Вечно горящие огни (перезапуск)

Утро начинается со звонка будильника. Донован отключает его почти сразу. Он не спит — большую часть времени нервничает. В принципе сложно заснуть, когда в голове на повторе прокручиваются мысли о том, что он не достоин, надо отказаться и что он скорее всего упадёт в обморок, как только увидит бутафорскую кровь. Надо было послушать врача и не спешить с переменами. На площадке же может не оказаться врача, или он опять забудет таблетки, а может, он вообще впадёт в истерику и кого-то поранит. И что в таком случае делать? Оправдываться? Ему скажут: «Зачем вообще пошёл, если болеешь?» И будут правы. Медицинская страховка могла бы покрыть ещё два месяца лечения, а денег хватило бы ещё на три месяца спокойной жизни в отдалении от всех триггеров и опасностей. Но что сделано, то сделано. Подпись с бумаг не исчезнет, а больничный снова не откроют. Остаётся только принимать жизнь такой, какой получился средний результат.              Кусок еды встаёт в горле комом, не желая падать в желудок. Однако Донован продолжает пихать в себя яйцо с тостом и беконом. Ещё не хватало от голодовки упасть в обморок. Еда — это топливо, чтобы жить, чтобы двигаться, чтобы не падать в обморок от упавшего давления. Ни больше, ни меньше. Чистка зубов и расчёсывание волос проходят в каком-то трансе. Доновану в принципе кажется, что его волосы были короче, где-то чуть ниже плеч, но они почему-то доходят почти до талии. Сознание сонное, туманное. Он никогда не вставал так рано, обычно просыпался к обеду или часам четырём вечера. Не было даже сил встать. Такое состояние похоже на депрессию, хотя в графе заболеваний стоит ПТСР с пометкой красной ручкой «заметные улучшения». Улучшения, которые он не видит и не чувствует.              Самое сложное — вычёсывание перьев. Если не вычесать — собьются, будет больно и теряется манёвренность в полёте. Донован сдерживает порыв их спрятать с помощью магии. Не пристало эбфи прятать свой предмет гордости, тем более такой редкий цвет, как чёрный. Поэтому Донован садится на край ванны и вычёсывает их. Слышится характерное тихое шуршание. Это почти умиротворяет, но нельзя забывать, что у него нет часа на процедуры. Это всё омрачает и заставляет двигаться дальше.              Сумка на плечо, хлопок двери и поток холодного воздуха. До остановки идти относительно недалеко. Всего минут десять по серому асфальту, а затем песку с камнями. Мимо проезжают редкие машины, на другой стороне виднеются частные дома. Шуршит трава, урчат голуби, пока деревья продолжают осыпать улицы листвой. Тут становится намного спокойнее, как будто свежий воздух подхватывает камень в груди, кружит его в танце и уносит куда-то далеко. Дышать становится легче, так как чувство, что кислород не задерживается в лёгких, тоже уходит. На остановке стоят ещё пара существ, спешащих на работу. Однако автобус как всегда опаздывает. Жалобы насчёт этого, кажется, выполняют функцию подпорки стола. Никто не собирается ничего делать, поэтому утром продолжает приходить маленький автобус, который набивается до отказа уже на второй остановке. Донован как всегда садится в самый конец, между двумя стенками автобуса, чтобы контролировать пространство и минимально контактировать с другими существами. К нему никто не может прижаться, поставить свою сумку или ударить какой-то из дополнительных конечностей. Иллюзия безопасности и контроля. Небольшая, но дающая не свалиться в омут паники.              Две, три остановки. Он встаёт и выходит напротив огромного павильона, в котором в основном снимают помещения крупные строительные компании. Само здание представляет стерильное и красивое будущее. Здание белое с синими прожилками в виде светодиодов. Задняя сторона вся застеклена. Вдоль окон располагаются длинные деревянные горшки с посаженными в них зелёными кустами. Пространство освещают энергосберегающие фонари. Вдоль походной дорожки располагаются скамейки из осины, мусорки, небольшие деревья и парочка питьевых фонтанчиков. А на самом верху здания разбит самый настоящий сад с капельным поливом, который выполняют парящие белые сферы. Внутри оказывается так же стерильно. Шершавые белые стены, ряды осиновых дверей с вставками матового стекла. В самом конце коридора стоят два кулера. Один с подогревом, другой с чистой горной водой. Вместо ламп — светящийся белый кварц. Под ногами мраморная чёрная плитка, в некоторых углах стоят монстеры, фикусы и драцены. Вокруг стоит тишина. Но по мере приближения к выходу во внутренний двор Донован отчётливо различает гул голосов.              Он осторожно выходит наружу. Под ногами валяются провода, блёстки и мелкие кристаллы от декораций. Нимфа возится с камерой. В одной из палаток звукорежиссёр проверяет микрофоны, быстро передвигая бегунки. По бокам от главной площадки настраивают осветительные приборы. Других актёров не видно, наверное ещё не пришли, так как до начала ещё около двух часов. Невольно взгляд цепляется за Франческо, который мечется по площадке. Голос у него, кажется, никогда не садится — только набирает обороты.              — Камеру на меня! Не от меня!              Девушка-нимфа молча передвигает камеру чуть влево, проверяя её фокусировку.              — Стоять! Ну куда вы костюмы потащили?! Они должны быть в третьей палатке, а это четвёртая! — кричит Франческо, подняв голову вверх.              Эбфи хватает костюмы и летит к палатке на другом конце. Франческо откидывает провода подальше от себя, так как звуковик чуть не упал.              — Нет, у нас не предусмотрены молитвы! — кричит он эльфу и тут же поворачивается к гному. — Биение кувалдой по полу — тем более!              