Вечно горящие огни (перезапуск)

      Эфир. Канал «ВЕКТОР-24». Студия «Альфа».       Пространство студии напоминало операционную будущего — стерильное, технологичное и холодное.       В центре — подиум и стол. На невысоком подиуме цвета тёмного графита стоял L-образный стол из матового стекла с интегрированной сенсорной панелью. Перед ведущим располагался тонкий, почти невидимый промтер. Под стеклянной столешницей мерцала голубая LED-подсветка, придававшая всей конструкции вид парящей в воздухе. Стул — эргономичный кокон из чёрного пластика и сетки, без намёка на уют.       Главный экран и фон. За спиной ведущего во всю стену тянулся гигантский LED-экран, разделённый на динамические секции. Прямо сейчас на нём в минималистичном стиле отображались: логотип канала «ВЕКТОР-24», бегущая строка с котировками криптовалют и магических артефактов, и абстрактная фоновая графика — медленно пульсирующие синие и серые волны. Экран мог мгновенно трансформироваться в виртуальную студию, карту города или показывать live-канал с места событий.       Техническая зона. Слева и справа от подиума, в полумраке, стояли роботизированные камеры на рельсах. Их красные глазки-индикаторы тихо следили за движениями. С потолка свисала «паутина» — система рельсов для микрофонов-«журавлей» и подвижных светильников. Все провода были бесследно убраны в специальные каналы в полу.       Освещение. Основной свет подавался сверху и сбоку массивами холодных светодиодных панелей, создающих идеально ровное, бестеневое поле. Дополнительные точечные софиты с цветофильтрами могли мгновенно менять атмосферу с нейтрально-деловой на тревожную красные акценты или траурную приглушённые синие.       Режиссёрская. Через огромное звуконепроницаемое стекло, отделявшее студию от режиссёрской, были видны ряды мониторов, мерцающих разным контентом, и силуэты людей в наушниках. Оттуда, как из командного центра, шло невидимое управление всем этим безупречным механизмом.       Атмосфера. Воздух был прохладным, очищенным системами вентиляции. Царила тишина, нарушаемая лишь почти неслышным гулом оборудования и сдержанными командами в наушники у съёмочной группы за секунды до эфира. Здесь не было места пыли, случайным звукам или человеческому беспорядку. Это был храм отфильтрованной, упакованной и дозированной реальности, готовой к прямому эфиру. В таком месте любое живое, неконтролируемое слово или эмоция выглядели бы как акт вандализма.       В эфирной тишине зажёгся красный глазок камеры.       — В эфире «ВЕКТОР-24». Сегодня с вами я — Александр Верницкий, и это утренние новости, — в камеру повернулся мужчина со сверкающей улыбкой в жёлтых очках.       Его волосы были идеально зафиксированы, полосатый пиджак и зелёный галстук кричали о уверенности.       — Стали известны результаты кастинга на фильм «Вечно горящие огни». Сценарий к которому, напомним, был написан самим Франческо Легрантом — тем самым, который с громким скандалом двадцать лет назад отрёкся от веры и был изгнан из Лунных Ветвей. Кастинг проходил в главном театре Новомогилёвска. Станислав Лядов — на связи с места событий.       Экран за его спиной мгновенно преобразился. Теперь на нём был молодой репортёр с блондинистыми волосами, неловко поправлявший галстук строгого синего костюма. За ним виднелся фасад театра и остатки праздничных украшений после Дня Скрещения.       — Спасибо, Александр. Именно здесь вчера проходил кастинг, — голос Станислава звучал чересчур бодро. — Каждый желающий мог попробовать силы, но в итоговые списки попали лишь лучшие из лучших. Среди них: Донован — актёр, поразивший прессу своим уходом и разрывом контрактов с отцом-магнатом; Эстера — скандальная актриса, недавно обвинённая в употреблении запрещённых веществ; всеми любимый Братислав; и два пока что неизвестных широкой публике молодых актёра из сериала «Молодёжь».       Рядом с лицом ведущего на экране возникли фотографии названных актёров, две из которых были помечены стилизованными вопросительными знаками.       — Спасибо, Станислав, — Верницкий с лёгкой улыбкой поворачивается к камере. — Сам же Франческо Легрант от комментариев, как всегда, отказался. Но наши камеры смогли кое-что запечатлеть.       Экран снова переключается. Теперь это была динамичная, трясущаяся съёмка с телефона или камеры наблюдения. Франческо, сведя брови, яростно пробивается сквозь рой журналистов у выхода из театра. Микрофоны тыкаются в него со всех сторон.       — Чёрт дери, выпустите меня! — его голос, искажённый яростью, режет эфир.       Он хватается то за волшебную палочку в кармане, то за телефон.       — Дайте пройти!       