Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      У Гермионы и Малфоя были и хорошие дни, и плохие.       Он легко вписался в её рутину. Теперь она готовила на двоих, потому что у Малфоя на кухне не было ни малейшего таланта. Он умудрялся только всё поджигать, а потом ругаться из-за этого. Но Гермиона не возражала. Ей нравилось работать руками, палочкой, магией. Комната с удовольствием предоставляла ей ингредиенты и специи. Это занимало её разум. После еды они перелопачивали каждый доступный текст.       У Малфоя появилась теория, что Закулисье похоже на лабиринт последнего Турнира Трёх Волшебников — магия, реагирующая на личность ведьмы или волшебника и подстраивающаяся под неё. Но Гермиона возразила: комнаты были слишком «живыми» и казались бесконечными, тогда как лабиринт имел границы. Они оба согласились, что, возможно, это магия того же рода, что создала Выручай-комнату — или нечто промежуточное.       Гермиона поднимала палочку и произносила те же слова, что кричал Яксли...       — VITA SOMNIUM BREVE!       Во всех возможных вариациях, пока Малфой или собственное истощение не заставляли её остановиться.       Ничего не происходило.       Она не ощущала ни вспышки магии, ни намёка на то, что комнаты уносят её прочь. Гермиона знала, что фраза обладает силой, что в ней есть смысл — и комната его скрывает. Комната даже изменила её собственную память: она не могла вспомнить, что означают эти латинские слова. Малфой тоже не знал, хотя изучал латынь ещё до Хогвартса. На следующий день все тексты по латыни таинственно исчезли. Они оба яростно прокляли комнату, а та в ответ «извинилась», материализовав ещё огневиски и новые книги по исцелению.       Гермиона была благодарна хотя бы за то, что комната позволяла им варить зелья.       Они тренировались в дуэлях — он отрабатывал беспалочковую магию, она — работу ног и движение палочки. Когда она ранила его (иногда намеренно), использовала это как проверку своих навыков в исцелении и зельеварении. Её задевало, когда Малфой знал о зельях и проклятиях больше, чем она.       Несмотря на редкие островки странного покоя, они ссорились. Постоянно. Из-за всего. Это была не просто поддразнивающая болтовня и не обычное соперничество отличников (хотя и этого хватало). Когда Малфой и Гермиона ссорились — это была война.       Каждый день Гермиона обновляла Империо. Она едва могла игнорировать, как узел вины в животе с каждым днём становился туже — и росло количество магии, требуемой для заклятия. Иногда Малфой отпускал по этому поводу грязную шутку. Иногда молчал. А в другие дни — плохие дни — проклинал сам факт её существования, пока не синел от ярости. В такие моменты она не стеснялась отвечать ему тем же. Это даже помогало вспомнить, на каких позициях они стоят.       Потому что временами казалось почти так, будто они друзья.       Гермиона хотела ненавидеть себя за это, но не могла игнорировать тягу к искренней доброте к нему. Не фальшивой, ради выгоды, а настоящей. В те ночи, когда он держал её во время приступов ужаса, когда убирал прядь волос ей за ухо, пока она читала, это почти напоминало школу — Старосты, сумевшие преодолеть разногласия и стать чем-то большим, чем просто осведомлёнными друг о друге. Иногда он смотрел на неё как на друга.       Она больше не была добра, чтобы манипулировать им; он стал звездой, вокруг которой она не могла не вращаться — даже если это обжигало её. Даже если уже обожгло.       Но в плохие дни Малфой не мог сдержаться. Он становился по-настоящему жестоким — загнанной в угол собакой, уставшей от руки, что держит цепь. И теперь она больше не могла игнорировать его, как раньше. Не после того, что он сделал с ней в тот день у бассейна.       (Часами они кричали друг на друга примерно так:       — Я убью тебя, Грейнджер, клянусь Салазаром Слизерином, я увижу, как жизнь погаснет в твоих ебаных глазах!       — Следи за языком, когда говоришь со мной, Малфой! Или ты забыл, кто держит твой поводок? Думаешь, тебе сейчас плохо? Я могу сделать это в разы хуже!       — Как я могу забыть, когда ты напоминаешь мне об этом каждый чёртов день?       — Ты думаешь, я хочу это делать?       — Думаю, тебе это чертовски нравится.       — Единственная причина, по которой я это делаю, — ты пытался меня убить, Малфой! Как будто ты забыл, что оставил меня умирать!       — О, не принимай это так близко к сердцу, Грейнджер!)       Гермиона поняла это намного позже: он никогда не использовал против неё то, что произошло в тёмной комнате. Ни разу. И после каждой ссоры, задыхаясь и зализывая раны в разных углах комнаты, она пыталась помнить: каким бы мерзким он ни был, он всё равно сдерживается.       Большую часть времени, если они не искали способ выбраться, каждый жил своей отдельной жизнью.       Гермиона надевала наушники и слушала кассету, которую дала ей комната, — музыку для фона, чтобы читать ради удовольствия или вязать, когда просила пряжу и инструменты. Она могла часами стоять под душем или лежать в ванне — просто потому что могла, потому что так долго не имела такой возможности. Она составляла списки простых задач, чтобы испытывать короткий, чёткий прилив удовлетворения, вычёркивая их одну за другой.       Малфой напивался до пьяного забытья или курил, пока всё пространство не пропитывалось сладким запахом табака. Он пересчитывал книги на полках, кирпичи в камине, царапины на полу. Вёл записи в дневнике. Играл с зельями, когда думал, что Гермиона наконец уснула. Она никогда не пыталась его остановить — особенно учитывая, что его Зелье сна без сновидений всегда получалось лучше её собственного.       Гермиона старалась не замечать чёрную дыру, растущую в груди. В голове. Несмотря на юмор Малфоя, несмотря на комфорт этого места, её преследовало то, во что она превращалась.       Она думала, что готова стать чудовищем. Зверем.       Но не была уверена, что сможет заплатить цену — разорвать собственную человечность на части. Не тогда, когда это означало переписывать свои сны каждую ночь.       Поэтому она ныряла в работу, загружала разум, потому что иначе пришлось бы смотреть этому в лицо.       Она никогда не принимала это место как должное. Ни еду, ни кассету, ни кровать, ни душ, ни даже компанию.       Если это и была позолоченная тюрьма, то всё же лучше холодной и голодной, что ждала их за этими стенами.

