Вечно горящие огни (перезапуск)

Вильгельм садится за руль внедорожника. Салон встречает его запахом застарелой хвои от ароматизатора, бензина и ещё чего-то неуловимо казённого, что въелось в обивку за годы службы. Руль под пальцами — холодный, потёртый, с выбоинами на резине. Рядом садится Фридрих, аккуратно пристраивая на коленях свой неизменный блокнот. Адаму приходится лезть назад — он возится, задевая хвостом спинку сиденья, и наконец плюхается, шумно выдыхая.              Ключ зажигания входит легко, мотор просыпается с утробным урчанием, передавая вибрацию на педали. Вильгельм трогается с первой передачи, машина нехотя выбирается с парковки. На зеркале заднего вида покачивается картонный ароматизатор — ёлочка, уже выцветшая, почти без запаха. Возле коробки передач, на торпеде, закреплена собачка с кивающей головой — при каждом толчке она смешно кланяется, будто одобряя маршрут.              За окном поток машин катится по городу, мимо многоэтажных застеклённых зданий, гаснущих фонарей, автобусных остановок, где жмутся кучки существ. Светофоры послушно сменяют красный на зелёный, и вскоре огни остаются позади. Город отпускает их, уступая место трассе. По бокам вздымается изумрудный хвойный лес, от которого тянет сыростью и прелой листвой. В канавах у дороги поблёскивает вода, в ней отражается свинцовое небо. Шляпки грибов, высыпавших на обочине, лоснятся от влаги. По деревьям скачут белки, в ветвях перекликаются птицы — их голоса звучат тягуче, будто прощаются с летом. Серое небо с каждой минутой темнеет, хотя ещё час назад солнце пробивалось сквозь облака. Сейчас оно готово разверзнуться ливнем, и воздух уже налился тяжестью, давит на плечи.              Шрам на лице Вильгельма начинает чесаться. Он всегда чешется перед чем-то страшным и необратимым. Точно так же чесался в тот день, когда его ещё не было.              Весна. Запах лип, жара и перегара. Вильгельм сидит в своей комнате на полу, раскладывает металлический конструктор — единственный и последний подарок от отца, погибшего в горячей точке. Детали приятно холодили пальцы, соединялись с лёгким щелчком. В доме шумно — на кухне кричат. Оттуда тянет металлом, чем-то острым, ранящим, спиртом и хлебом с салом. Вильгельм не хочет туда заходить. Боится, что отчим позовёт. Он знает: позовут обязательно. Либо за новой бутылкой, либо «наставлять» за то, что громко дышит.              Глаз, который позже пересечёт шрам, начинает чесаться. Чем чаще он трёт его, тем сильнее зуд. Глаза слезятся, конструктор расплывается. Вильгельм с усилием прижимает руки к коленям, чтобы не разодрать кожу. Под веками — будто шевелятся опарыши, поедают его изнутри, вываливаются и забираются обратно. Это сравнение пришло потом, когда он увидел дохлую кошку: она лежала на земле сутки, пять, а потом появились белые черви.              Звуки на кухне становятся громче. Крики, мат, грохот падающей посуды. Вильгельм зажимает уши руками, но они всё равно пробиваются. Ступеньки под ногами скрипят — особенно четвёртая, она всегда выдаёт его. Вот он уже на кухне, залитой жёлтым светом лампочки. На полу — собутыльник отчима, а отчим наносит удары. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Кровь заливает пол, брызгает на стены. Пара капель попадает на одежду Вильгельма. Мысль: мама будет злиться за испорченную рубашку. Снимет её резко, начнёт отчитывать, потом будет стирать на дощечке. А следом — другая: надо оттащить. Он хватает отчима за руку, и тут же в лицо прилетает удар, от которого он отлетает к стене. Потом — режущая боль от стекла, белая вспышка, горячая кровь. Ещё удары — в плечо, в бедро. Руки бессильно барахтаются в воздухе, пытаясь закрыть лицо, но уже поздно.              — И весь ваш коллектив такой разносторонний?              Голос Фридриха выдёргивает его из прошлого. Вильгельм сжимает руки на руле сильнее — костяшки белеют, — но заставляет себя расслабиться. Взгляд в зеркало заднего вида: Адам там что-то ищет в своём рюкзаке.              — Ага, шеф считает, что чем больше взглядов на одно преступление, тем выше раскрываемость! — отвечает Адам, не поднимая головы.              — А на деле?              — На деле полный пи…              — Адам, — предупреждающе говорит Вильгельм, чувствуя, как от голоса начинает саднить горло.              — …пипец и хаос, короче. Виля не обманет, — Адам наконец отрывается от рюкзака и опирается подбородком на руку, уставившись в окно.              — Виля? — переспрашивает Фридрих, и в его голосе сквозит лёгкое любопытство.              — Я так Вильгельма называю, а он меня в ответ троглодитом, — довольно объявляет Адам, и его хвост довольно дёргается.              Фридрих кивает, достаёт блокнот и что-то записывает — тот самый блокнот, который уже успел вызвать у Вильгельма глухое раздражение. Впрочем, сейчас не до того: впереди, на обочине, маячит знакомая картина. Мигалка патрульной машины разбрасывает синие сполохи по мокрому асфальту, скорая уже стоит с открытыми задними дверями, и жёлто-чёрная лента трепыхается на ветру, как живая. И труп — угадывается по очертаниям под белой простынёй.              Вильгельм тормозит в нескольких метрах. Дворники со скрежетом проходятся по стеклу, смахивая налипшие листья. Он жестом подзывает напарников и выходит. Воздух снаружи оказывается холоднее, чем в машине, и сырой — сразу пробирает под куртку. Пахнет мокрой травой, бензином и чем-то сладковато-металлическим, отчего внутри всё сжимается.              Коллега-аггил уже заканчивает опрос пожилой пары. Старик в клетчатой кепке, старуха в платке — они жмутся друг к другу, видимо, ехали с дачи и имели несчастье оказаться здесь первыми. Вильгельм подходит, коротко отдаёт честь, принимает из мохнатой лапы протокол. Бумага на ощупь шершавая, чуть влажная — то ли от дождя, то ли от дрожащих рук. Почерк кривой, но разборчивый.              — Сколько отсюда до ближайшего сектора? — пробегает глазами записи, чувствуя, как начинает ныть поясница от долгого сидения за рулём.              — Дык километраў шэсцьдзесят па трасе, а потом яшчэ двадцатка праз лес, — отвечает аггил с характерным мягким «гэканьем», и его дыхание пахнет луком и табаком.              — Подозрительных личностей не замечали? Может, кто-то слишком часто мотается из деревни?              — А хто ж там ездит? Уся вёска — пара пенсионераў, як мы, ды дзесятак алкашоў. Усе на двести семдесят шостым аўтобусе! — махнул рукой коллега.              — Спасибо, можете быть свободны. — Вильгельм расписывается в протоколе, возвращает его и направляется к трупу. Под ногами хрустит гравий, ботинки вязнут в размокшей земле.              Адам уже там. Сидит на корточках прямо рядом с телом и раскладывает на платке карты Таро. Фридрих при виде этого прикладывает ладонь к лицу — жест, который Вильгельм уже выучил, — но продолжает строчить в блокноте, не поднимая головы. Вильгельм чувствует, как нервно дёргается глаз. На прошлом выезде Адам чуть не грохнулся в обморок, едва взглянув на покойника, — и вот пожалуйста, снова за своё. Лицо его бледнеет на глазах, зрачки сужаются, тело начинает покачиваться.              — Адам, — Вильгельм хватает его под локоть — тот под кожей холодный и напряжённый, — и отводит в сторону. — Подыши. Воды дать?              Протягивает флягу с тиснёным гербом на коже. Металл приятно холодит ладонь. Адам послушно глотает — кадык дёргается, — и лицо его понемногу обретает цвет.              — Фридрих, что скажешь? — поворачивается Вильгельм.              — Я сделал предварительные заметки. — Фридрих протягивает блокнот, и Вильгельм берёт его. Бумага плотная, страницы чуть загнуты по углам. Читает:              24 октября 2032, место происшествия — трасса РМ-67. Жертва — женщина-демон, возраст около 30 лет. Следы пыток: на шее гематомы от пальцев, губа рассечена, нос сломан. На левой щеке — порез (предположительно ножом). Запястья стёрты до крови — вероятно, были скованы наручниками. Под ногтями частицы кожи и земли — сопротивлялась. Одежда изрезана в нескольких местах, на кофте не хватает пуговиц. Колени ссажены — тело протащили несколько метров. Лежит ровно, со сложенными руками на груди. Глаза: лопнувшие капилляры — смерть от асфиксии (удушение). Личные вещи найдены в 15 метрах от тела: чёрная потёртая сумка, внутри — деньги, телефон, водительское удостоверение на имя М. К. Роговой. По документам — местная, прописана в посёлке Лесной. Особые приметы: рога спилены (давно, края зажившие), хвост ампутирован (обрубок). На скулах и шее — множественные сигилы (ритуальные татуировки высокого уровня). Сильный демон, возможно, практиковал тёмные ремёсла. Предварительный вывод: убийство с особой жестокостью, мотив — не ограбление (деньги на месте), вероятно, связан с деятельностью жертвы (долг и? Месть? Сделка?).       Вильгельм возвращает блокнот. Читать чужие заметки дальше — только время терять. Да и личное там, наверное, тоже есть.              — Толково, — кивает он, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Вскрытие покажет точнее.              — У-у-у, чует моя душа, здесь нечисто! — подаёт голос Адам, уже пришедший в себя. — В этом лесу силы тёмные бродят… — Он зябко поводит плечами.              — Адам, мы на месте преступления, а не на спиритическом сеансе. — Вильгельм трёт переносицу, пытаясь унять начинающуюся головную боль. — Силы тёмные, может, и бродят, но труп перед нами — дело рук человеческих. Или нечеловеческих, но вполне материальных. Кстати, раз оклемался — иди, осмотри тело. Со мной.              Адам заметно бледнеет снова.              — Я… может, я лучше карты ещё раз разложу? Для ясности?              — И как такого в полицию взяли?.. — шепчет Вильгельм, обращаясь к небу. Серое, тяжёлое, оно не отвечает.              — Полностью с вами согласен. — Фридрих говорит абсолютно серьёзно, только уголок губы чуть дёргается. — Атмосфера здесь действительно удручающая. Предлагаю закончить осмотр и вернуться в отдел, пока моя аура не пострадала окончательно.              Вильгельм смотрит на него, пытаясь понять, шутит тот или нет. Потом переводит взгляд на Адама, который уже достал из кармана мешочек с рунами — деревянными, тёсаными, с выжженными знаками.              — Ох, Время, за что мне это? — Вильгельм вздыхает так, будто выдыхает половину своей усталости. — Ладно, работаем. Фридрих, сфотографируй следы вокруг. Адам… делай что хочешь, только не мешай. Я пока осмотрю дорогу.              Фридрих уже достал камеру — старомодный плёночный «Зенит», который он носит в отдельном чехле, будто реликвию. Объектив блеснул в свете фар. Вильгельм косится на этот музейный экспонат, но молчит: у каждого свои тараканы. Немец методично, с хирургической точностью, фиксирует общий план, следы шин, примятую траву, каждый окурок в радиусе десяти метров. Камера щёлкает с тем особенным звуком, который уже забыли в эпоху цифры, — что-то в этом есть успокаивающее, почти домашнее.              Скорая, получив отмашку, быстро упаковывает тело и уезжает, завывая сиреной, будто оплакивая жертву. Вой долго тает в воздухе, пока не стихает совсем. На дороге остаётся только тёмная лужа, уже начинающая подсыхать и покрываться коркой. Вильгельм знает: скоро приедут коммунальщики, смоют всё водой, и через час никто не вспомнит, что здесь лежало существо, у которого были имя, судьба, возможно, дети.              Адам тем временем усаживается на пенёк у обочины — пень старый, трухлявый, с мокрой корой, — достаёт из рюкзака мешочек с рунами и аккуратно раскладывает их на носовом платке. Что-то бормочет — то ли заговор на упокоение, то ли просто успокаивает сам себя. Вильгельм не вслушивается: у каждого свой способ держаться.              Он проходит вдоль обочины, разминая затёкшую спину. Под ногами хрустит гравий, ботинки вязнут в размокшей земле. Асфальт здесь старый, в паутине трещин, но кое-где следы протекторов отпечатались чётко, будто убийца специально оставил визитку. Вильгельм приседает на корточки — колено противно хрустит, и он морщится, — достаёт из кармана складной метр. Металл на ощупь ледяной, сразу замерзают пальцы. Он дует на них, выдыхая облачко пара, и прикладывает метр к следу. Ширина колеи стандартная — легковушка или небольшой внедорожник. Рисунок протектора агрессивный, внедорожный. Значит, либо убийца любит бездорожье, либо маскируется под охотника или дачника.              — Фридрих, сними здесь крупным планом, — кивает он на след, разгибаясь и потирая колено. — И вот тут, видишь масляное пятно? Может, машина старая, течёт.              Фридрих послушно щёлкает, перематывает плёнку и делает ещё пару кадров. Вильгельм в который раз удивляется: как эта допотопная техника до сих пор работает? Впрочем, про Итевальт ходят слухи, что там до сих пор преступников по магическим шарам ищут, так что плёночный «Зенит» — ещё цветочки.              — Герр Вильгельм, — Фридрих отрывается от видоискателя, поправляет очки. — У жертвы под ногтями не только земля. Я заметил микрочастицы. Похожи на блёстки. Такие используют в театральном гриме. Или на съёмочных площадках.              Вильгельм замирает, не донеся метр до следа. Блёстки. В паре километров отсюда — павильон, где снимает тот самый Легрант, скандальный эльф, который разбил камеру журналистам. Сердце на секунду бухает глухо, тревожно, отдаётся в висках. Совпадение? После двадцати лет он уже не верит в совпадения.              Он продолжает осмотр и вскоре натыкается на толстый осколок стекла. Тот лежит в траве, тускло играя бликами уходящего солнца. Вильгельм поднимает его пинцетом — стекло тяжёлое, с оплавленными краями, как от лобового или зеркала. На поверхности, если присмотреться, темнеют капли. Кровь. Чья — покажет экспертиза. Он аккуратно упаковывает осколок в полиэтиленовый пакет, стараясь не дышать на него, чтобы не занести свои частицы. Так же недалеко он находит след от костра, который скорее всего оставили грибники.              — Запиши, — коротко бросает он Фридриху. — Проверим связь с павильоном.              В этот момент Адам вдруг вскрикивает и подскакивает, едва не разметав руны. Некоторые из них вспыхивают мягким голубым светом — знак, что душа наконец упокоилась.              — Тьфу ты, крапива ирландская! — выпаливает он, тряся обожжённой рукой. — Я ж не заметил!              — И давно ты на природу не выезжал? — усмехается Вильгельм беззлобно, чувствуя, как от этой суеты немного отпускает напряжение. — Собирай свои побрякушки и иди сюда. Поможешь следы промерить.              Адам, потирая ладонь, подходит, но то и дело косится на лес. Тени там сгущаются, ветви шевелятся под ветром, и ему всё чудится, что кто-то следит. Долго. В упор.              — Виль, — зовёт он тихо, — а ты не чувствуешь? Здесь правда нехорошее место. У меня рога прям вибрируют.              Он сжимает руками рога — молодые, ещё покрытые мягким пушком, на ощупь бархатные. Вильгельм косится на него.              — У тебя они всегда вибрируют, когда работать надо. Лучше скажи, что там твои карты на этот раз нагадали?              Адам оживляется мгновенно, глаза загораются:              — Я разложил на судьбу убитой! Башня — крах, всё в щепки. Тройка Мечей — сердце разрывается, понимаешь? Предательство. А Луна — вообще мрак, тайны, враги из темноты. Всё сходится, Виль, ну как я могу ошибаться?!              — Ага, — бурчит Вильгельм, замеряя очередной след, — а ещё Луна — это ночь, а у нас убийство средь бела дня. Так что со своими картами — в гороскоп для домохозяек.              Фридрих уже убрал камеру в чехол, достал блокнот и, перелистнув несколько страниц, останавливается на нужной. Он подходит ближе, держа блокнот перед собой, но вместо того чтобы сразу заговорить, ещё раз пробегает глазами записи, будто сверяясь с ними. В свете угасающего дня его очки блеснули, скрывая выражение глаз.              — Если обобщить мои наблюдения и данные с предыдущих мест преступлений, можно предположить следующее, — начинает он своим ровным, чуть механическим голосом. Одновременно он достаёт из кармана маленькую лупу и принимается рассматривать край следа, присев на корточки рядом с Вильгельмом. — Убийца действует в одиночку. — Он проводит пальцем по отпечатку протектора, не касаясь его, будто считывая информацию. — Обладает физической силой и, вероятно, знаниями в области анатомии разных рас.              Он встаёт, отряхивает колени, подходит к месту, где лежало тело (теперь там только тёмное пятно на траве), и указывает на примятую растительность.              — Жертвы — демоны с высоким магическим потенциалом, нимфы, двое эбфи и один эльф. — Он говорит и одновременно делает пометки в блокноте, не глядя в него. — Следов борьбы почти нет. — Он приседает, раздвигает травинки. — Либо жертва была оглушена, либо знала убийцу и доверяла ему.              Он возвращается к Вильгельму, который всё ещё сидит на корточках, и протягивает руку, помогая ему встать. Вильгельм принимает помощь — ладонь Фридриха сухая и тёплая, — хрустнув коленом.              — Орудие — нож с тонким лезвием, возможно, охотничий или ритуальный, — продолжает Фридрих, когда они оба выпрямляются. Он указывает на следы шин. — Машина — тёмный внедорожник, предположительно марки «Штайгер» или «Бест», лет пять-семь. — Он щёлкает ручкой, записывая что-то ещё. — Я составлю фоторобот по следам протектора.              — Составь, — кивает Вильгельм, потирая колено.              Он оглядывает место в последний раз. Солнце почти скрылось за тучами, лес потемнел, и оттуда потянуло сыростью и гнилью. Пора возвращаться, пока не хлынул дождь. Шрам на лице перестал чесаться. То ли беда миновала, то ли он просто устал бояться.              «Надо бы тоже к психиатру сходить, — думает Вильгельм. — Вон, Фридрих ходит, и Донован, говорят, тоже…»              — Адам, Фридрих, закругляемся. Едем в участок, оформлять бумаги.                     Обратная дорога проходит в молчании. Адам дремлет на заднем сиденье, убаюканный мерным гулом мотора и теплом, идущим от печки. Или просто стресс вымотал. Вильгельм косится в зеркало заднего вида: парень выглядит бледным, рога потускнели, хвост безвольно свесился с сиденья. «Зря отец его сюда пристроил, — думает он. — Ему бы травы заговаривать, души успокаивать, а не на трупы смотреть. Ещё пару таких выездов — и заикаться начнёт».              Фридрих, как всегда, что-то строчит в блокноте при свете салонной лампочки, изредка поднимая глаза и глядя в темноту за окном. Вильгельм ведёт машину и краем глаза поглядывает в зеркало — не мелькнут ли фары преследователей. Но трасса пуста, только редкие фуры проносятся мимо, обдавая «Штайгер» грязью из луж, и брызги с противным стуком бьют по днищу.              Плавно мысли о деле сменяются мыслями о старом друге — Доноване. Последний разговор закончился не на самой приятной ноте. Вильгельм спрашивал его про жизнь, про проблемы с алкоголем — старался звучать как можно деликатнее, но не получилось: Донован впал в истерику, которую смогли успокоить только врачи. После этого они ещё встречались пару раз, но диалог выходил скомканным и неуверенным. Разговор шёл живее только на нейтральной территории — в кофейне или на улице. В остальных случаях тишину наполняло давящее чувство безысходности. Донован нервничает и чувствует себя виноватым, потому что заставляет Вильгельма видеть это. Вильгельм — потому что не может выкинуть из головы, как откачивал Донована от алкогольного отравления. Он даже запомнил, сколько ехала скорая: двадцать четыре минуты пятнадцать секунд. Время растянулось в несоизмеримую вечность, пока чужое тело билось в судорогах, температура скакала, а желудок скручивали сухие спазмы, потому что там больше ничего не было. После этого Донован избегал встреч около месяца. Выводить друга на разговор — бессмысленно. Говорить об этом с кем-то другим — неправильно. Вот и остаётся только снова и снова переживать тот день, чувствовать безысходность и надеяться, что таблетки с психиатром помогут Доновану войти в ремиссию.              Вильгельм плавно поворачивает руль влево. Машина въезжает на парковку за бежевым зданием милиции. Вокруг возвышаются тополя, их листья уже пожелтели и шуршат под ветром. На фасаде висит гербовая символика: человек с завязанными глазами, держащий весы с мечом. Слева от двери — стеклянная табличка с надписью: «Управление внутренних дел Новомогилёвска Октябрьского района». Вильгельм паркуется, глушит мотор, и тишина давит на уши. Выходит на улицу — воздух здесь кажется чище, но всё равно пропитан городом: выхлопы, пыль, где-то жарят шашлыки. В пластиковых дверях он здоровается с коллегой, и тот кивает, даже не взглянув.              