Он грубо, с силой, не соизмеряя её, расталкивает существ, не глядя. Камера начинает дёргаться, оператор бежит за ним.       Франческо, заметив преследование, резко ускоряется, прикрывая лицо ладонью. Съёмка заканчивается у чёрной лады. Легрант разворачивается, и его лицо, искажённое холодной яростью, заполняет кадр. Он направляет на камеру волшебную палочку, на кончике которой сформировался пульсирующий фиолетовый огненный шар.       — Здесь съемка видео запрещена! Камеру — вырубай! — звучит его ледяное предупреждение.       Следом в объектив прилетает огненный шар. Экран взрывается белым светом, затем погружается в черноту, прорезаемую зелёными и фиолетовыми цифровыми помехами. На мгновение картинка проясняется, показав треснувший объектив и удаляющиеся огни машины Франческо. Потом — снова помехи.       В студии воцаряется на секунду тишина, идеально рассчитанная режиссёром.       Александр Верницкий, не меняя выражения лица, лишь слегка приподнимает бровь, глядя в промтер.       — Вам только что показали кадры с места событий. Напоминаем, что нападение на представителей прессы является уголовно наказуемым деянием. В эфире был Франческо Легрант, чьи методы работы, как видим, остаются неизменными. Совет Лунных Ветвей, к которому мы обратились за комментарием, традиционно воздержался от оценок, сославшись на то, что «данная персона более не имеет к общине никакого отношения». Далее в выпуске: котировки крипто-артефактов падают, эксперты связывают это с сезонной миграцией духов-навигаторов…       Эфир катится дальше, ровный и безразличный. А в эльфийских кварталах, те, кто смотрел выпуск, либо с презрением щёлкали выключателем, либо качали головами, видя в этом лишь очередное подтверждение: изгой остался изгоем. Только теперь он стрелял огнём не в иконы, а в камеры. Прогресс.       Франческо ударил по красной кнопке на пульте — экран погас. В пыльном стекле мелькнуло его отражение: бледное лицо, растрёпанные белые волосы. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую паутину усталости.       — Твою ж эльфийскую мать… — голос сорвался на хрип. — Ну ты слышала это?!       Фаина не ответила сразу. Она стояла в дверном проёме, закутанная в бордовый махровый халат, и медленно пила из кружки с надписью «Мои нервы». Раннее утро за окном ещё густое, почти осязаемое, и только старая люстра с самодельным плафоном отбрасывает жёлтые пятна на ковёр с выцветшим ворсом.       — Я не только слышала, — наконец говорит Фаина, глядя на него поверх кружки. — Я ещё и видела, как ты чуть не разнёс камеру. Опять.       — А что, по-твоему, надо было делать? Улыбаться? — Франческо вскакивает с дивана, задевая рукавом лист монстеры на подоконнике.       Растение качается, будто отшатывается.       — Они лезут с одними и теми же вопросами! «Каково быть изгоем?» «Почему вы такой нетерпимый?» Я должен терпеть этот цирк?       Фаина вздохнула. В её взгляде не было упрёка — только усталая ясность, как у врача, который в сотый раз объясняет пациенту, что курение убивает.       — Твоя палочка — не аргумент, Фран. Лучший ответ — это твой фильм. А такие выходки заставляют заказчиков сомневаться.       Он отворачивается, сжимает кулаки, потом резко разжимает.       — Ладно. Постараюсь быть… терпимее. Но если кто-то сунет камеру мне в лицо — не гарантирую.       — Никто и не просит гарантий, — тихо говорит Фаина. — Просили только не ломать оборудование.       Франческо тяжело вздыхает и, чтобы успокоиться, осматривает гостиную. Типичная «хрущёвка» — три на три метра, низкие потолки, будто давят на плечи даже эльфу его роста. Он сидит в рубашке и шортах на старом диване с протёртой обивкой, который видел ещё предыдущих хозяев — а может, и предыдущую эпоху. Возле стены стоит сервант из тёмного дерева, в нём — парадный хрусталь, медицинские зелья в аптечных пузырьках, потрёпанные гримуары и свадебная фотография с человеком, подозрительно похожим на Александра. На подоконнике ютятся монстеры, фикусы и фиалки, а между горшков лежат засохшие древесные шары — прошлогодние, уже потухшие. Возле дивана — столик с вазой, вязанной салфеткой и стаканом, набитым ручками для письма и свёртками с сушёными травами. Под спиной у Франческо — вышитые подушки с маками и пионами, будто перенесённые из сельской избы в этот каменный улей.       Пол — дубовый, прочный, но скрипучий, а стены выкрашены в приятный кирпичный оттенок, кое-где проступают следы старой магической изоляционной руны, нарисованной мелом. Этот ремонт остался ещё от прошлых хозяев — полуэльфов-алхимиков, — и никто не собирался его менять: слишком много воспоминаний въелось в эти обои, слишком много тихих заклинаний хранят эти стены.       