гермиона надула губы. — Что случилось?       Он отстранился ещё дальше.       — Грейнджер. — Его голос изменился. Почти дрожал. Ей это не понравилось. Ей вообще не понравилось, что он снова назвал её так. — Грейнджер, мне нужно знать, ты взяла зелье, которое нейтрализует Амортенцию, когда мы уходили из кабинета в Хогвартсе?       Почему он это спрашивает?       — Я… я не знаю.       — Подумай, Грейнджер!       — Драко, скажи, что происходит—       — Не называй меня так. — Его голос будто обмотали колючей проволокой, разрезая ей сердце.       Слёзы выступили на глазах.       — Я сделала что-то не так?       Тишина стала густой, почти влажной.       А потом, тихо, он сказал:       — Грейнджер, тебе нет до меня дела. И мне нет до тебя. Нас отравили Амортенцией. Это не ты.       Что-то шевельнулось в глубине её сознания. Похоже на её собственный голос, говорящий, что он прав. Гермиона проигнорировала его.       — Но мне есть до тебя дело. — Она потянулась к нему в темноте, и голос в голове стал громче, когда он оттолкнул её руки. — Ты мой Драко, а я твоя. Мы принадлежим друг другу!       — Нет. Мы не принадлежим друг другу. Я не твой. — Он не сказал, что она не его. Она уцепилась за это. — Мы заперты в Закулисье, нас сюда поместил Волдеморт. Ты очнёшься в любой момент и поймёшь, что я прав.       Медленно, будто оттаивая, её разум возвращался. Амортенция уходила из её крови, оставляя после себя последствия её поступков. Холодный воздух вновь впился в кожу, когда жар внутри неё угас.       Всё стало предельно ясно. Его губы, скользящие по её бедру. Её ногти, впивающиеся в его спину. Ощущение его внутри...       Малфой осторожно накрыл её плечи мантией. Она вслепую отмахнулась, пока не наткнулась на кожу.       — Не трогай меня, — прошипела она. — Я… оно проходит.       Малфой ничего не сказал, пока Гермиона делала несколько глубоких вдохов. Она плотнее закуталась в мантии.       Она не знала, что чувствовать.       Смущение? Стыд?       Одно она знала точно — она чувствовала себя ужасно, бесконечно глупо, позволив голоду завладеть собой. Этого бы не случилось, если бы она внимательнее всё проверила, сильнее сопротивлялась...       — Кажется, меня сейчас вырвет. — Гермиона вдавила основания ладоней в глаза, пытаясь подавить тошноту.       Самое худшее — то, что делало её по-настоящему больной, — это то, насколько хорошо всё ощущалось.       Это было лучше, чем она когда-либо представляла. То, как он брал её — с одержимостью, сравнимой с одержимостью оборотня, и в то же время шептал слова сладкие, как тягучая карамель. Его прикосновения были уверенными и мягкими, с полной убежденностью, что он лучше неё знает, что ей нужно.       Даже мысль об этом заставила её пальцы на ногах покалывать.       Или это просто холодный воздух?       В любом случае, Гермиона понимала, что у неё больше нет выбора — придётся столкнуться с сокровенной правдой, с которой она боролась с того самого дня.       Она больше не могла бороться одновременно с холодом, голодом и удушающей близостью Малфоя после того, что произошло. Она не позволит комнате снова сделать из них посмешище.       Гермиона встала.       — Хотите мою правду? — Она надеялась, что сам Волдеморт её слышит. — Забирайте! Я рада, что родители забыли меня — чтобы им никогда не пришлось узнать, что магический мир сделал с их дочерью!