***

      Гермиона скорее почувствовала, чем увидела, как Малфой перекинулся через спинку дивана и приземлился рядом с ней, его бедро плотно прижалось к её бедру.       Ей захотелось сделать музыку громче.       Сегодня она хотела его заглушить.       — Грейнджер. — Её имя прозвучало приглушённо, и она сделала вид, что не услышала.       Она почувствовала, как он выдёргивает наушник из её правого уха, и теперь её имя прозвучало отчётливо:       — Эй, Грейнджер...       — Чего, Малфой? — Она захлопнула книгу и повернулась к этому ублюдку.       Увидев ухмылку на его лице, она едва не приказала ему дать себе пощёчину.       — Я спросил, что ты слушаешь.       — О. — Гермиона не ожидала, что его это заинтересует. Он никогда не спрашивал о её «странной магловской штуке». — Это… магловская песня.       Она и сама не понимала, почему ответила. Следовало бы его проигнорировать.       — Можно послушать? — Он слегка склонил голову.       — Нет, — Гермиона покачала головой. — Я бы предпочла, чтобы ты не испортил ещё одну вещь из магловского мира...       — Да ладно тебе, Грейнджер. Всего один раз. — Он положил ладонь на сердце. — Обещаю быть паинькой и слушать тихо. Клянусь.       Он выглядел таким воодушевлённым, таким светлым, что она, сама не понимая почему, убрала прядь за ухо и пробормотала:       — Ладно. Хорошо. Один раз. Но если ты прошепчешь хоть одно оскорбление, я заставлю тебя вылизывать подошвы моих кроссовок.       — Ну это уже не наказание, разве нет?       Она проигнорировала его полуулыбку и протянула ему правый наушник, придвигаясь ближе, чтобы провод дотянулся. Их колени плотно соприкоснулись, головы склонились рядом. Она чувствовала, как Малфой смотрит на неё, но сама уставилась куда-то вправо от него.

О, я думала о тебе как о целом мире.

Я думала, ничего не может пойти не так.

Но я ошибалась. Я ошибалась.

Если бы ты, если бы ты мог справиться, стараясь не лгать,

всё не было бы таким запутанным...