Франческо встаёт и медленно идёт на балкон. Дверь открывается со скрипом — из щелей давно выветрилось уплотняющее заклинание, и в тело сразу бьёт поток колкого осеннего ветра. Кожа покрывается мурашками. Курить в квартире Фаины, ровно как и в театре, было строго нельзя — она чуяла дым даже сквозь закрытые окна и читала нотации, от которых звенело в ушах. Поэтому выход был только один — этот узкий балкон, заставленный ящиками с увядшими травами и пустыми горшками из-под рунических кактусов.       Франческо достаёт из кармана квадратную зажигалку с потускневшим рисунком Млечного Пути. Маленький огонёк дрожит на ветру, отбрасывая на его лицо прыгающий жёлтый свет. Он подносит к нему сигарету — дешёвую, без фильтра, какую курил ещё в юности, — и затягивается. Дым отдаёт привкусом бензина и старой магической пыли, оседая в лёгких тяжёлой плёнкой. Курение не успокаивает — оно просто заполняет паузу, которую иначе пришлось бы заполнять мыслями.       Внизу, на детской площадке — песочнице с потускневшими защитными рунами по краям, ржавых железных лесенках и сломанных качелях — бегают дети. Двое из них пытаются оживить каменного голема-кота, тыкая в него прутиком. В углу, на деревянной скамейке под волшебным деревцем, уже опутаны гирляндой из высохших древесных шаров, сидят алкаши — кто-то из них что-то бормочет, разливая по кружкам мутный самогон. У подъезда, на лавочке с облупившейся краской, сидят бабушки — не все люди, одна с медными рожками под платком — и качают головами, глядя то на детей, то на пьяниц, то на него, Франческо, одиноко стоящего с сигаретой на пятом этаже.       Сегодня у него выходной, но он его не ощущает. Спал отвратительно — впрочем, как и всегда после кастингов, когда в голове остаются десятки лиц, интонаций, недочётов. Снотворное перестало помогать ещё пару лун назад, поэтому он провёл всю ночь за ноутбуком. Возможно, на нём до сих пор мигает курсор в конце документа, где после многочасовой тирады стоит в скобках: «перечитать или удалить позже».       Удалять рука поднимается часто. Текст кажется сырым, неправильным, недостойным — не его голосом, а голосом того, кем он должен был бы стать. Правки не спасают — они лишь открывают новые сюжетные дыры, которые, словне плесень, расползаются по всему каркасу истории. Идеал маячит где-то далеко, как огонёк в конце тоннеля, который оказывается не светом, а всего лишь бледным отражением луны в луже. Глаза слипаются от усталости, руки периодически дрожат — то ли от кофе, то ли от стресса, то ли от чего-то третьего, о чём он не хочет думать.       Франческо не проверялся. Хотя стоило бы. Хотя бы для того, чтобы услышать от кого-то в белом халате: «Да, вы разваливаетесь. Но пока ещё держитесь». Или не держитесь. И то, и другое звучало бы как приговор — и как освобождение.       Он тушит окурок о ржавые перила, смотрит на него секунду, затем бросает вниз. Сигарета падает в куст сухой полыни, не долетев до урны. Франческо поворачивается и уходит с балкона, оставляя дверь открытой. Пусть проветривается. В рот отправляется мятная конфета — единственное, что заглушает едкий запах дыма. Рубашка всё равно пропахла, но это терпимо.       — Я погнал домой, — Франческо уже натягивает ботинки, сидя на корточках у двери. — Надо сесть посмотреть костюмы. И декорации утверждённые. Ещё заехать к портному, сказать, какого цвета плащ.       — Ты до сих пор не определился?       — Определился. Ультрамарин. — Он дёрнул шнурок, затянул узел.       — Ты определился, — говорит она. — А он определился?       Франческо замирает с ботинком в руке.       — …Бля.       — Я тебе блякну!        Фаина скрещивает руки на груди, халат распахивается, открывая старую футболку с выцветшим принтом какой-то рок-группы, которую ей подарил Франческо. Она не знает, что на ней изображено. Главное удобное и более менее красивое.       — В прошлый раз ты тоже определился. Помнишь, чем кончилось? Три недели согласований и нервный тик у портного.       — У него всегда нервный тик.       — С тобой — у всех.       Франческо фыркает, но без злости. Зашнуровывает ботинки — резко, дёргано, узлы выходят кривыми.       — Передам, что цвет обсуждается. Ещё не вечер.       — Ну давай, — говорит она. — Иди мучай портного.       Он уже у двери, когда она добавляет:       — Шарф взял?       — Там, — говорит Франческо, махнув куда-то в квартиру.       — «Там» — это где? На балконе? В прошлом веке?       