Что те отвечают — не разобрать: они слишком далеко, а Франческо орёт так, что его голос перекрывает шум площадки.              — В смысле я расист?! Я к вашему сведению здесь самый толерантный, но если вы продолжите нести эту чушь, то я им стану!              Он раздражённо откидывает волосы.              — Вот я по-вашему молюсь? Нет! Я работаю! Дома делайте что хотите, а здесь извольте!              Донован невольно отступает на шаг, когда режиссёр взмахивает рукой в его сторону. Но Франческо уже замечает его.              — Так, один пришёл. Точнее, два. Потому что студентка ещё в пять утра здесь была. — Он быстро считает в уме, шевелит губами. — Получается, осталось… Сколько, блять, осталось? Два… Три. Да! Три! А ты иди переодевайся. Не мозоль глаза!              Франческо поправляет съехавшие на нос очки и бежит к декораторам. Донован же растерянно хлопает глазами. Ему понадобилась ещё минута, чтобы осознать: он совершенно не знает, куда идти. От одной мысли, что ему придётся с кем-то взаимодействовать, становится дурно. Ладони потеют, ком в горле вновь перекрывает доступ кислороду, сердце тревожно несколько раз бухает в груди. Донован растерянно оглядывается в поисках Франческо. Крылья подрагивают совсем рядом с лицом, желая закрыть его, спрятаться, укрыться в безопасный кокон. Но Донован продолжает идти к Франческо, который, размахивая руками, что-то бурно объясняет декораторам, указывая то на телефон, то на их эскизы.              — А мне куда идти? — Донован сгибает указательный палец.              — Куда-куда? В бездну иди! — Франческо придирчиво осматривает вышивку на ткани. — Я может и в очках, но вижу проплешины. Заполняйте их как хотите. Мне что ли вам выдать иголку с нитками?              Ткань падает в руки эбфи. Тот достаёт чемоданчик, в котором лежат нитки, иголки и булавки. Франческо же поворачивается к Доновану.              — Почему ты ещё здесь?              — М-мне не с-сказали, куда идти.              — Ох, Время, дай мне сил. — Франческо трёт переносицу. — Ты Донован? Номер заканчивается на сорок семь, двадцать один?              — Да.              — Лови план. И чтобы до начала съёмок я тебя здесь не видел. Если тебе выписали таблетки — отдай врачу и скажи, во сколько и когда их принимаешь. Она тут недалеко, во второй палатке, — говорит Франческо, записывая в свой блокнот красной ручкой «Донован (доп. Статья расходов)».              Франческо всего на секунду поднимает взгляд и резко бросается вперёд, ловя хрустальный шар для начальной сцены.              — Вы хоть смотрите, куда идёте?! — кричит Франческо на огра, но тут же смягчается: — В следующий раз будьте осторожнее, а то вычту его стоимость из вашего жалования.              Донован открывает сообщение от Франческо — и невольно хмыкает. Это даже не план, а карта местности, исчёрканная разноцветными пометками. Красным: «СВЕТОРЕЖИССЁР — ТОЛЬКО ЖЕСТЫ, ГЛУХОЙ». Синим: «декораторам доплатить (не забудь!!!)». И зелёным, самым мелким почерком: «объяснить всем правила и попросить соблюдать. Желательно».              «Желательно», — повторяет про себя Донован, и вдруг ему становится почти смешно. Франческо, который сам нарушает все мыслимые правила каждые пять минут, пишет «желательно» — это так по-эльфийски. Он суёт телефон в карман и двигается по стрелке, которую режиссёр нарисовал от руки.              Палатка, нужная ему, стоит в самом конце площадки, почти у забора. Сюда долетает только приглушённый гул голосов, и Донован переводит дух, сам не замечая как. Рядом высится дом-грузовик с открытой дверью, оттуда падает тёплый жёлтый свет. Он заглядывает внутрь.              За столом сидит аггил. Серая полосатая шерсть, кошачьи уши с кисточками, очки на самом кончике носа — она что-то быстро строчит в потрёпанном блокноте, и её длинный хвост ритмично подёргивается в такт мыслям. Белый халат накинут на плечи как плащ. От неё пахнет ромашкой и спиртом — странная, но успокаивающая смесь.              Она поднимает голову не сразу. Сначала в блокнот утыкается ещё один росчерк, потом пальцы замирают, и только тогда жёлтые глаза с вертикальным зрачком находят Донована.              — Ой, — говорит она голосом, мягким, как тёплый мёд. — Вы ко мне? Что-то случилось?              — Здравствуйте. Господин Франческо просил передать…              Донован вытаскивает из кармана пузырёк и кладёт на стол.              — Таблетки. И сказать время приёма.              Аггил берёт пузырёк, вертит, читает этикетку, потом поднимает глаза на Донована — уже внимательнее.              — Донован? — она произносит его имя с вопросительной интонацией, но утвердительно. — Он предупреждал. Садитесь, чего стоять.              Донован мнётся, но садится на краешек стула. Внутри грузовичка тесно, но уютно: на стене висит полка с банками, на крючке — запасной халат, в углу тихо гудит холодильник. Аггил снова заглядывает в блокнот, что-то дописывает.              — Время приёма?              — Три и пять.              — Хорошо.              Она пододвигает к нему коробочку с сухофруктами.              — Угощайтесь. А то вид у вас такой, будто вас сейчас ветром сдует.              Донован качает головой, но внутри что-то дрогнуло. Простое аггилье участие — после всего этого крика, после собственной дрожи — неожиданно отзывается теплом под ложечкой.              — Спасибо, я… — он запинается. — Я пойду, наверное.              — Идите, — она кивает, но добавляет, уже в блокнот: — Если что-то пойдёт не так, голова закружится или ещё что — сразу сюда. Я тут до вечера. И таблетки не забудьте ровно в три, я напомню Франческо, он проследит.              — Спасибо, — повторяет Донован и выходит.              Снаружи всё по-прежнему. Франческо мечется между палатками, но теперь между его криками появляются паузы — как будто он набирает воздух перед следующим прыжком. Донован же подходит к палатке, где должны собираться все актёры. Он ожидает, что никто, кроме него, ещё не пришёл, но в итоге обнаруживает там девушку, стоящую на руках. Её короткие кудрявые волосы торчат в разные стороны. Одета она в джинсовый комбинезон, увешанный значками, жёлтую майку и берцы. Самое удивительное — количество браслетов и подвесок на руках, которым позавидует даже самая заядлая сорока. Девушка открывает глаза и, увидев Донована, резко становится на ноги.              — О, ну хоть кто-то пришёл! Я уж думала, тут ещё пару часов одна просижу. Я проснулась и пришла к пяти утра. Стою и думаю, почему никого нет, кроме Франческо, а потом понимаю, что надо было к восьми приходить! — говорит девушка, демонстративно бия себя по лбу. — Говорила мне мама: «Лилиана, ну зачем тебе учиться?! Вот женись на Ваське — он сын председателя колхоза!».              Донован отводит глаза в сторону, а затем возвращает взгляд обратно. От количества чужой энергии ему становится физически дурно. Будто он до этого плыл по спокойному течению, а затем резко наткнулся на уступ.              — Извините, а вы кто?              — А, совершенно забыла представиться! Лилиана, — говорит Лилиана, вытягивая руку вперёд.              От резкого движения Донован дёргается. Вопреки всем ожиданиям удар не следует, поэтому он приоткрывает один глаз и неуверенно жмёт протянутую руку. Лилиана же снова становится на руки, как будто перевёрнутый мир ей кажется привлекательнее обычного. В палатке стоят несколько стульев, стол, ящик с непонятным содержимым и лампа с тёплым кристаллом внутри. Донован садится на стул и вновь поворачивается к Лилиане.              — Как тебе Франческо? — спрашивает он, чувствуя, что не выдержит тишины, наполненной собственными мыслями.              — Потрясающе! Мужик он хороший, пусть и нудный. Такое прошение мне в академию написал, что комиссия рты пораскрывала. Видел бы ты их лица. Это было нечто. Обычно Франческо от студентов открещивается и не ведёт практики, но тут так всё идеально совпало. Как говорится: «Луна в фазе роста, Венера в знаке Скорпиона».              — Что? Где так говорится?              — В гороскопах. Ты что, их не слушаешь? — спрашивает Лилиана, открывая глаза, чтобы оценить реакцию. — Нет? А зря. Лучше комедии пока никто не придумал.              Лилиана всё же принимает обычное положение и садится на раскладной чёрный стул. Вопреки ожиданиям, на стуле она сидит совершенно обычно, разве что закидывает ногу на ногу. Она достаёт из кармана телефон и начинает играть в визуальную новеллу, которую сопровождает классическая успокаивающая музыка. Донован чувствует себя рядом с ней спокойнее. Она ничего не говорит, не пытается его успокоить, но и не лезет с расспросами. А мысли перебивает и разбивает музыка из её телефона. Возможно, всё не так уж и плохо, как ему могло показаться на первый взгляд.              — А ты сколько уже этим занимаешься? — спрашивает Лилиана, не отрывая взгляд от телефона.              — С четырнадцати лет, поэтому около двадцати пяти, — Донован на секунду замолкает, а затем продолжает: — А ты как к этому пришла?              — С помощью монеты.              — Монеты?              — Ага. Я не знала, куда хочу пойти. Мама хотела в юридический, бабушка — на врача. Отец хотел сына. Ну вот я и поспорила со своим старшим: орёл — иду на электрика, решка — в актёрское. Монета встала на ребро. Ну я и пошла в оба. Сейчас отработка от академии. Меня хотели определить в какой-то театр под Новомогилёвском, но так сложилось, что я одногруппницу провожала на кастинг. Меня заметил заказчик, попросил зачитать мой самый любимый монолог. Ну я ему и зачитала монолог из «Идиота». А он возьми и прими меня на роль!              — Удивительное везение. Мне бы так, — говорит Донован.              Его голос срывается на хрип. Перед глазами мутнеет. Начинают мелькать кадры, которые он не помнит. Всё размыто. Странно. Тело невообразимо тяжёлое. Он, кажется, лежит на полу. Или в ванной. Да, в ванной. Плитка холодная. Твёрдая. Перед глазами кружится вальс пятен. Во рту вкус металла. Стук сердца не слышен. Только дыхание. Спокойное, мерное. Раз, два, три, четыре, пять. Затем цикл повторяется снова. На периферии капает вода. Пускает рябь, которая докатывается до его тела. Оно бледное, в синяках. Порезы. Много порезов. Вода становится розовой. Его тошнит. Нет. Просто желудок сжимается спазмом. Внутри ничего нет. Больше нет. Во рту сухо. Горло горит. Стук становится навязчивым. Кап-кап-кап. Он поднимает руку к свету. Ворочает. Смотрит, как свет играет между пальцев. Поворачивает внутренней стороной к себе и…              Донован резко дёргается от руки на своём плече. Он поворачивается и видит Лилиану, которая смотрит на него с телефона в руке.              — Ну так что, дашь автограф? — говорит она с улыбкой.              — Что-?              Донован моргает. Рука всё ещё лежит на плече. Тёплая. Живая.              — Я вспомнила, что у меня с тобой в комнате висит плакат, вот и подумала, что раз мы в одной лодке и будем вместе как минимум два года, почему бы не обзавестись автографом, — говорит Лилиана.              — Да, конечно. Нет проблем.              — Я пока схожу за медсестрой. Ты бледный, как смерть. Сиди тут, не падай, не улетай и не уходи никуда, пока я не вернусь! — говорит Лилиана, отсалютовав и выйдя из палатки.              