      Гермиона подняла взгляд и увидела, что он больше не улыбается.

И я бы не чувствовала себя использованной.

Но ты ведь всегда знал.

Я просто хочу быть с тобой...

      Слова.       Она не сразу поняла...

И я зашла слишком глубоко.

Ты знаешь, я схожу по тебе с ума.

Ты обвёл меня вокруг пальца.

Обязательно ли, обязательно ли,

обязательно ли тебе давать этому затянуться?

      — Это была любимая песня моей мамы. Перед тем как я… — Гермиона сглотнула. — Она их обожала. Говорила, их музыку нужно слушать в солнечный день, с опущенными окнами.       — Я бы согласился с твоей матерью.       Гермиона вздрогнула, не веря собственным ушам. Он действительно сделал комплимент — её матери? И магловской группе?       — Я тоже так думаю, — прошептала она. — Я скучаю по ней, Малфой. Очень.       Он не попытался её утешить, когда по её щеке скатилась слеза, когда она подумала о родителях — как они там. Но он оставил ей пространство. И этого оказалось достаточно.       Когда Гермиона вытерла слёзы, он снова заговорил.       — Я скучал по этому. По музыке. Я даже не осознавал, сколько времени прошло с тех пор, как я её слышал.       Гермиона тоже не задумывалась об этом — и почувствовала укол вины за то, что не учла, насколько пустым был его мир без этого спасения.       Она протянула ему наушник, выпавший из его уха. Он взял его, хоть в его выражении и читалась нерешительность.       — Я перемотаю с начала, — тихо сказала она. Кассета щёлкнула и зажужжала, прокручиваясь назад. — Пока ждём, я могу рассказать тебе историю группы. Если хочешь. И про другие группы на плёнке тоже.       Тихая улыбка Малфоя стала для неё достаточным ответом.