Франческо запускает руку в рукав пальто и вытаскивает серый вязаный шарф — скомканный, но на месте. Фаина коротко кивает. Он поворачивает два раза чёрное колёсико, снимает золотую цепочку и выходит на лестничный пролёт. Кое-где отходит краска, где-то виднеются некультурные надписи из баллончика с краской. Под ногами каменные пыльные ступени. Франческо быстро спускается вниз, улавливая вибрацию звука, когда подошва ботинок с силой ударяет по нижней ступеньке. Где-то наверху хлопает дверь, где-то звучит смех, а где-то звон рюмок или гранёных стаканов. Писк домофона болезненно бьёт по барабанным перепонкам, поэтому Фран всё же надевает специальные наушники, чтобы как-то сгладить углы.       Мир снова становится почти пантомимой. Но уж лучше пантомима. От неё не больно. На улице солнце наконец начинает подниматься над горизонтом. Становится тепло, поэтому он расстёгивает первые две пуговицы, но шарф не снимает. Справа дворник сметает листы в кучу, в спину кричат уже пьяные существа, а бабушки перешёптываются. Почти идиллия, которая для Франческо находится в Красной книге, как исчезающий вид. В воздухе пахло листвой, рябиной и чаем. Это успокаивает, почти усыпляет, давая насладиться в покоем.       На скамейке сидят подростки эльфы, которым между собой перешёптываются. Один из них, что посмелее, кричит из-за кустов:       — Предатель! Твоё имя вычеркнуто из песен!       Франческо поворачивается, и в его движениях нет ни театральности, ни гнева — лишь отточенная холодная точность. Он достаёт из кармана тонкую чёрную палочку с серебристым наконечником — не магический фокус, скорее артефакт-стилус, который используют сценаристы, чтобы придать образу наигранной серьёзности. Он проводит ею перед своими глазами, и зрачки вспыхивают на мгновение густым, насыщенным аметистовым блеском — иллюзия, дешёвый трюк световой магии, но в полумраке аллеи это выглядит пугающе убедительно.       Подросток, тот самый, что крикнул, замирает. Он не ожидал ответа. Эльфы вокруг тоже замолкают, их уши подрагивают — смесь любопытства и тревоги. Франческо делает шаг в сторону кустов, не приближаясь, но его голос звучит чётко, резко, на немецком:       — Du hast mich gefragt und ich hab nichts gesagt!       Подросток бледнеет. Его руки инстинктивно взлетают к ушам, он отшатывается, спотыкаясь о корни дерева. Вокруг раздаётся шепот — не гневный, а испуганный:       — Он проклял на языке мёртвых…       — Сквернословит…       — Уши! Он сказал про уши!       Ухо Франческо дёргается один раз и успокаивается. Из кармана Франческо выуживает телефон, чуть только почувствовав вибрацию. На экране висит сообщение от лучшего друга Чарли: «Погуляем? Я как всегда в кофейне Мерси». Франческо в принципе никуда не собирался. Продукты могли и подождать вместе с цветом ткани. Голова и так гудела от мыслей, как старый телевизор. Поэтому Франческо коротко написал: «Уже иду».       Он идёт по Аллее Славы — длинной галерее под открытым небом, где в мраморные плиты под ногами вплавлены имена, светящиеся тусклым золотом по ночам. Химики, открывшие эликсир вечной молодости. Писатели, чьи книги до сих пор читают вслух в День Скрещения. Художники, писавшие не красками, а снами. В центре площади, на гранитном постаменте, высится статуя Эбфи — основателя города. Он стоит в длинной ниспадающей мантии, крылья за спиной были сложены так, что их кончики касались земли. Заострённые уши — чуть выше, чем предполагают пропорции живых, — делали его не столько портретом, сколько символом. Глаза статуи инкрустированы лунным камнем, и в сумерках они начинали светиться самыми первыми. Напротив, через площадь, стоит кинотеатр. Когда-то здесь был театр — об этом до сих пор напоминали классические колонны из розового мрамора, нежный бежевый фасад, тронутый временем, и лепнина над входом: пионы, перевитые лозами, работа старых мастеров. Теперь над колоннами висит светящаяся вывеска, а в дверях стоят автоматы с билетами, но что-то в этом здании всё ещё дышит прошлым. По обе стороны аллеи тянутся магазины и кофейни.       В витринах одного — мантии с капюшонами, расшитые защитными рунами. В другом — очки для ночного зрения и наушники, гасящие лишний шум. Из кофейни тянет корицей и дымком от жаровни, где кто-то греет глинтвейн. С фонарей, увитых плющом, снимают гирлянды. Эбфи в форменных жилетах и огры в грубых ботинках аккуратно скручивают светящиеся нити и укладывают в деревянные коробки, окованные медью. Каждый шар, каждый кристалл — в отдельную ячейку. Работают молча, почтительно, будто прощаются с праздником. Чуть дальше, в нише из дикого камня, журчит фонтан. Вода в нём светится изнутри мягким голубым — не магия, просто дешёвая подсветка, но в темноте это выглядит как живое свечение. Над чашей фонтана, удерживаемые невидимыми потоками воздуха, парят мраморные шары. Они медленно вращаются, сталкиваются, расходятся — и в этом нет никакого смысла, только ритм, только память о том, что совсем недавно здесь было светло.       