В участке их встречает привычный запах: дешёвый растворимый кофе, застарелый пот, канцелярский клей, бумажная пыль и ещё что-то неуловимо казённое, от чего уже не воротит, потому что это въелось в ноздри за двадцать лет. Из дежурки доносится гул голосов, перекрываемый чьим-то пьяным всхлипом. Вильгельм проходит мимо лавок, где, как экспонаты в кунсткамере, сидят существа: тощая нимфа строчит заявление, размазывая тушь по щекам; древний гном в промасленной куртке тупо смотрит в стену — кажется, он видит там не облупившуюся краску, а всю свою жизнь; в углу, поджав ноги, спит подросток-эльф в рваных джинсах — лицо бледное, под глазами синева. Жалюзи на окнах дежурки безжизненно болтаются, одна пластина отломалась и валяется на подоконнике. Линолеум привычно скрипит под ногами, когда Вильгельм толкает дверь с табличкой 314.              В кабинете тихо и пыльно — пахнет старыми папками и сухим воздухом от батарей. Вильгельм включает настольную лампу, и жёлтый круг света выхватывает из полумрака заваленный стол, старый диван с продавленными подушками и облезлый фикус на подоконнике, который поливают раз в месяц, если вспомнят. Он тяжело опускается на стул, и тот скрипит так же жалобно, как и линолеум в коридоре. Адам плюхается на диван, тут же утыкается в телефон — из динамика несутся звуки игры. Фридрих аккуратно вешает куртку на вешалку — та жалобно скрипит под тяжестью, — садится за стол рядом с Вильгельмом, раскладывает блокнот и готовится диктовать.              — Герр Вильгельм, я готов к составлению протокола.              — Адам, убери телефон, — бурчит Вильгельм, потирая переносицу. — Будешь записывать.              Адам стонет так, будто его приговорили к каторге, но послушно открывает ноутбук. Экран тускло засвечивается, отражаясь в его усталых глазах. Клавиатура защёлкала под его пальцами, но он всё равно печатает одним пальцем, то и дело чертыхаясь.              Следующие два часа они корпят над бумагами. Вильгельм диктует, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но к середине протокола срывается на хрип. Он откашливается, отпивает остывший кофе из кружки — горькая, кислая жижа обжигает горло, но голос прочищается. Фридрих каждые пять минут уточняет, поднимая глаза от блокнота и поправляя очки:              — Простите, герр Вильгельм, а как точнее — «следы удушения» или «асфиксия механическая»?              — Пиши «асфиксия», — Вильгельм трёт переносицу, чувствуя, как кожа там становится горячей. — Короче.              Адам печатает одним пальцем, то и дело чертыхаясь, когда палец соскальзывает на соседнюю клавишу. Он сидит, ссутулившись, положив локти на стол, и его хвост нервно дёргается под стулом, периодически ударяя по ножке. На пятом «бля» Вильгельм не выдерживает, резко поворачивается к нему:              — Да научись ты уже печатать! Тебе сколько лет?              Адам обиженно надувает губы, но пальцы застучали чуть быстрее. Фридрих мельком взглянул на экран и тихо поправляет:              — Пропущена запятая после «удушения».              Адам вздыхает, но исправляет.              Кулер в углу согласно гудит, старые компьютеры тихо вторят ему гулом вентиляторов. В коридоре кто-то громко хлопает дверью, и Адам вздрагивает, дёргая мышкой — текст на экране съезжает, половина абзаца выделяется и исчезает.              — Твою ж дивизию! — выдыхает он, в панике нажимая «отменить». — Виль, может, уже хватит на сегодня? У меня мозг кипит. — Он откидывается на спинку стула, закрывает глаза и трёт виски. Рога его тускло мерцают в свете лампы.              — Потерпишь, — отрезает Вильгельм, чувствуя, как глаза слипаются, но впереди ещё куча работы. — Осталось полстраницы.              Адам стонет, но садится ровно и снова уставился в экран. Фридрих подвигает к нему листок с правками, и Адам, вздыхая, начинает вбивать изменения.              Наконец последняя фраза впечатана. Вильгельм откидывается на спинку стула, прикрывает глаза. Сквозь веки пробивается жёлтый свет настольной лампы, и на миг ему кажется, что он снова в машине, едет по тёмной трассе. Он заставляет себя открыть глаза.              — …Таким образом, на основании предварительного осмотра можно сделать вывод о ритуальном характере убийства. Всё. — Он кивает Адаму. — Распечатай три экземпляра.              — Есть, командир! — Адам шустро застучал по клавишам, отправил файл на печать. Принтер за углом зажужжал, заскрежетал, выплёвывая первый лист — ещё пахнущий тонером, тёплый. Но через минуту Адам замирает, глядя в монитор. — Виль, а что писать в графе «особые приметы убийцы»?              Вильгельм хмыкает, смотрит на Адама поверх очков:              — А ты что, карты свои уже сдал? — Он потягивается, хрустнув плечами. — Пиши: «предположительно мужчина, физически развит, возможно, связан с охотой или ритуальными практиками». И добавь про машину.              Адам кивает, разворачивается к клавиатуре и за строчил, прикусив губу от усердия. Принтер тем временем выплёвывает лист за листом, и Вильгельм машинально следит за ними взглядом. Когда последний лист ложится в лоток, он встаёт, забирает распечатки, быстро пробегает глазами, размашисто расписывается в каждой графе и укладывает в папку с делом № 1414. Папка старая, потрёпанная, с множеством наклеек и пометок, и от неё пахнет архивной пылью.              — Я в лабораторию, — бросает он, застёгивая куртку. — Ждите здесь.              Дверь в лабораторию мягко щёлкает, и Вильгельма обступают запахи: спирт, озон и что-то сладковато-химическое, отчего сразу защипало в носу. Здесь светло, почти стерильно, но в этом свете чувствуется усталость — лампы дневного света гудят ровно, надсадно, будто тоже хотят спать. Вдоль стен выстроились шкафчики с реактивами, на металлических столах громоздятся микроскопы, колбы, штативы со спиртовками. В углу, у единственного окна, за которым уже давно стало черно, сидит Кейт. Она уткнулась в монитор, и её светлые волосы растрепались, выбившись из когда-то аккуратного хвоста. На халате, чуть пониже бейджа с золотой гравировкой «Кейт Миллер, эксперт-криминалист», темнеет подозрительное пятно — то ли йод, то ли пролитый кофе. Она быстро стучит по клавишам, потом вскакивает, припадает к окуляру микроскопа, что-то бормочет и снова садится печатать.              Вильгельм кашляет. Кейт дёргается, резко оборачивается, и на секунду в её глазах мелькает испуг — узнавание приходит не сразу. Она вскакивает, едва не смахнув со стола штатив с пробирками — тот качается, но устоит.              — Ой, господин Вильгельм! — выдыхает она, прижимая ладонь к груди. — Простите, задумалась… Я вас не заметила.              — Бывает. — Вильгельм прислоняется к косяку, чувствуя, как гудит спина после целого дня на ногах. — Что у нас?              