Донован хочет сказать, что в порядке, но не успевает. Язык прилипает к нёбу, отказываясь двигаться. Лилиана возвращается довольно быстро. Рядом идёт аггил, в руках у неё бутылочка пустырника и бутылка воды. Она тихо присаживается рядом и кладёт свою лапу на руку Донована.              — Перенервничал, бывает. Сейчас мы пустырник выпьем — и станет легче, — ласково говорит аггил.              Донован берёт из тёплых лап аггила стакан, в который заблаговременно налили воды и пустырник. Пахнет горечью и спокойствием. Хотя бы временным, химическим, но спокойствием. Он опустошает стакан, чувствуя, как по телу растекается горячая волна. Мысли начинают течь медленнее, а взгляд проясняется. Сердце стучит медленнее. Раз. Два. Три. Во рту остаётся приятная горечь. Не как от лекарства, а как от чёрного шоколада. Лилиана же стоит рядом и держит за него кулак в качестве моральной поддержки. Обычно так поддерживают существ перед важной игрой или в крайнем случае выступлением, но никак не после истерики. Но от этого вроде бытового жеста становится спокойнее. Как этакое напоминание, что она — постоянная переменная, которая поддержит в любой ситуации.              — Ну вот, уже легче. Если что — зовите. Помогу, чем смогу, — говорит аггил, кланяясь, и удаляется.              Лилиана снова садится рядом с Донованом, уже открывает рот, чтобы что-то спросить, но замирает, заметив в проходе Эстеру и Братислава.              Эстеру сложно не узнать. Если о ком и говорили в светских хрониках, так либо о ней, либо об убийствах. Трудно представить актрису более скандальную: она ввязывалась в драки с коллегами, не раз попадалась на употреблении наркотиков, меняла партнёров как перчатки и славилась острым языком и тяжёлым характером. Лилиана даже не сразу поверила, что Братислав — её брат. Они выглядят как два оголённых провода, которые ни в коем случае нельзя соединять — замкнёт. Но почему-то не замыкает. Может, у них есть какое-то надёжное заземление. В любом случае, Лилиана не слишком доверяет тому, что вещал «ящик». Кто знает, что там на самом деле творит существо и как потом отвечает за свои грехи.              Выглядит Эстера, надо признать, потрясающе. Длинные, до пояса, волосы явно знают не машинку для стрижки овец, а дорогие салоны. Ухоженные руки, никогда не державшие лопаты. Готический макияж — наследие недолгой, но яркой субкультуры. И в довершение образа — одежда в том же стиле, то тут, то там украшенная логотипами известных брендов. А на шее, словно в насмешку над всем и вся, болтается чокер с перевёрнутыми песочными часами — символом Церкви Незыблемого Времени.              Те, не спрашивая, откидывают полог и входят внутрь. Братислав — мягко, почти неслышно, Эстера — с лёгким стуком каблуков, сразу заполняя собой пространство.              — Приветствую тебя, Донован, и вас, прекрасная девушка, — говорит Братислав, учтиво кланяясь. Его взгляд на секунду задерживается на лице Донована, и в глазах мелькает что-то похожее на беспокойство. — Ты как? Нормально?              Донован кивает, но выходит неловко, натянуто. Эстера тем временем окидывает палатку медленным, цепким взглядом, останавливается на Доноване, потом на Лилиане и кривит губы.              — Ясно. Значит, из всего набора талантов здесь только двое. Остальные, видимо, ещё по рехабам собирают вещи.              Донован закатывает глаза, крылья за спиной раздражённо дёргаются. Лилиана молча вскидывает бровь, но молчит — пока.              — Рад тебя видеть, Эстера. Ты всё такая же… невыносимая, — цедит Донован, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — А ты, я смотрю, спустя пять лет тишины голос прорезался, пернатик? — она растягивает последнее слово, разглядывая идеальный маникюр. — Я уж думала, ты там совсем сдулся, раз даже из дома не выходил. Помню, на съёмках «Последствий» ты был таким же чувствительным — чуть что, сразу в угол.              Донована будто током бьёт. Он напрягается, пальцы впиваются в колено, крылья угрожающе приподнимаются, заостряясь на концах. Но вместо того чтобы взорваться, он медленно выдыхает, пытаясь унять дрожь. Лилиана рядом ощутимо подаётся вперёд, но Донован её опережает.              — Хочешь проверить, насколько я сдулся? — он поднимается, и в голосе прорезается холодная, почти спокойная злость, хотя крылья всё ещё мелко подрагивают. — Выйдем — и проверишь. Прямо сейчас.              Эстера на секунду теряется — такого она не ожидала. Но тут же берёт себя в руки, усмехается:              — О, какие мы грозные. Прямо боевой петух, а не эбфи с проблемами в башке.              — Хватит, — вдруг раздаётся тихий, но твёрдый голос Братислава. Он кладёт руку на плечо сестре. — Эстера, мы не за этим здесь. Дай ему прийти в себя.              — С каких пор ты за него заступаешься? — фыркает она, но руку не сбрасывает.              — Я ни за кого не заступаюсь. Я просто не хочу, чтобы наша первая репетиция закончилась мордобоем. — Он переводит взгляд на Донована: — Извини её. У неё такой способ знакомиться.              — Знакомиться? — вклинивается Лилиана, до сих пор молча наблюдавшая. — Ну, если это способ, то ваш брат явно прогуливал уроки хороших манер.              Эстера резко поворачивается к ней, но Лилиана смотрит абсолютно спокойно, даже с лёгким любопытством. Пауза затягивается — и вдруг Эстера неожиданно коротко смеётся:              — А ты забавная. Ладно, проехали. — Она отворачивается, демонстративно поправляя чокер. — Работать надо, а не собачиться.              Донован медленно выдыхает, садится обратно. Крылья постепенно опускаются, но всё ещё подрагивают. Лилиана молча кладёт ладонь ему на запястье — на секунду, просто чтобы напомнить, что она рядом.              