Кафе «Мерси» ютится на углу — старое, эльфийское, с осыпающейся кирпичной кладкой. Франческо толкает дверь под звон колокольчиков, сухих костей и трав. Внутри пахнет грибами и мятой. Там Чарли работает посменно. Франческо не очень любит там присутствовать. Всё же лишний раз ловить на себе косой взгляд других эльфов раздражает. Этап боли и тихой грусти давно прошёл, на смену ему пришло банальное раздражение, а в большей степени безразличие.       Франческо заходит внутрь кофейни под мелодичный звон колокольчиков, костей и каких-то трав. Внутри кофейни уютно. Под потолком висят фонари с мерцающими грибами. По стенам ползёт мох и светящийся голубой плющ. Всё столы и стулья сплетены из лозы и светящихся грибов, поэтому в полутьме светятся. На кирпичных стенах висят льняные холсты с рисунками птиц. В нишах окон стоят красно-белые свечи и композиции из сушёных трав и шишек. За барной стойкой, состоящей из еловых веток, сушёных ягод и тёплых кристаллов сидит Чарли, медленно пьющий травяной чай из сока святого дерева и лунных ягод.       — Опять травяной?        Франческо садится напротив.       — Лунные ягоды, — Чарли пододдвигает ему вторую кружку. — Будешь?       — У меня аллергия, — говорит Франческо, затем поворачивается к бариста, протирающему бокалы. — Двойной эспрессо без сахара.       Девушка оглядывает его, задерживается взглядом на серьгах-гвоздиках. Выдавливает улыбку.       — Конечно. Корицу добавить?       — Я разве что-то говорил про корицу?       Она молча поворачивается к кофе машине.       — Не думал, что у тебя сегодня выходной, — говорит Франческо, рассматривая меню с десертами. «Интересно, если я закажу себе один в него плеснут кислотой или просто плюнут?       — Да, просто так идеально совпало, что сменщице было проще отсидеть свои полные четыре выходных, а потом выйти. Да и тебя поймать сложно. Ты либо в командировках, либо в другом городе, либо занять очередным новым сценарием, — говорит Чарли, смахивая со лба тёмно-пурпурные волосы, даже близкие к чёрному.       — Что поделать. Главное, что наши выходные в принципе совпадают.       Девушка ставит перед Франческо чашку, уже не пытаясь улыбаться. От кофе пахнет насыщенной горечью и лёгкими нотками перца.       — Можете ещё принести шоколадный фондан с шариком ванильного мороженого? Заранее благодарю, — говорит Франческо и поворачивается к Чарли.       — Пойдёшь ли ты на службу?       — Ты про армию? — спрашивает Франческо, вскинув бровь, ведь уже отслужил.        — Нет. Воскресная служба в церкви.       Франческо замирает. Ухо дёргается один раз и застывает. Франческо слышит треск внутри своего черепа. Так обычно бьётся нечто хрупкое. Вроде хрусталя. Плёнка памяти начинает быстро крутиться на бабине, пузырясь, в некоторых местах разрываясь. Лишь редкие кадры всплывают в памяти. Его погружают головой в воду. Не может дышать. Хрипит. Над головой читают молитву, которая звучит как набор звуков, шипения змеи и крика. Его вытаскивают. Он делает судорожный вздох, боясь что он станет последним. Его снова погружают в воду уже с травами. Запах полыни и зверобоя въедается в кожу и волосы. Жжёт глаза. По спине бьют терновым веником. Франческо будто находится на бале Сатаны, где черти мучают грешников. Напротив стоит икона Ильдорья-Минья. Он смотрит в своих белых одеждах на него с высокомерием. Улыбается. Так хочется её разбить. А затем приходит отец. Франческо снова может дышать. Лежит на полу и кашляет. Волосы прилипают к лицу не давая разглядеть драку. Из глаз текут слёзы. Травы вызвали раздражение. Слышны крики. Уже чёткие. Ясные.       «Да как вы сумеете так мучать ребёнка?!»       «Вы могли его убить!»       «Вызовете лекаря!»       В реальности Франческо лишь крепче сжимает ручку чашки и слишком резко погружает ложку в десерт.       — Извини, я тебя не расслышал. У меня фильтр в ушах, который фильтрует травмирующую информацию.       — Прости-прости! Забываю, что ты не верующий, — Чарли машет руками, потом отводит взгляд и проводит пальцем по ободку своей кружки.       Франческо делает глоток, ставит чашку на блюдце и смотрит в окно. Пальцы рассеянно крутят салфетку. Мимо деревьев — на фонтан, краем глаза цепляя цепочки на ушах Чарли. Те на клипсах — мочки целы.       — Ты новости смотрел?       — Да ты что, нет. Это от лукавого, — Чарли прикладывает руку к груди.       — А я смотрел. Пока что я для них враг номер один. Разбил камеру.       — В смысле разбил камеру?!       