***

      Прошло двадцать семь «снов» с тех пор, как Драко Малфой вывалился через её камин.       На двадцать восьмую ночь он сказал Гермионе, что пора уходить.       — Ч-что? — Она едва проснулась, сон всё ещё лип к ней, как злобный упырь. — О чём ты вообще?       — Я понимаю, почему мы так долго оставались здесь. Правда понимаю. Но мы не можем прятаться вечно.       Гермиона отбросила одеяло и поднялась.       — Мы никуда не уходим, — фыркнула она.       Его челюсть напряглась.       — Грейнджер...       — Нет! — отрезала она, мгновенно проснувшись. — Я послушала тебя, когда ты заставил меня уйти из хижины, и это привело лишь к череде ужасных комнат, где я почти умерла. Я никуда не уйду, Малфой. Мы останемся здесь, пока не найдём способ выбраться из Закулисья полностью — или пока нас не спасут.       Малфой двинулся ближе, и Гермиона почувствовала запах алкоголя. Он что, пил всю ночь?       — Ты боишься, Грейнджер?       — Да! — Она вскинула руки. — У меня есть здоровый страх перед тем, что там снаружи. Мы нашли идеальную комнату, и я не собираюсь её терять только потому, что тебе стало скучно.       — Я хочу уйти не потому, что мне скучно, — процедил он. — Я хочу уйти, чтобы выбраться отсюда и вернуться домой.       — А откуда нам знать, что выход вообще существует? — Гермиона почувствовала, как закипает. — Откуда нам знать, что отсюда вообще можно уйти? А если это — лучшее, что у нас когда-либо будет? И мы всё испортим, потому что у тебя «предчувствие»? Мы изучаем это место днями, Малфой, и даже не знаем, где находимся. А комната не даёт нам узнать!       — Это риск, который нужно принять. — Он запустил пальцы в волосы, заметно отросшие с его появления. — Не могу поверить, что ты ведёшь себя как трусиха. Во время войны ты не пряталась.       Гермиона резко выпрямилась.       — Трусиха?       Его ноздри раздулись.       — Трусиха, Грейнджер.       — Я не трусиха. — Она шагнула к нему вплотную, так что ей пришлось задирать голову. — Я сражалась с Гарри и Роном каждый год в Хогвартсе ещё до того, как Волдеморт открыто вернулся. А когда он вернулся, когда умер Дамблдор, я сражалась ещё яростнее. Я отказалась от родителей, чтобы сражаться. Я оберегала Гарри и Рона, и я сражалась сильнее всего, когда Рон нас покинул. — Грудь её тяжело вздымалась, но она загнала слёзы и ярость глубоко внутрь. — Я только и делала, что боролась. Теперь Гарри, вероятно, мёртв, Орден разрушен. Мы проиграли! И я должна проснуться здесь и продолжать бороться, пока сердце не остановится? — Она покачала головой, кудри подпрыгнули вокруг пылающего лица. — Думаю, я заслужила немного покоя.       Малфой молчал, его взгляд скользил по ней, задерживаясь на её раскрасневшихся щеках и вздымающейся груди.       — Ты довольна тем, что сдаёшься? — тихо спросил он.       Она открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил:       — Видишь ли, я думаю, ты счастлива оставаться здесь, Грейнджер, потому что там ты не сможешь быть готовой. У тебя не будет списка задач, не будет душа Мерлин знает сколько времени, не будет регулярной еды. И ты права — мы не знаем, что нас ждёт. Может, ещё больше смертей. Ещё больше убийств. Может, наш собственный конец. — Он схватил её за руку, крепко, но без боли. — Но после всего, от чего ты и Поттер отказались, ты сдашься сейчас? Ты правда не хочешь довести это до конца?       Гермиона не смогла сразу ответить.       Она воевала сама с собой, и Малфой заставлял её признать ту часть себя, которую она упорно игнорировала: своё сердце. Разум твердил, что логично — выживание важно, но важен и комфорт. А здесь она наконец получила и то, и другое. Разум уговаривал остаться — со списками, регулярной едой и книгами. Здесь она могла делать вид, что работает. В этом месте она впервые за годы могла спокойно дышать.       Но сердце болело, требуя идти дальше — ради себя и ради друзей, погибших за это дело. Ради родителей, которые больше никогда не вспомнят свою дочь.       Гермиона почувствовала, как её начинает трясти, когда она посмотрела на Малфоя — его пальцы всё ещё сжимали её руку. Её взгляд скользнул к его губам. Он провёл по ним языком, и в груди у неё разлилось тепло.       Она не хотела говорить, что он прав. И не хотела признавать, что боится: если они уйдут, её палочка может перестать работать, а он больше не будет под её чарами. Она боялась, что тогда он её убьёт.       — Ты думаешь об этом? — его голос понизился, тенью вползая ей в уши. Она старалась игнорировать жар, разливающийся не только в груди, но и ниже.       Он шагнул вперёд, пока её бёдра не упёрлись в матрас. Медленно опустил руки, заключая её в кольцо. Наклонился так, что его губы коснулись кожи между шеей и мочкой уха.       — Я думаю об этом, когда во мне всё накапливается. Когда мне нужна разрядка. Помню, как хорошо было быть внутри тебя. Какая ты была — влажная, тёплая, тесная.       Гермиона судорожно вдохнула; по коже побежали мурашки, пальцы ног поджались.       — Разве тебе не нужна разрядка, Грейнджер? — Его правая рука двигалась медленно, давая ей возможность оттолкнуть его, сказать «нет». Но она не двигалась. Потому что не хотела. Напряжение было острым, живым. — Я могу заставить тебя чувствовать чудесные вещи.       Его рука коснулась ткани её сарафана и скользнула под неё, по коже. Гермиона попыталась сдержать тихий звук в горле, но он всё же вырвался. Почти неслышный — но, конечно, он его услышал.       — Тебе нравится? — Его большой палец описывал круги на внутренней стороне её бедра, поднимаясь выше, оставляя за собой след желания.       Она кивнула. Один раз.       Что плохого может случиться? — подумала она. Они здесь одни. Малфой пьян и находится под её контролем. Если она прикажет молчать, он подчинится. И она помнила, каково это — быть им поглощённой. Это было похоже на поклонение — и ответное поклонение. Страсть, воплощённая в действии.       Тогда не имело значения, что это был её первый раз. Амортенция не дала ей задержаться на чуждой боли, что пульсировала в ней, а темнота скрыла кровь между её бёдер.       Возможно, ей просто нужен выход. Возможно, если он коснётся её, она сможет мыслить ясно. Принять решение из ясности, а не из хаоса.       Она сжала простыни в кулаках, когда его пальцы наконец скользнули к самому центру её желания.