В этот момент полог палатки резко откидывается, и внутрь влетает Франческо — взъерошенный, с планшетом в руках и раздражённым выражением лица.              — Так, вся группа весёлых и находчивых собралась? — спрашивает Франческо, осматривая актёров как экспонаты в музее. — Что-то улыбок на лицах не вижу. — Он окидывает компанию быстрым взглядом, замечает напряжённые позы, но комментировать не собирается. — Надеюсь, сценарий у всех есть? Заказчик клялся, что разослал неделю назад.              Актёры переглядываются. Лилиана поднимает руку:              — А мне не приходило.              Франческо закатывает глаза:              — Ну конечно. — Он достаёт телефон, быстро пролистывает что-то. — Фаина, у нас есть запасные распечатки?              Из-за полога появляется голова Фаины:              — Да, в четвёртой палатке, двадцать копий.              — Лилиана, бегом за сценарием. И всем советую пробежаться глазами — у нас есть полчаса на читку перед первой сценой. — Франческо смотрит на часы. — Всем ясно? Вопросы?              — А костюмы? — подаёт голос Донован. — Я переоделся, но…              — Костюмы утверждены две недели назад, — перебивает Франческо. — Сейчас подойдёт костюмер, поправит, что нужно. Если что-то не так — скажете ему, он запишет, перешьют к завтрашнему дню. Сегодня снимаем в том, что есть.              Из-за спины Франческо выглядывает костюмер — пожилой эбфи с сантиметровой лентой на шее. Он подходит к Доновану, быстро, но внимательно оглядывает его одежду, одёргивает рукав, поправляет воротник и одобрительно кивает Франческо.              — Всё в порядке, — говорит костюмер. — Только манжеты чуть подшить, но на общем плане незаметно.              Франческо машет рукой:              — Отлично. Лилиана, бегом за текстом. Через двадцать минут собираемся у сцены. — И уже вылетая, бросает через плечо: — И чтоб без драк! У меня нет времени разнимать.              Полог падает, и в палатке повисает тишина. Лилиана тихо фыркает:              — А он умеет воодушевить.              Эстера закатывает глаза, но не отвечает. Братислав садится на свободный стул, достаёт чётки и начинает перебирать их — привычный, успокаивающий жест. Донован смотрит на свои руки и думает: «Кажется, это будет очень долгий день». Но несмотря на эту мысль, все собираются вокруг Франческо, как вокруг новогодней ёлки.              Франческо хлопает в ладоши, и в руках его оказывается громкоговоритель — непонятно, кто и зачем ему дал, но он и без него прекрасно слышен. Существа вокруг начинают собираться в кучку. Нимфа направляет камеру на Донована, который замирает, как приговорённый к казни. Рядом с ним уже стоит гримёр, нанося на лицо пудру и синеватые тени, придающие коже бледный оттенок.              — Так, вы готовы? — кричит Франческо, осматривая всех присутствующих. — Так, все по местам! Первая сцена — встреча графа и священника на улице. Донован, Братислав, вы здесь. — Он тычет пальцем в отмеченный крестом пятачок перед камерой. — Остальные — за линией, не дышать, не шуршать, не отсвечивать. Вопросы?              Вопросов нет. Только гул осветительных приборов и собственное сердце, которое Донован чувствует где-то в горле. Пальцы немеют, и он сжимает их два раза в кулак, чтобы убедиться в подвижности своего опорно-двигательного аппарата. Пальцы касаются середины ладони, упираются несильно в неё ногтями и разжимаются. Прошлые полумесяцы ещё не прошли, но новые не появляются. Кровь пузырится и пенится где-то там, внутри. Кристаллизуется, прилипает к стенкам сосудов и течёт дальше, разрывая их где-то в конце. Второй раз ногти входят глубже, после чего Донован себя останавливает. Нельзя портить себя. Портить товар. Нельзя другим знать, что внутри.              Он выходит на точку. Под ногами — трава. Никаких листьев. Слева — стена с фальшивой кирпичной кладкой. Справа — камера, объектив которой смотрит на него, как чёрный немигающий глаз. Нимфа за ней застыла, пальцы на фокусе. Тишина. Все смотрят на него. Кровь течёт быстрее. Бежит, подгоняет, как будто говорит: «Вперёд». Надо на чём-то зафиксироваться. На точке в небе, облаке, солнце, которое слепит глаза. Главное — получить мост, ориентир на несколько секунд, чтобы собраться, чтобы мысли не утекали в сторону крови, в желание разодрать кожу, желание успокоиться через боль.              Крылья сами прижимаются к спине, прячутся. Плохая привычка. Надо от неё отучаться. Всё же их, наверное, стоило в принципе спрятать с помощью магии. Он заставляет их расправиться — роль требует. Краем глаза видит Лилиану: она сидит на ящике за камерой, покачивая ногами, рядом стоит термос и что-то в фольге. Кажется, что с секунды на секунду она начнёт обедать или завтракать, если не успела сделать это до этого. Почему-то после этого мысли текут ровнее, перетекают в более спокойное русло, фиксируются лишь на том, что возможно в обед он тоже что-то поест. Чёрный чай, пара горячих бутербродов или круассан в кофейне на углу. Главное — не орехи, потому что мешают дикции. Возможно, можно будет даже пообедать в компании, а не в одиночестве за крайним столиком. Сесть на стул в палатке или на ящик, рядом поставить бумажный стаканчик с чаем и пить его медленными глотками, чувствуя сладость мёда и прохладный вкус мяты.              — Звук есть? — кричит Франческо.              — Есть, — отвечает звукорежиссёр.              — Камера готова?              Нимфа поднимает большой палец.              — Тогда… — Франческо поднимает руку, медлит секунду, встречаясь взглядом с Донованом.              В его глазах — не раздражение, не привычная злость. Что-то другое. Предупреждение? Надежда?              — Мотор!              Хлопушка щёлкает сухо, как выстрел. Пуля как будто проходит на вылет и застревает в декорациях. Донован сглатывает. Текст — в голове, выученный до автоматизма. Он повторял его снова и снова ночью, пока не спал, утром в автобусе. Он открывает рот… И ничего не происходит. Губы шевелятся, но звук не идёт. В горле — ком, твёрдый, как камень. Братислав напротив смотрит выжидающе, в образе, готовый подать реплику. А он говорит как рыба, разве что не выпускает изо рта пузырьки воздуха.              — Ну давай, пернатик, — голос Эстеры из-за линии, тихий, но отчётливый. — Мы тут не вечность стоять будем.              Донован сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладонь. Он снова это сделал, хотя обещал себя сдерживать. Но боль — единственная, что помогает сфокусироваться. Он вспоминает совет врача: «Если теряешься — дыши. Просто дыши. Слова придут».              Вдох. Выдох.              — Господин священник, — голос выходит хриплым, но это даже хорошо для роли. — Вы не вовремя. У меня… гости.              Братислав чуть заметно кивает — одобрительно, по-актёрски. Подхватывает:              — Гости? В доме, где пахнет ладаном и кровью? Полно, граф. Я чую ложь.              Они идут по тексту. Слова складываются в предложения, предложения — в диалог. Донован перестаёт думать о камере, об Эстере, о том, что все на него смотрят. Остаётся только граф и священник. Только сцена. Только он и его роль, которая прирастает к лицу как вторая маска. Маска не давит, просто прилипает, тянется от него клеевыми нитями, когда пытаешься её оттянуть, чтобы получить глоток кислорода между репликами. От неё пахнет разложением и клеем. Химией, въедающейся в кожу. По телу бегут мурашки. Они поднимаются от кончиков пальцев по коже за маской. Волосы шевелятся медленно, будто неуверенные в том, что им это надо сделать. Не критично. Наоборот, придаёт образу живости. Главное, чтобы в глазах не читался загнанный в угол зверь. Остальное — не важно. Но идёт всё спокойно до тех пор, пока Франческо не кричит:              — Стоп! Донован, ближе к камере. Ты выпадаешь из кадра.              Он делает шаг. Один. Два.              И проваливается.              Свет софитов вдруг становится не тёплым, а белым. Режущим. Он снова в той ванной, снова смотрит на свои руки, и вода вокруг розовеет. Они повёрнуты к свету. Запястья не видны: их покрывает чёрная слизь. Она стекает по рукам, срывается с локтя, оседает на воду маслянистым пятном. Почти как машинное масло или бензин. Только настолько чёрное, что поглощает весь свет. Плитка под спиной — холодная, твёрдая, реальная. Кап-кап-кап.              — Донован?              Голос доносится будто сквозь вату.              — Донован, твою мать!              Чья-то рука хватает его за плечо. Он дёргается, распахивает крылья — рефлекторно, защищаясь. Перед глазами — испуганное лицо Братислава. Он что-то говорит, но Донован не слышит. Только видит, как шевелятся его губы.              — Дыши со мной. Смотри на меня. Давай.              Он дышит. Шумно, нарочито. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Он повторяет, сам не замечая. Мир понемногу собирается обратно: софиты перестают жечь, голоса обретают смысл, плитка под ногами оказывается просто травой и землёй. Ничего больше. Кажется, он испачкал костюм. Донован надеется, что просто отряхнуться от земли будет достаточно, потому что сил на магию нет. Бессонница со стрессом даёт непредсказуемый коктейль, который может вызывать самопроизвольные искры, ошибки или банальное появление той самой чёрной слизи. Братислав же убирает руку, но не отходит.              — Всё. Я в порядке, — хрипит Донован.              — Ты в жопе, а не в порядке, — Эстера стоит в двух шагах, скрестив руки.              В её голосе нет прежней язвительности. Только усталость от того, что приходится делить площадку с физически и морально больным существом. Всё же Эстера переживает за себя и своего брата, который общается с нестабильным существом. Мало ли что ему взбредёт в голову. Тем более крылья эбфи в стрессовых ситуациях заостряются как кинжалы и могут поранить, а Донован ими взмахивает неожиданно и резко. А вдруг глаз поранит или артерию заденет. Нет, такое просто непозволительно. Ещё и Франческо с ним возится, хотя мог уже просто выгнать после первого случая, но нет. Он терпит, смотрит, делает вид, что всё нормально. Просто рабочие моменты. Вот только на первом месте у него должно стоять здоровье и жизнь других существ, а не какой-то бывший актёр-алкаш.              — Франческо, у него точно справка есть? А то мы так до второго света один дубль снимать будем.              Франческо подходит к Доновану. В руках — стакан воды. Протягивает.              — Пей.              Донован пьёт. Вода холодная, почти ледяная. Она возвращает его в тело окончательно.              — Ещё раз такое повторится, — голос Франческо тихий, но от этого не менее страшный, — и ты вылетишь. Мне плевать на твои проблемы, понял? Здесь работа. Здесь сроки. Здесь деньги. Если ты не можешь — уходи сам.              Он разворачивается и орёт на весь павильон:              — Всем перерыв! Десять минут! Осветители, проверьте настройки!              Донован стоит, чувствуя, как дрожат колени. Братислав подходит, кладёт руку на плечо:              — Держись. Первый дубль всегда ужасный.              — Это был даже не дубль, — выдыхает Донован, пытаясь унять дрожь, но она только нарастает в прогрессии, как будто на улице минус сорок.              — Тем более.       