Пара пожилых эльфов за соседним столиком оборачивается. Женщина прикладывает палец к губам. Чарли встаёт, кланяется. Франческо даже не поворачивает головы — только тянется за ложкой, закатывая глаза.       — В прямом. Мне не понравилось, что за мной ходят. Но я не об этом думаю…       — А о чём?       Франческо молчит, глядя в одну точку на скатерти. Потом поднимает глаза:       — Об актёрах. — Он отодвигает пустую чашку, ставит локти на стол. — Братислав единственный нормальный. С ним проблем не будет. А Эстеру выбрал либо отчаянный, либо слепой. Уже голова болит: она поссорилась с очередным актёром, и снова наркотики. На роль убийцы взяли анонима. Ни фото, ни описания. Только рецензия: «хороший актёр, снимался в сериале «Молодёжь». Ещё студент оттуда же. Ну и…       Ложка замирает в воздухе. Франческо сжимает её сильнее, на ладони проступают красные следы. Волосы спадают на лицо, но даже сквозь них — искра на дне глаз.       — Донован.       Он переводит взгляд на Чарли, убирает волосы со лба. Рука всё ещё дрожит.       — А с ним что не так? — осторожно интересуется Чарли.       — Много чего, — Франческо откидывается на спинку стула. — На данный момент мне хватает наличия у него триггеров, которые мне придётся купировать. А я не психолог! Как я могу работать с эбфи, который может упасть от вида собственной крови?!       Пожилая пара снова поворачивается к ним, но увидев Франческо отворачивается. Официант подходит к ним со счётом, который Франческо просил ранее. Белый чек лежит в красивой резной деревянной коробочке с инкрустацией. Франческо даже не смотрит на сумму, просто кладёт тысячу одной купюрой. Чарли же тянется за кошельком, чтобы вернуть Франческо потраченные на себя деньги, на что Фран лишь отмахивается.       — Не надо. Лучше отложи деньги на квартиру. А за мои сбережения переживать — всё равно что мёртвому припарка.       Официантка провожает их придирчивым взглядом. Прощается она только с Чарли. На улице ветер треплет белые волосы Франческо. Для эльфийского квартала это — знак. Слишком рано выцвели, говорят они. Признак гнилого духа, смертельное предзнаменование. Того, что у него с рождения красные глаза и кожа, не выносящая солнца, в расчёт не берут. Медицинские книжки для них не указ. Франческо и сам подыграл: работает сценаристом, уши проколол, веру отверг. По их меркам — законченный изгой. Огорчён ли он? Не сильно. Эльфийские районы он давно считает закрытым культом. А культы, как известно, не терпят инакомыслия. Правда тогда непонятно как с ним до сих пор соглашается общаться Чарли. Однако Франческо списывает это то, что они знакомы с детства, и Чарли давно привык к его негласному присутствию рядом.       — И когда у тебя начинаются съёмки? — спрашивает Чарли, заламывая пальцы.       — С завтрашнего дня. С восьми утра до семи вечера — первый этап. Вторая часть — ночная. А завершающая — в четыре-пять утра. Если всё пойдёт по плану, на съёмки уйдёт около трёх-четырёх лет. Прошлые заняли в разы больше. Ещё и жить пришлось на два города. Отвратительно. — Франческо закуривает.       Чарли морщится, отмахивается от дыма.       — Неужели даже видами не насладился? Говорят, в Вальдене красиво. Особенно поля тюльпанов и зелёные долины.       — Может, и красиво, но законы о тишине заставили ввести дополнительную статью расходов. Десять тысяч — только треть штрафов. — он выдыхает струйку сизого дыма.       Чарли с Франом входят в парк, который отделяет эльфийский квартал от смешанного. Он начинается с арки из живой глицинии — лиловые кисти касаются макушек прохожих, осыпая плечи мелкой росой. Дальше дорожка разбегается в три стороны: одна ведёт к пруду с утками, которых сейчас кормит пожилая пара, другая — в лабиринт из светящегося плюща, третья — на холм, где стоит старая обсерватория, давно переделанная под чайную.       Вместо фонарей здесь растут светлянки — невысокие деревья с прозрачными листьями, внутри которых пульсирует тёплый золотистый свет. К вечеру они разгорались ярче, и парк наполнялся мягким, живым сиянием.       На скамейках, вырезанных из корней столетнего дуба, дремлют подростки с книгами. Мимо пробегают дети — человеческие, эльфийские, эбфи — их смех мешался с шорохом листвы. Где-то в глубине играет музыка: кто-то тренируется на водной арфе — инструменте, где струны заменяют тонкие струи фонтана.       Пахнет мёдом, скошенной травой и чуть-чуть озоном: неподалёку искрился магический заряд, подпитывающий светлянки.       