Кейт метнулась к столу, схватила стопку бумаг, скреплённую скобой, и протягивает ему. На секунду их пальцы соприкасаются — её ладонь тёплая, чуть влажная, и Вильгельм чувствует, как дрожит её рука. То ли от кофеина, то ли от усталости, то ли от того, что она уже двенадцать часов не отрывалась от микроскопа. Под глазами у неё залегли синяки, а на щеке — след от клавиатуры, видимо, прилегла ненадолго.              — Кровь на стекле не жертвы, — начинает она, пока Вильгельм пробегает глазами первые строки. Сама она тем временем подходит к микроскопу, машинально крутит колёсико фокусировки, заглядывает в окуляр, словно проверяя, всё ли на месте. — Две группы: вторая отрицательная и первая положительная. Расу определить не вышло — слишком мало материала. Но, — она заминается, отрывается от микроскопа и поворачивается к нему, — вторая отрицательная — редкая, встречается в основном у чистокровных эльфов. Убийца может быть эльфом. Или полукровкой.              Вильгельм поднимает глаза от бумаг. Эльф? В голове сразу всплывает образ Франческо с его вечно растрёпанными белыми волосами и проколотыми ушами. Но тот — сценарист, а не маньяк. Хотя кто знает. Он машинально трёт шрам на лице.              — Дальше.              Кейт возвращается к столу, берёт пробирку с остатками крови, подносит к свету, покачивает. Жидкость тускло блестит.              — Блёстки подтвердились, — она тычет пальцем в абзац отчёта, потом отставляет пробирку в штатив и берёт другую, с каким-то мутным осадком. — Как ваш Фридрих и предполагал. Под ногтями — микрочастицы театрального грима. Состав характерный, такие используют в кино и театре. — Она ставит пробирку обратно, вытирает руки о халат, оставляя на нём новые разводы. — Я уже запросила список поставщиков, но это надолго.              — Хорошо. Что по сделкам?              Кейт вздыхает, убирает выбившуюся прядь за ухо, подходит к шкафу с реактивами, открывает дверцу и долго смотрит внутрь, будто ищет там ответ.              — Пусто. Эксперт по демоническим обязательствам сказал: ни действующих, ни незавершённых контрактов. Никаких магических долгов. Девушка была чиста.              Она закрывает шкафчик и прислоняется к нему спиной, скрестив руки на груди.              — Значит, версия с демоническими разборками отпадает, — Вильгельм чувствует, как внутри шевелится глухое раздражение. Ещё один тупик. Он сжимает бумаги сильнее, и край листа неприятно впивается в палец.              — Выходит, что так. — Кейт мнётся, переступает с ноги на ногу, потом вдруг решительно шагает к столу, выдвигает ящик и достаёт оттуда ещё один лист — мятый, с пометками на полях. — Но там, в морге, нашли кое-что ещё. — Она протягивает дополнительный лист. — В крови высокая доза алкоголя, это да. Но плюс — следы снотворного. Лёгкого, немедицинского. Такого, какое используют, чтобы усыпить жертву перед… ну, перед пытками. Чтобы не сопротивлялась.              Вильгельм замирает, не донеся руку до бумаг. Снотворное. Это меняет картину. Убийца действовал не в состоянии аффекта, а хладнокровно, планируя. Он медленно опускает листы на стол и смотрит на Кейт. Та стоит, прикусив губу, и теребит край халата.              — Почему в первой выписке этого не было?              — Эксперт проглядел, — Кейт виновато пожимает плечами и отворачивается к окну, за которым чернеет ночь. — Перепроверяли материал, нашли случайно. Я уже внесла в протокол.              Вильгельм кивает, аккуратно складывает листы в папку, которую держит под мышкой. Щелчок замка звучит в тишине отчётливо.              — Спасибо, Кейт. Ты как всегда вовремя.              Она оборачивается, смотрит на часы на стене — стрелки показывают начало двенадцатого.              — Я… — запинается, проводит рукой по растрёпанным волосам, пытаясь пригладить их, но безуспешно. — Вы бы отдохнули.              — Отдохну, — обещает он, уже открывая дверь.              В его голосе нет надежды, только усталость. Кейт провожает его взглядом, потом медленно подходит к стулу и опускается на него, уставившись в монитор. Лаборатория жужжит, дышит привычным ритмом — лампы, холодильники, вентиляция. Где-то в углу урчит старый кулер.              В коридоре тихо. Только где-то в дежурке надрывается телефон, и кто-то устало матерится в ответ. Вильгельм толкает дверь своего кабинета. Адам дрыхнет на диване, разметав хвост и тихо посапывая, уткнувшись носом в собственную клавиатуру. На экране ноутбука так и остался открытый документ. Фридрих сидит за столом и при свете настольной лампы что-то выверяет в своём блокноте, изредка поглядывая на спящего коллегу с выражением лёгкого недоумения.              — Новости? — тихо спрашивает он, заметив Вильгельма.              — Версия со сделкой отпала. — Вильгельм бросает папку на стол, и она глухо шлёпается. — Зато нашли снотворное в крови. Убийца действовал по плану.              Фридрих делает пометку в блокноте.              — Это объясняет отсутствие следов борьбы. Жертву усыпили, а потом пытали.              — Ага. — Вильгельм смотрит на Адама, который во сне поджал губы и что-то бормочет про «перевёрнутую Луну». — Ладно, осталось опросить существ в этой деревне и всё, домой. Подними этого.              Фридрих аккуратно закрывает блокнот, подходит к дивану и трогает Адама за плечо. Тот дёргается, садится, хлопая глазами, и первое, что он делает — хватается за рога, проверяя, на месте ли.              — А? Что? Карты дали отбой?              — Говорю на допрос и домой, — бурчит Вильгельм, натягивая куртку. — Шевелитесь.              Он быстро идёт по коридору, сжимая в руке папку с делом. Голова гудит, шрам на лице противно зудит — верный признак, что день ещё не закончился. За спиной слышатся торопливые шаги Адама и ровное дыхание Фридриха. В участке уже почти никого не осталось, только в дежурке горит свет да где-то наверху хлопает дверь. Он толкает тяжёлую дверь, выходит на крыльцо — и замирает, ослеплённый вспышками камер.              Они стоят плотной стеной: микрофоны, диктофоны, операторы с камерами на плечах, несколько существ с блокнотами. Человек десять, не меньше. В свете фонарей их лица кажутся бледными, хищными. А в центре, сверкая очками, улыбается Александр Верницкий — та самая фирменная улыбка, от которой у Вильгельма всегда начинает сосать под ложечкой.              — Твою ж дивизию, — выдыхает он и резко шагает назад.              Дверь за спиной ещё не закрылась, и он врезается спиной в Адама. Тот охает, взмахивает руками и летит прямо в руки Фридриха, который с каменным лицом ловит его, не проронив ни звука. Адам дёргает хвостом, пытаясь восстановить равновесие, и тихо ругается сквозь зубы.              Вильгельм прислоняется к двери спиной, чувствуя, как от затылка к вискам поднимается пульсирующая боль. Шрам чесался не зря.              — Кто разболтал? — спрашивает он ледяным тоном, обводя взглядом напарников.              Адам и Фридрих переглядываются. Адам пожимает плечами, Фридрих чуть заметно качает головой.              — Утечка могла произойти на любом этапе, — сухо замечает Фридрих, поправляя очки. — Вопрос в том, кому это выгодно.              — Сейчас не до теорий, — отрезает Вильгельм. Он уже знает: просто так они не уйдут. Просьбы и угрозы на эту публику не действуют. — Ждите здесь.              Он разворачивается и быстрым шагом уходит в кабинет. Адам выглядывает в приоткрытую дверь, провожает взглядом толпу и присвистывает.              — Ни хрена себе у них нюх, — бормочет он. — Прямо как на мёд.              Фридрих молчит, но достаёт блокнот и начинает что-то быстро записывать. В его глазах тревожно дрожат блики от уличных фонарей. Адам и Фридрих переглядываются и синхронно пожимают плечами.              Вильгельм же чувствует, как головная боль пульсирует, разрастается, отдаёт в затылок. Возможно, именно об этом его предупреждал шрам. В любом случае надо как-то отвадить журналистов. Он знает: просьбы и тряска уголовным кодексом бесполезны. Поэтому он проходит в свой кабинет, находит на столе пустую коробку из-под бумаги, садится за компьютер и быстренько набирает на принтере несколько страниц: официальные комментарии к делу, пресс-релиз, а заодно — для отвлечения внимания — памятку о новом магическом шаре, который тестируют в лаборатории. Распечатывает, складывает в коробку.              Когда он возвращается, Фридрих и Адам смотрят на него с выражением «наш начальник точно сошёл с ума». Вильгельм снова выглядывает наружу и устало проводит рукой по лицу, будто это может помочь. Картина не изменилась: за дверью стоит голодная до зрелищ пресса. Как коршуны, заметившие падаль.              — Виль, ты чего? Это что, взятка? — округляет глаза Адам.              — Это стратегия, — бурчит Вильгельм. — Адам, сиди здесь и не высовывайся. Фридрих, просто повторяйте за мной. И ради всего святого, не смейтесь.              — Я никогда не смеюсь, — ровно отвечает Фридрих, но в уголках его губ дёргается что-то похожее на усмешку.              Вильгельм толкает дверь и выходит на крыльцо. Фридрих следует за ним. В ту же секунду на них обрушивается шквал вопросов:              — Господин следователь, это правда, что на трассе нашли тело?              — Вы ведёте это дело?              — Есть подозреваемые?              — Связано ли это с предыдущими убийствами?              Александр Верницкий стоит в первом ряду, чуть приподняв подбородок, и смотрит прямо на Вильгельма. Улыбка его становится чуть шире, но глаза остаются холодными, изучающими. Он не задаёт вопросов — просто ждёт.              Вильгельм молча протягивает коробку ближайшему журналисту — молодому эльфу с диктофоном. Тот машинально берёт, заглядывает внутрь и обалдевает.              — Э-э… что это?              — Комментарии, — невозмутимо отвечает Вильгельм. — Держите. Здесь всё, что мы можем сказать на данный момент. Официальные заявления, пресс-релизы, а также эксклюзивные материалы о новом магическом шаре, который мы тестируем в лаборатории. Очень познавательно.              Журналисты замирают. Кто-то даже приоткрывает рот. Оператор, не понимая, что происходит, продолжает снимать.              Фридрих шагает вперёд, и голос его звучит ровно, как на лекции:              — Кроме того, мы подготовили памятку для родственников пострадавших и буклет о правилах поведения на месте преступления. Всё это — в рамках политики открытости и прозрачности.              — А вы это дело ведёте? — выкрикивает кто-то из задних рядов.              Фридрих поворачивает голову в сторону голоса и отвечает с абсолютно серьёзным лицом:              — Нет, оно само ходит. Мы его только переворачиваем, чтобы не залёживалось.              Несколько секунд стоит тишина. Потом кто-то нервно хихикает. Александр Верницкий чуть приподнимает бровь, но улыбка не исчезает с его лица.              — Господин полицейский, — вмешивается он, делая шаг вперёд, — это правда, что здесь нашли тело? Или у нас разные источники информации?              Вильгельм смотрит на него в упор. Александр смотрит в ответ — спокойно, уверенно, будто знает что-то, чего не знают другие.              — А что сразу «тело»? — вмешивается Фридрих, и Вильгельм едва заметно дёргает уголком рта. — У него, может быть, тоже есть потребность в самовыражении. Может, существо просто устало и решило полежать вечность.              Он достаёт из кармана сложенный лист и протягивает Александру.              — Вот вам справка: «Место происшествия характеризуется повышенной горизонтальностью». Удовлетворены?              Александр берёт лист, бегло просматривает, и улыбка его становится чуть натянутой.              — А подозреваемые? — не унимается кто-то из толпы.              Фридрих обводит взглядом журналистов, задерживается на Александре и отвечает:              — У нас все подозреваемые. Даже вы. Особенно вы, раз так интересуетесь.              Он смотрит прямо в глаза Верницкому. Тот выдерживает взгляд, но что-то в его лице неуловимо меняется — может, тень пробегает, может, желваки играют. На крыльце повисает тишина. Слышно только, как где-то вдалеке шумит город. Вильгельм кашляет.              — На сегодня всё. За комментариями — в пресс-службу. В рабочее время. Всем спасибо, все свободны.              Он разворачивается и, не оглядываясь, идёт обратно в участок. Фридрих следует за ним, на ходу убирая блокнот во внутренний карман. Дверь за ними захлопывается с металлическим лязгом.              Журналисты ещё несколько секунд стоят в замешательстве, переглядываясь. Кто-то начинает рыться в коробке, кто-то пожимает плечами. Александр Верницкий всё смотрит на закрытую дверь. Потом медленно складывает справку пополам, суёт в карман и, не сказав ни слова, идёт к своей машине. Его шаги гулко раздаются в тишине.                     Франческо сидит на стуле и подпирает голову кулаком, будто она может укатиться. Теперь ему начало съёмок кажется не таким уж плохим — всё познаётся в сравнении. Потому что они застряли на монологе студентки, роль которой исполняет Лилиана. Нет, сама актриса его приятно удивила — талантливая, с живой мимикой. Проблема в самой сцене: она выстраивается криво-косо, рассыпается и к концу выглядит как изрезанный ножницами лист А4. Франческо даже пытался переписать эту сцену, но ничего не помогало, даже поза вверх ногами. Поэтому он махнул рукой и объявил перерыв на обед. Может, хоть это поможет мыслям рассортироваться по черепной коробке и снова выстроиться в строгую картотеку. Фаина протягивает ему чашку — вроде бы с кофе. Он делает глоток и резко выплёвывает жидкость.              — Это что, цикорий?!              — Да. Хватит вам и трёх выпитых кружек до этого. Ваше сердце мне ещё спасибо скажет.              — Зато вкусовые рецепторы отдыхают.              Фаина смиряет Франческо тяжёлым взглядом, который вынуждает его снова выпить цикорий.              — Слушай, а я объявил запреты на площадке? Голова уже не варит, — говорит Франческо, массируя виски.              