***

      В полицейском участке царит привычная суматоха. Существа ходят из одной двери в другую, заполняют бумаги и пополняют криминальные сводки. В кабинете, в самом конце коридора сидит лейтенант Вильгельм Смит. Время обошлось с ним жестоко: в свои пятьдесят шесть он выглядит на все семьдесят два. Чёрные волосы коротко пострижены, белые глаза скользят по фотографиям трупов, а левый глаз пересекает длинный белёсый шрам — последствие драки с одним пьяным существом с ножом. Кабинет его — аскетичная копия хозяина. Папки расставлены по буквам и степени важности на полке рядами. Канцелярия стоит в стакане. На мониторе висит заключение медицинской экспертизы. Телефон молчит. Стены покрашены в жёлтый цвет, к ним прибиты деревянные панели, на полу лежит плитка. У стены стоит кожаный диван, на котором располагается его напарник Адам, а над ним висит пробковая доска с прибитыми к ней фотографиями подозреваемых, которые смотрят будто куда-то сквозь него.              Адам — демон-стажёр. Бараньи синие рога, как корона, украшают голову, синие волосы спадают на лицо, прикрывая врождённые серебряные узоры. Его синий хвост машет из стороны в сторону, намереваясь то и дело схватить со стола то ручку, то карандаш. Перевели его совсем недавно, непонятно почему. Сам Адам явно тоже не горит желанием находиться в пропахшей бюрократией и бумагами коробке, поэтому то и дело нарывается на увольнение. Нарушает правила, мешает следствию, гадает на картах таро и астральных картах. Но его не увольняют.              Вильгельм успел уже с десяток раз пожалеть, что согласился курировать стажёров. Сегодня ещё одного должны привезти, и он просто надеется на то, чтобы это не оказалось какое-нибудь беспозвоночное существо. Потому что терпеть постоянные расклады Адама ещё возможно, как и ошибки в отчётах, а вот молитвы эльфов за каждого убитого, перекатывание и оставление слизи на полу — нет. Абсолютно нет. А самое, наверное, настораживающее то, что это существо приехало из Итевальта, который славится органной музыкой, Моцартом, штруделями и принципиальностью. Последнее более-менее успокаивает.              — Адам, может, ты делом займёшься? У нас убийца, который расчленяет существ по улицам, разгуливает, а ты лежишь! — возмущается Вильгельм.              — Не могу. Сегодня Луна в Венере, а Скорпион в Сатурне. Неблагоприятный день для новых начинаний. Я уже чувствую, как мои рога тускнеют, — жалобно тянет Адам, приложив руку ко лбу.              — У тебя каждый день неблагоприятный. Давай бери себя за рога, пока я твоему отцу не пожаловался!              Это заставляет Адама принять вертикальное положение. Его заострённые уши дёргаются, а узоры на секунду вспыхивают белым светом. Перспектива разговаривать с отцом — капитаном полиции — его не радует. Он как всегда будет читать ему нотации насчёт того, что все в их семье работали в полиции и отец мечтал, чтобы сын тоже пошёл туда. Но Адам пошёл в мать, которая работает нумерологом. Адам хочет, как все демоны, гадать, раскладывать карты, возможно заговаривать травы на любовь, а не это всё. Вильгельм же, увидев перемену в лице Адама, то, как его рога потускнели, а хвост повис, — понял, что сказал лишнее.              — Ладно, прости. Только ты хотя бы сделай вид, что работаешь, а то я уже устал писать объяснительные. Хоть косынку раскладывай на компьютере, главное — сделай умный вид.              Адам довольно дёргает хвостом и садится на свою сторону кабинета. Там царит своя атмосфера. Папки свалены в стопки, которые то и дело съезжают на пол. На столе — вазочка с сухоцветами и парой керамических котиков, рядом — пачка салфеток. Пахнет благовониями — хвоей и лавандой. Ручки вечно закатываются под тумбочку, потому что стакана для них нет. На мониторе — игра в косынку (до этого была карта звёздного неба). Рядом с клавиатурой — чашка с травяным отваром и раскрытая упаковка шоколадного печенья. Просьбу не крошить Адам игнорирует, и уборщица регулярно ругается.              Вильгельм обречённо выдыхает и возвращается к фотографиям. Вот уже три месяца город сотрясают убийства. Всё началось с молодой нимфы, которая поздно вечером возвращалась домой после вечеринки. Экспертиза показала: в крови 2,5 промилле алкоголя — сильное опьянение. Родители клянутся, что дочь никогда не пила. Тест на наркотики — отрицательный. Камеры наблюдения работали только на главном входе — остальные сломаны. Из записи видно: девушка зашла в клуб в восемь вечера, вышла около одиннадцати, одна. Опросы ничего не дали. Через две недели после исчезновения, в 3:24 ночи, лесник нашёл её на обочине трассы РМ-95. Юбка разодрана, на шее следы удушья, ногти повреждены — жертва сопротивлялась. Колени разбиты, нос сломан. Также обнаружены следы изнасилования. Телефон и кошелёк валялись в нескольких метрах — грабёж не был мотивом. Врагов у девушки не было: училась в академии искусств на дизайнера, тихая, спокойная, с одногруппниками не конфликтовала. Ни зацепок, ни следов. Словно на две недели она провалилась в пустоту, а потом всплыла, как мёртвая рыба. И это при таком количестве камер в городе — ни одна не засняла, где она была и с кем.              В коридоре слышится уверенная поступь тяжёлых ботинок, затем наступает тишина, и хлопает дверь. Обычно так бывает, когда кто-то кого-то ищет. Шаги приближаются, и в кабинет входит человек. Коротко стриженные чёрные волосы, идеально выбритые виски. Фиолетовые глаза цепко оглядывают присутствующих. Форма выглажена так, что на брюках видны чёткие стрелки, галстук затянут ровно, погоны рядового поблёскивают свежестью.              — Здравствуйте. Мне нужен некий Вильгельм Смит, — произносит он с лёгким немецким акцентом.              — Это я. А вы?              — Герр Фридрих Шон Штайнер. Посольство Итевальта решило, что обмен опытом будет полезен.              Фридрих кланяется — ровно под прямым углом — и выпрямляется, будто по стойке «смирно». Спина идеально прямая, лицо бесстрастное, даже шрам на губе — чёткая линия.              — Наверняка у него и сигилы на спине — прямые линии, — шепчет Адам Вильгельму на ухо и тут же получает тычок в плечо. — Эй, за что?!              — За то, что чушь городишь.              Вильгельм шумно выдыхает и шагает навстречу гостю:              — Прошу простить моего коллегу. Он бывает бестактным. Я — Вильгельм Смит, приятно познакомиться, господин Фридрих. — Он тоже кланяется. — Искренне рад, что в наш отдел перевёлся человек.              — Вы не любите другие расы? — Фридрих чуть хмурится.              — Нет, что вы. Просто тяжело работать, когда кто-то молится за упокой душ цветов, другие раскладывают камни и натальные карты, а третьи разбрасывают сгустки слизи на месте преступления.              Фридрих кивает, достаёт из кармана блокнот и начинает что-то быстро записывать. Вильгельм напрягается: неужели из-за этих слов его теперь привлекут за оскорбление меньшинств?              — А что вы записываете?              — Не волнуйтесь, это никуда не пойдёт, — Фридрих убирает блокнот, но Вильгельм всё ещё нервно улыбается — улыбка выходит больше похожей на гримасу.              — Точно?              — Я просто записываю всё, что вижу и слышу. Мой психиатр сказал, что это помогает адаптироваться к новой среде.              Вильгельм хмыкает:              — У вас и психиатр есть? Что-то серьёзное?              — Нет. Работа стрессовая, плюс приходится иметь дело с сомнительными личностями. В Итевальте это обычная практика. А у вас разве нет?              — У нас бесплатно только пиздюлей дают за незаполненные отчёты! — выпаливает Адам и тут же получает подзатыльник. — Эй, а сейчас за что?!              — За нецензурную лексику.              Вильгельм убирает руку в карман пиджака и переводит взгляд на Фридриха. Тот стоит всё так же неподвижно, чуть склонив голову — словно ждёт не распоряжений, а следующего хода в шахматной партии. Вильгельм оглядывает кабинет. В углу, за грудой папок, сиротливо пылится старое кресло. Он вытаскивает его, смахивает паутину — та прилипает к ладони липкой нитью — и придвигает к столу. Жест — садитесь.              Фридрих садится. Аккуратно, ровно, будто боится помять форму. Его фиолетовые глаза скользят по монитору, выхватывая кадры, отчёты, схемы. Вильгельм видит, как работает этот взгляд: холодно, системно, без эмоций. Хороший коп. Или опасный. Или и то и другое сразу.              — И сколько это длится? — спрашивает Фридрих. Голос ровный, без интонаций.              — Три месяца. Хотя по официальным данным похожие убийства начались раньше. Тогда дело закрыли — улик не хватило.              — Подражатель?              — Нет. Маркеры те же. — Вильгельм тычет пальцем в экран, где фотография раны увеличена до пиксельной ряби. — Смотри: удары наносил левша. Раны идут справа налево. Правша так не сможет. В паре метров от тела нашли следы шин — внедорожник, скорее всего. Грязь с кровью перемешана, и кусок латексной перчатки. Видимо, оторвался, когда упаковывал тело.              Фридрих чуть прищуривается, впитывая информацию.              — Мотив?              — Грабеж и месть исключены. Либо жертвы сами провоцируют агрессию, либо убийца — клинический случай. Жестокость чрезмерная. Не для устрашения, не для мести. Для удовольствия.              — Выпала Башня! — торжествующе объявляет Адам, не отрываясь от карт.              Фридрих медленно, очень медленно поворачивает голову в его сторону. На лице — ни тени улыбки, только лёгкое недоумение человека, который впервые видит, как взрослое существо всерьёз воспринимает картонные картинки.              — Какая ещё башня? — спрашивает он так, будто уточняет расписание поездов.              — Символ резких перемен, — Адам понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Плохой знак. Очень плохой.              Вильгельм трёт переносицу. Жест, который Адам видел тысячу раз и который всегда означает одно: «Сейчас я кого-то убью».              — Адам, если ты сию секунду не уберёшь свои карты, я выкину их в мусоропровод. Вместе с твоими рогами.              — Но…              — Без «но».              Адам вздыхает, но карты послушно исчезают в ящике стола. Его хвост недовольно хлещет по ножке стула.              В этот момент дверь распахивается — резко, будто её пнули. На пороге стоит дежурный, бледный, с блокнотом в дрожащей руке. Дышит он так, словно бежал от самого здания суда.              — На трассе LM-67 нашли труп девушки! — выпаливает он, не успев даже перевести дух.              Вильгельм закрывает глаза. На секунду — всего на секунду — ему хочется провалиться сквозь землю, сквозь бетонный пол, сквозь плитку, туда, где не надо больше видеть фотографии разорванных тел. Но он тут же открывает глаза и смотрит на Фридриха. Тот сидит всё так же прямо, лишь пальцы чуть сжимаются на колене — единственное, что выдаёт напряжение.              Адам сияет.              — Я же говорил! — восклицает он и тут же осекается под тяжёлым взглядом Вильгельма.              — Можешь помолчать? — устало, почти беззлобно бросает Вильгельм. Он уже накидывает куртку, поправляет кобуру. — Что ж, похоже, ваше обучение начинается с боевого крещения. — Он переводит взгляд на Фридриха, потом на Адама. — Фридрих, Адам — за мной. Живо.              И первым шагает в коридор, даже не оглянувшись — знает, что они пойдут. Потому что в полиции не спрашивают дважды.