Франческо идёт, глядя под ноги. Каждое дерево, каждая скамейка здесь были ему знакомы — за десять лет они с Чарли исходили эти дорожки вдоль и поперёк. И каждый раз одно и то же: спокойствие парка, смех детей, запах травы — всё это существовало само по себе, а он проходил сквозь, как сквозь декорацию. Потому что стоило поднять голову — и за деревьями уже угадываются очертания эльфийского квартала. Острые шпили, увитые плющом стены, и главное — воздух, который там, за невидимой границей, становился другим: гуще, холоднее, пропитанный многовековой уверенностью в своей правоте.       Здесь, в парке, этой границы не было. Но Франческо её чувствовал. Как чувствовал взгляды, которые иногда ловил на себе, когда проходил мимо эльфов. Ничего конкретного — просто лёгкое скольжение глаз, мимолётная заминка, и они уже смотрят в сторону. Он научился не обращать внимания. Почти. Но раздражение всё равно подкатывало — глухое, липкое, от которого не спасали ни глубокие вдохи, ни годы психотерапии.       — Смотри, — Чарли кивает на пруд. — Те же утки, что и в прошлом году. Вон та, с белым пятном на крыле.       Франческо смотрит. Утки плавают, окунаются головы в воду, отряхиваются. За ними наблюдает другая пожилая пара — эльфы, судя по осанке и длинным седым волосам. Женщина что-то говорит мужу, он кивает, не глядя на уток, а смотрит на Франческо.       Франческо отворачивается. Внутри шевелится знакомое — не злость, нет. Скорее усталое: «Опять? Серьёзно?» Он уже знает, что они видят: белые волосы слишком рано выцвели, а по их меркам — признак порчи, проколотые уши осквернение тела, да и вообще весь он — сплошное нарушение неписаных правил. Для них он был ходячим подтверждением того, что случается с теми, кто отступил от заветов. Интересно, они хоть раз задумывались, что у него с рождения такая кожа, что он просто не может находиться на солнце без защиты, что врачи давно выписали ему справку, которую они всё равно не примут?       Чарли молчит. Они часто молчали здесь, в этом парке. Слишком много всего было сказано за годы, и иногда слова просто не находились. А может, они оба чувствовали эту пропасть, которая пролегла между ними не вчера и не сегодня, а росла потихоньку, с каждым годом, с каждой новой встречей, с каждой темой, которую они обходили стороной. Франческо думает о работе, о сценариях, о съёмках — они заполняют всё свободное пространство в голове, не оставляя места для раздумий о том, куда они с Чарли катятся. Он пробовал брать паузы, уезжать в отпуск — но через неделю начинало подташнивать от безделья, а вместо горных пейзажей перед глазами вставали декорации, операторские краны, провода, путающиеся под ногами. Только дома, в четырёх стенах, наступала тишина. Минута, две — а потом она начинала звенеть, и тогда Франческо просто садился и смотрел в стену. Минут десять. Не мигая. Не двигаясь. Если бы кто-то увидел его в такие моменты — наверное, вызвал бы скорую. Но никто не видел. И это было единственное, что ещё держало его на плаву.       — Ты был у врача в итоге? — спрашивает Чарли, не отрывая взгляда от уток.       — Да, — Франческо суёт руки в карманы. — Пришёл на два часа позже.       — И что?       — А что он мог сказать? Побольше отдыхайте, поменьше нервничайте. — Франческо кривится, породируя докторский тон: — «У вас, Франческо Легрант, всё от нервов».       Они идут дальше. Где-то в глубине парка водная арфа играет новую мелодию — высокую, чуть печальную. Сразу в голове мелькает короткая мысль: «Надо такую же добавить в фильм». Почти сразу Франческо думает, что он не исправим.       — Ты хотя бы делай перерывы, чтобы поесть.       — Обязательно, — говорит Франческо, понимая про себя, что десерт с двумя чашками кофе был его единственным приёмом пиши за шесть часов.       Вскоре показывается и КПП. Обычный шлагбаум и будка охраны, но вместо пластика и металла — живое дерево, искусно сплетённое в арку. Ветви переплетаются с оптоволоконными кабелями, которые мерцают мягким зелёным светом. В будке — не мониторы, а большие магические кристаллы, в глубине которых проплывают образы: лица приближающихся, номера машин, уровень магического фона. Эльф-охранник в современной униформе: тёмно-зелёный китель с серебряной вышивкой жестом просит опустить стекло — и сканирует ауру через небольшой амулет на цепочке.       Здесь пахнет хвоей и озоном от кристаллов. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редкими сигналами раций. Очередь движется быстро: эльфы кивают, и шлагбаум поднимается сам собой. Для чужаков — дольше: нужно ввести данные в сенсорную панель, встроенную в ствол дерева. Вместо номерных знаков у машин — магические метки, которые считываются на расстоянии. На въезде — колонка с фильтрованной водой из источника: бесплатно для эльфов, за символическую плату для остальных. Над будкой — герб района: серебряное дерево на лазурном фоне.       — Франческо Легрант, вам запрещён вход в общину по решению совета старейшин в соответствии с эльфийским кодексом статьёй четырнадцать, двадцать три пункт б, статьёй четыре и статьёй сорок семь пунктом в три точка один, — говорит эльф-охранник.       — А вы что уголовный кодекс?       — Почему?       — Просто слишком чётко статьи перечисляете и вообще я друга провожаю. Я не к вам.       — Как у такого могут быть друзья? — шёпотом говорит эльф-охранник.       — Я разве должен это слышать? И вообще больно надо. Или вы соскучились? — спрашивает Франческо, улыбаясь как аггил.       — Не дождётесь. Проходите Чарли Брукс, — говорит эльф-охранник, поднимая шлагбаум.       Чарли учтиво кланяется Франческо и скрывается за постом КПП. Франческо же ещё несколько секунд стоит, чувствуя даже сквозь стекло на себе пристальный взгляд, а зачем разворачивается и медленно идёт обратно. Пару минут тишины и в руках оказывается телефон. Франческо перечитывает и правит вчерашние заметки. Выглядит в общем всё даже приемлемо за исключением финальной сцены. Слишком пафосно и предсказуемо. Возможно что-то придумается в процессе работы. Резко телефон начинает звонить. На экране высвечивается фотография кусков ткани и надпись: «Портной».       — Твою ж эльфийскую мать, мы же с цветом ткани ещё не определились! — жалобно тянет Франческо, прикладывая руку ко лбу. — Ладно. В принципе весь костюм выполнен в чёрных и тёмно-серых тонах. Ультрамарин будет как раз таким хорошим акцентом…       Франческо поднимает трубку.       — Здравствуйте, господин Франческо, вы определились с цветом ткани? Вы третий день задерживаете заказ, хотя все выкройки были одобрены. Наша сделка в силе?       — Здравствуйте, да, извините. Заказчик просто не мог определиться с цветом. Ультрамариновый.       — Вышивка?       — Перламутровый жемчуг и золото.       — Рукава?       — Как и до этого договаривались объёмные полупрозрачные фонарики.       — Благодарю вас. До свидания. Хорошего дня, — говорит портной и отключается.       Франческо суёт телефон в карман и проходится по улице — туда-обратно, три шага в одну сторону, три в другую. Потом останавливается, вытаскивает телефон обратно, открывает заметки. Вчерашние наброски сцены висят перед глазами мёртвым грузом — слишком много слов, слишком гладко. Он нажимает «новая заметка» и принимается водить пальцем по экрану.       Не писать — рисовать.       Он чертит схемы: фигурки-палочки, стрелки перемещений, облачка с обрывками реплик. Вместо описаний — косые линии, вместо эмоций — иероглифы, понятные только ему. Палец размазывает линии, экран покрывается разводами, но Франческо не останавливается. Глаза бегают по схеме, губы шевелятся — он проговаривает про себя, как это будет выглядеть вживую. Если бы кто-то заглянул через плечо, решил бы, что перед ним бред сумасшедшего. Но Франческо было плевать. Он видел сцену целиком — остальное не важно.       Закончив, он откладывает телефон и трёт переносицу. Актёры… если не понимают с первого раза — значит, плохие актёры. Вчерашняя нимфа три раза переспрашивала, куда идти. В конце концов он просто показал рукой — и она пошла. Иногда слова только мешают.       Теперь студентка. Франческо морщиться, снова берёт телефон, открывает календарь. Олег Адамович сказал: прошение в академию. Почему именно он должен писать эти бумаги? Как будто у него своих нет. Франческо ставит напоминание на завтра и закрывает приложение.       — Справлюсь, — говорит он вслух, скорее себе, чем пустой комнате. — Со всем справлюсь».       Разве что с убийством…       

***

      Франческо просыпается посреди ночи от телефонного звонка, который бьёт по мозгу, как отбойный молоток. До будильника, судя по чёрному небу за окном, далеко — и он жалобно стонет, не открывая глаз. Рука нашаривает телефон на тумбочке, заодно сбивая очки на пол. Франческо чертыхается, нагибается, поднимает их, надевает. Часы показывают почти четыре утра.       На экране — фотография заказчика и подпись «Олег Адамович».       — К чему такая срочность? — зевая, спрашивает Франческо.       — Доброе утро. Я передумал насчёт начального костюма. Будет свитер, чёрное пальто и джинсы.       Франческо закрывает рукой динамик.       — Бля-я-ять, за что мне это?! — тянет он жалобно, потом отнимает руку. — Да, хорошо. Переделаем.       — Спокойной ночи. Спасибо за понимание.       Голос на том конце звучит так, будто Франческо разговаривает не с человеком, а с автоответчиком.       — Действительно спокойной, — цедит Франческо сквозь зубы и швыряет телефон на кровать.