Фаина отрицательно качает головой и протягивает ему рупор. Как будто его до этого было плохо слышно.              — Всем внимание! На площадке нельзя драться, бухать, курить, колоться и заводить романтические отношения! Нарушение будет караться штрафом, выговором, объяснительной или увольнением! Всем ясно?! — спрашивает Франческо, оглядывая кивающую толпу, и убирает рупор.              Донован тяжело выдыхает. Первая половина дня прошла относительно неплохо, если не считать одной панической атаки, чей гул всё ещё отдаётся дрожью где-то в костях. Существа рассеялись на несколько групп. Эльфы сидят и молятся над едой, медленно потягивая чай. Беспозвоночные устроились на пятне солнечного света или поглощают специальные минеральные вещества. Огры и гномы сбились в одну компанию в углу, чтобы никого не смущать своим аппетитом: они едят быстро, без столовых приборов, куски летят в разные стороны. Эбфи в оранжевой форме разместились на коробках с нераспакованным реквизитом и придерживают еду одним крылом. Франческо не ест, хотя Фаина поставила ему контейнер на колени — овощная смесь, куриная грудка и маффин с шоколадом. Он всё-таки берёт вилку, ковыряет овощи и без всякого аппетита начинает жевать. Фаина ест то же самое, поглядывая на него с привычной смесью заботы и укоризны. Донован неуверенно присаживается за стол, где уже расположились Лилиана, Братислав, Эстера и ещё один аггил — серый, почти как тот врач, но если тот вызывал только тепло, то от этого веет смутной тревогой. Может, дело в остром взгляде, может, в слишком заметных клыках, а может, в приторном запахе карамели — не натуральной, а отчётливо химической.              — Приятного аппетита, — говорит Донован и принимается медленно есть рис. Маленькими кусочками, боясь подавиться, боясь, что еда встанет комом в горле и не пойдёт дальше.              Лилиана ест быстро, будто кто-то может вот-вот отнять у неё тарелку.              — Ты не боишься подавиться? — спрашивает Донован и тут же почти прячет лицо за крылом.              — Ась? — Лилиана, жуя бутерброд с колбасой, с трудом проглатывает. — А, ты про то, что я быстро ем? Ну, знаешь, в большой семье ты либо ешь первее пяти братьев, либо не ешь вообще.              — Но ты сейчас не дома…              — Факт. Но привычки так просто не выкинешь. Над этим работать надо. А я больше к работе с проводами привыкла. — Она откусывает ещё кусок и продолжает с набитым ртом: — Одни соединить, вторые заземлить, третьим вообще не суждено встретиться. Ты вот, например, — она тычет вилкой в его сторону, чуть не задев Эстеру, — не заземлённый провод. Как током ударишь, так искры полетят!              — Осторожней, деревенщина! — возмущается Эстера, отодвигаясь.              Лилиана пропускает оскорбление мимо ушей и продолжает улыбаться как ни в чём не бывало.              Братислав уже поел и аккуратно убрал столовые приборы. Теперь он разложил на столе руны — деревянные, с выжженными знаками, и они тихо постукивают друг о друга, когда он их перебирает. Доновану эти символы кажутся смутно знакомыми.              Перед глазами почти сразу мелькает чья-то рука. Его? Чужая? Пальцы чертят красные линии вокруг точно таких же рун, указывают куда-то в центр круга. Губы шевелятся — сухие, в трещинках, — что-то говорят, но слов не слышно. Рука снова двигается, а потом резко втыкает нож в середину стола. В самую сердцевину.              Донован дёргается от резкого стука — Лилиана поставила на стол крышку термоса с чаем.              — Ты чего? — спрашивает она, заметив его побелевшее лицо. — Еда не нравится? Не волнуйся, я тоже рис не люблю. Он похож на опарышей, потому что белый.              — Нет, всё… всё нормально, — выдавливает он, сглатывая.              Под столом он сжимает руки в кулаки, проверяя, что пальцы слушаются, что на них нет крови. Чистые. Только мелко дрожат. Не так критично. Дрожь на три балла из десяти возможных. Пройдёт быстро, если сосредоточиться на чём-то отдалённом. Лилиана проследила за его взглядом, но ничего не говорит. Просто пододвигает к нему термос:              — На, чайку попей. Мята, успокаивает. Мама всегда такой заваривает, когда братья подерутся. Хотя кого я обманываю? Она просто приходила в комнату и говорила: «Есть будешь?» Всегда срабатывало!              Донован берёт тёплую кружку, обхватывает ладонями. Запах мяты перебивает химическую карамель, и дышать становится легче. Он смотрит на тёмную жидкость, в которой отражается он сам, только перевёрнутый. Тот, кто широко улыбается, уверенный, надменный. Тот, у кого волосы короче. Донован моргает, и видение исчезает, расходится рябью.              — Спасибо, — тихо говорит он, прильнув губами к чашке.              — Не за что.              Лилиана уже снова жуёт, но теперь чуть медленнее. Один из бутербродов она кладёт рядом с ним — с колбасой и плавленым сыром, такие обычно делают в микроволновке. За соседним столом Эстера что-то язвительно втолковывает Братиславу, тот кивает, не переставая перебирать руны. Франческо, кажется, задремал над контейнером, и Фаина осторожно забирает у него вилку. Кто-то из огров громко рыгает, и гномы смеются. Донован делает глоток. Мятный чай обжигает горло, но это приятно — живое тепло вместо липкого ужаса воспоминаний. Он смотрит на Лилиану, которая теперь сосредоточенно выуживает из бутерброда огурец, оправдывая это тем, что он похож на слизня. Хотя, кажется, ничто не в состоянии испортить ей аппетит.              Лилиана, несмотря на то что выглядит спокойно, размышляет о том, как будет совмещать работу электрика и съёмки. Всё же в сутках пока двадцать четыре часа. Возможно, придётся выходить в выходные. В таком случае она будет видеть родных братьев ещё меньше. Её это не огорчает. С ними довольно сложно было общаться всё детство. Они дрались почти до крови, не оставляли ей еды и так и остались жить в деревне, хотя у них была возможность уехать в столицу. Не то чтобы сама Лилиана пыталась сюда попасть. Всё в её жизни происходит по воле случая. И если жизнь так решает — значит, так надо. Значит, надо голодать, раздирать коленки об пол, пытаться каждое утро уложить свои волосы и присылать деньги матери с отцом. Всё же сложно, когда у тебя на шее сидят четыре взрослых мужчины, не считая отца. Спасибо хоть деньги не проигрывают, а просто пропивают. Кто так не делает? В деревне только два варианта: либо спиться, либо уехать в город. Всю жизнь рвать спину на загибающемся колхозе — тяжело. Не все выдерживают. Лилиана прощает им эту слабость. Все их слабости.              Лилиана встаёт со своего места и направляется к Франческо, который резко распахивает глаза и начинает что-то писать в своём блокноте. Выглядит он потрёпанно — точь-в-точь как её личный дневник когда-то. Углы листов испачканы кофе, загнуты. Разноцветные стикеры торчат, как конфетти, вместе с не до конца оторванными листами. У неё в дневнике был такой же хаос, разве что между некоторыми страницами были приклеены фантики от конфет и засушенные листья. Его, конечно, братья порвали или сожгли — она не помнит. В любом случае, зачем переживать о мелочах?              — Господин Франческо, можно мне уходить со съёмок раньше? Я просто не успеваю на вечернюю подработку, — говорит Лилиана, виновато почёсывая затылок.              — Я недостаточно плачу?              — Нет, вовсе нет. Просто я уже привыкла к ней.              — Скажи честно, ты спать вообще не собираешься? Просто съёмки могут, если я захочу, идти до полуночи. А тут ещё и подработка. Мне такие актёры не нужны. Поэтому я увеличу твой гонорар при условии, что ты будешь спать. Потому что сон четыре часа в сутки — это не сон.              — Спасибо. Вы слишком великодушны.              Франческо кивает и только через пару секунд отрывается от блокнота. В руке снова оказывается рупор.              — Перерыв окончен! Актёры все по местам! Камеры наготове! — кричит Франческо и садится обратно на стул.              Лилиана кивает и становится на свою ключевую точку. Она легко её находит, потому что мозг автоматически нарисовал поле для игры в крестики-нолики, и она встала чуть левее от середины правого крестика.                     Вильгельм выходит на улицу. Уже начинает темнеть. Ветер щиплет щёки и кончики пальцев, хотя только днём было десять градусов тепла. Идти через здание на задний двор не приходится — Вильгельм находит небольшую тропинку, которая упирается в дыру в заборе. Вдали уже танцуют блики софитов, фонариков и фар. Существа расходятся по домам, а некоторые — по машинам. Он пробирается через частокол штативов и кабелей, то и дело пригибаясь под тяжёлыми софитами. Пахнет краской, озоном и тем особенным запахом съёмочной площадки — смесью пота, дешёвого кофе и старой пыли. Где-то слева надрывается звукорежиссёр, требуя тишины, справа рабочие спорят о креплении декораций. Он уже хочет спросить у первого попавшегося, где найти Донована, как вдруг видит Франческо.              Режиссёр стоит в центре этого хаоса, как полководец на поле боя — растрёпанные белые волосы торчат в разные стороны, очки съехали на кончик носа, в руках планшет с разноцветными пометками. Он орёт на кого-то из осветителей, размахивая руками, и его голос перекрывает общий гул.              Вильгельм пережидает, пока Франческо закончит, и шагает вперёд.              — Здравствуйте, я ищу Донована.              Франческо очень медленно поворачивается. Его губы складываются в кривую, наигранно-сладкую улыбку, но глаза остаются холодными, как агаты. Сегодня он без линз — Вильгельм сразу понимает, что он альбинос. Вообще с первой секунды, когда он его увидел, Вильгельм подумал на альбиноса, потому что тема с проклятьем звучала, мягко говоря, неубедительно. Да и кто в такую чушь поверит, кроме эльфов? Они всегда слишком заносчивые и уверенные в собственной чистоте, хотя на деле, если бы их новое поколение не смешивало кровь с другими расами, — давно бы все вымерли.              — Конечно, — протягивает он голосом, от которого у Вильгельма зачесался шрам. — Донован! Подойди сюда!              Донован возникает откуда-то из-за декораций, неуверенный, с чуть прижатыми крыльями. Не успевает он и рта раскрыть, как Франческо — несмотря на разницу в росте — резко хватает его за шиворот и дёргает вниз. Донован охает, пытается выпрямиться, но режиссёр держит крепко. Даже непонятно, откуда у него в руках столько скрытой силы. Или это только рубашка с жилетом создаёт ложный образ хрупкости?              — Слушай сюда, — голос Франческо понижается до шипения, почти угрожающего, — если ты куда-то вляпался, я лично организую твои похороны и вышвырну тебя с позором. Понятно изъясняюсь?              — Д-да, — выдавливает Донован, с трудом ворочая языком. — Но это мой друг. Он просто приехал меня подвести.              Франческо уставился на него, потом на Вильгельма, потом снова на Донована. Секунду думает — и резко разжимает пальцы. Донован выпрямляется, потирая шею, и делает шаг назад. Не то чтобы Франческо ему верит, но раз Донован всё ещё не в наручниках — значит, говорит правду или произошло что-то не настолько серьёзное.              — Ах друг, — тянет Франческо, и в его голосе слышится насмешка. — Интересные у тебя друзья, Донован.              Он уже собирается отвернуться, но Вильгельм кашляет, привлекая внимание.              — Франческо Легрант, ваш гримёр — Карина Рогова?              Франческо замирает, потом медленно поворачивается обратно. На лице его мелькает что-то — удивление? Раздражение? — но быстро исчезает.              — Допустим. — Он поправляет очки, взглянув на планшет. — Сегодня, кстати, не вышла на смену. Пришлось экстренно искать замену. А в последний раз я её видел… — он задумывается на секунду, — два-три дня назад. Обсуждали многослойный грим и затраты.              Вильгельм кивает, доставая блокнот.              — Так вот, её убили.              Тишина повисает в воздухе, густая, как сироп. Где-то вдалеке продолжают спорить рабочие, но здесь, в этом маленьком пространстве, кажется, остановилось время. Франческо смотрит на Вильгельма, и в его глазах мелькает что-то — может быть, тень, может быть, просто блик софитов. Он снимает очки и начинает протирать их микрофибровой салфеткой. Донован подаётся ближе к Вильгельму, пытаясь исчезнуть.              — Потрясающе, — наконец выдыхает он, и голос его звучит ровно, почти спокойно. Он достаёт из кармана свой неизменный блокнот, что-то быстро черкает. — Получается, из списка и титров её вычёркиваем.              — Вы чересчур спокойны, — замечает Вильгельм, пристально глядя на него.              Франческо усмехается — коротко, безрадостно.              — Возможно, это прозвучит жестоко, но сейчас меня волнуют траты, поиск нового гримёра и планы съёмок, а не её смерть. — Он захлопывает блокнот и суёт его в карман. — Пока это напрямую не коснётся съёмок, меня не волнует. До свидания.              Он разворачивается и делает шаг, но вдруг резко взмахивает волшебной палочкой, перевязанной у основания фиолетовой лентой — символом против насилия в семье, — и тяжёлый осветительный прибор, который уже начал крениться над головами рабочих, замирает в воздухе, повинуясь магии, а затем плавно опускается на место.              — Сколько раз я повторял: возле них не ходить, не есть, не дышать?! — орёт Франческо, забыв о Вильгельме, и несётся к провинившимся.              Вильгельм остаётся стоять, глядя ему вслед. Рядом с ним неслышно появляется Донован.              — Он всегда такой? — тихо спрашивает Вильгельм.              — Не всегда, — так же тихо отвечает Донован. — Иногда хуже или лучше. С какой стороны посмотреть.              Вильгельм вздыхает, прячет блокнот и смотрит на суету вокруг. Где-то там, среди декораций и кабелей, прячется убийца. Он это чувствует — шрам на лице снова чешется.