Вечно горящие огни (перезапуск)

      Площадка гудит ровным, деловым шумом: где-то за сценой пиротехник проверяет заряды, осветители переставляют софиты, а костюмерша, цокая каблуками, тащит ворох ткани — от него тянет нафталином и старой пылью, въевшейся в бархат. Франческо сидит на своём обычном стуле — том самом, с продавленным сиденьем и вечно скрипящей ножкой. В правой руке дымится стаканчик с кофе — кисловатым, дешёвым, из автомата в коридоре, — в левой — ручка, которой он машинально выводит на полях сценария какие-то иероглифы, понятные только ему. Бумага под пальцами шуршит, прогибается, чернила ложатся неровно — ручка старая, полудохлая, но Франческо привык.       Сегодня хаос отступил. После недели оргии, когда провода путались под ногами, а осветительная стойка едва не рухнула на декорации, порядок наконец воцарился. Франческо даже позволяет себе расслабить плечи. Если это не счастье, то он не знает, чего ещё желать существам. Впрочем, расслабляться рано: комендантский час, введённый после четвёртого убийства за месяц, висит над площадкой дамокловым мечом. Новости по телевизору вещают, что после одиннадцати выходить нельзя, но убийства продолжаются — просто становятся тише. Франческо надеется, что к началу ночных съёмок эту дурацкую меру отменят. Снимать ночь днём — значит врать зрителю, а врать он не умеет.       — Кхаини, подойди.       Аггил дергает ухом, хвост метается в сторону, и через секунду жёлтые глаза уже смотрят на режиссёра с высоты его роста. В лапе Кхаини болтается бутафорский нож — дешёвка из резины, но с хорошей росписью под кровь. От резины пахнет химией и пылью — запах дешёвых игрушек из ларьков. Изначально Франческо хотел задействовать пластиковый или настоящий нож, но его отговорили. Это наверное к лучшему, если смотреть со стороны безопасности. Всё же на площадке только одно существо умеет орудовать ножом, даже если упорно продолжает делать вид, что это не так.       — Дай сюда. — Франческо протягивает руку, берёт нож, крутит. Пластик холодит пальцы, краска под ногтями шершавится, облупливается. — Хват не тот. Ты держишь его как вилку. А должен — как будто это единственное, что у тебя осталось в мире. Смотри.       Он перехватывает нож, пальцы обхватывают рукоять криво, почти неуклюже, но в этой неловкости чувствуется дрожь — не физическая, а внутренняя. Франческо подносит нож к лицу, щурится, глядя на воображаемую жертву. Его красные глаза, из-за падающей тени выглядят как два кровавых озера. Он не считает нужным носить на площадке фиолетовые линзы.       — Ты впервые убиваешь. Ты в ужасе, но ты хочешь этого. Потому что ненавидишь. Потому что она заслужила. Повторяй про себя: она сама напросилась. Втолкуй это в голову так, чтобы поверил. Хотя бы на три минуты.       Кхаини кивает, берёт нож обратно, пробует хват. Потом, не глядя на Франческо, суёт свободную лапу в карман, выуживает маленькую таблетку и отправляет в рот. Таблетка горчит на языке, с трудом проходит через горло, оставляя после себя противный горький след. Франческо замирает. Кофе в стаканчике перестаёт парить — окончательно остыл от холодного воздуха.       — Это что? — голос падает на пол-октавы, становится тише, но от этого опаснее.       — Цитрамон. — Кхаини ведёт плечом, стараясь не встречаться взглядом. — Давление. Я без него не могу, привык. Оно непредсказуемое, знаете ли.       Франческо медленно ставит стаканчик на землю, рядом со стулом. Потом так же медленно поднимается. Теперь он смотрит на аггила снизу вверх, но Кхаини почему-то хочется уменьшиться. Уши Франческо угрожающе дёргаются, плечи распрямляются. Он выглядит намного выше его самого.       — Цитрамон. — Франческо повторяет, растягивая гласные, будто пробует слово на вкус. — Ты ешь цитрамон. Прямо перед сценой. Тот самый цитрамон, который ты, ясное дело, носишь с собой в кармане, потому что давление — вещь непредсказуемая.       — Да.       — А я, значит, должен поверить, что это не обезболивающее, не транквилизатор и не какая-нибудь дрянь, от которой у актёров через полчаса начинаются судороги? Например Феназепам, экстази, ну или Трамадол. — Франческо говорит спокойно, медленно, отчего становится страшнее.       Кхаини моргает. Хвост его дёргается и замирает.       — Это цитрамон. — повторяет он упрямо. — Я могу показать упаковку. У меня справка есть.       Франческо смотрит на него ещё секунду, потом резко выдыхает, проводит рукой по лицу. Ладонь чувствует холодную кожу, небритость, усталость.       — Ладно. — голос возвращается к обычной усталой интонации. — Но запомни: если я узнаю, что ты жрёшь что-то, кроме цитрамона, я тебя лично вышвырну с площадки. И не посмотрю, что ты аггил и у тебя лапы. Понял?       — Понял.       — Иди работай. Поправь хват, как я показал. Через пять минут репетируем сцену убийства. Не подведи.       Кхаини кивает и быстро уходит в палатку, прячась от слишком спокойного и пока лояльного Франческо. Франческо провожает его взглядом, потом нагибается, поднимает стаканчик с кофе, отпивает — остыл уже. Морщится.       — Фаина была права. — бормочет он себе под нос. — Надо было брать того парня с рогами. У него хотя бы давление в норме. Но нет же — заказчику виднее. — Он закатывает глаза. — Вчера три костюма поменял. Надо будет швее его номер дать, чтобы вправила ему мозги.       Он садится обратно на стул, достаёт телефон и в заметках, рядом с планом съёмок, ставит жирный вопросительный знак напротив фамилии «Кхаини». А потом приписывает: «Цитрамон? Проверить». Мало ли что — Чехов учил, что если таблетка появилась в первом акте, во втором она либо вылечит, либо убьёт. Франческо предпочитает знать заранее.       Из-за кулис доносится голос помощника:       — Готовность пять минут!       Франческо убирает телефон, допивает остывший кофе и направляется к палатке, где Кхаини репетирует хват ножа. Не успевает он сделать и трёх шагов, как перед ним возникает Эстера. В последние недели Франческо успел разглядеть её во всех ипостасях: открытые платья с вырезами, высокие сапоги, короткие клетчатые юбки, рваные джинсы. Он до сих пор не понимает, как она в этом не мёрзнет — видимо, тратит все силы на заклинания терморегуляции. Сейчас же на ней мягкий кашемировый свитер зелёного цвета, от которого пахнет дорогим кондиционером для ткани и чуть-чуть — её духами, терпкими, с ноткой табака, светлые расклешённые джинсы и полупрозрачные очки. Образ дополняют скромные серьги-гвоздики — ничего общего с массивными крестами, которые она обычно носит.       — Как вам, господин Франческо? — Эстера мягко касается его плеча. Её пальцы оставляют на куртке тепло, которое чувствуется даже сквозь ткань.       Франческо на секунду замирает, глядя на неё, потом резко сбрасывает её руку. Место прикосновения всё ещё отдаёт теплом — как после ожога. Он даже смотрит на него, чтобы убедиться, что куртка не дымит и кожный покров цел.       — Потрясающе. А чем обоснованы такие перемены? Неужто Марс вошёл в Венеру, а Солнце — в Рыб?       Он поправляет очки, в его голосе сквозит привычная ирония.       — Вашим сценарием. Там актриса пытается соблазнить режиссёра.       Франческо поднимает очки на лоб, вглядывается в страницы, словно надеется увидеть там ответ, потом опускает их обратно и возвращает сценарий Эстере.       — Говорила мне Фаина: меньше кофе пить. — Он трёт переносицу. — Что ж, удачной репетиции.       Он разворачивается и шагает было к своему стулу, но вдруг останавливается, хмурится и, чертыхнувшись, поворачивает обратно — к палатке Кхаини. Однако на полпути его перехватывает Фаина, которая, оказывается, наблюдала за всей сценой из-за осветительной стойки.       — Эстера ведёт себя с тобой мягче. — замечает она, подходя.       — Чего? Бред. — Франческо досадливо отмахивается. — А если она хочет, чтобы я повысил ей гонорар, то пусть даже не мечтает.       Для убедительности он складывает пальцы в фигу и машет ею в воздухе. Фаина только вздыхает.       — Иди уже, режиссёр. Кхаини заждался.       Франческо кивает и наконец скрывается за пологом палатки. Фаина провожает его взглядом, качает головой и направляется к костюмерам.       Внутри палатки пахнет потом, гримом и сыростью — дешёвая ткань пропускает утренний туман, и на полу темнеют влажные разводы. Кхаини стоит перед складным зеркалом в облезлой алюминиевой раме, водит пальцем по острию ножа — туда-сюда, туда-сюда, будто проверяет заточку, хотя лезвие резиновое и тупое, как совесть продюсера. В отражении его глаза кажутся пустыми, но Франческо уже знает: это не пустота, это — вход. Туда, откуда не все возвращаются.       — Не смотри в зеркало, — говорит Франческо, откидывая полог. — Оно крадёт эмоции.       Кхаини вздрагивает, рука с ножом дёргается, и лезвие с глухим стуком ударяется о раму. По алюминию ползёт тонкая царапина.       — Я… я просто репетирую.       — Репетируют в голове, — Франческо подходит ближе, и его ботинки чавкают по влажному полу. — Или на сцене. А в зеркало смотрят, когда хотят увидеть, как смерть выглядит со стороны. Тебе это надо?       Кхаини молчит, только сжимает нож сильнее — костяшки белеют, когти впиваются в мягкий пластик.       — Иди на площадку. — Франческо кладёт руку ему на плечо — сквозь ткань костюма чувствуется напряжение мышц, мелкая дрожь, которую аггил пытается скрыть. — Ты готов. Помни: она сама напросилась.       Кхаини кивает и выходит, задев плечом косяк. Палатка колышется, и внутрь врывается запах озона от софитов и жжёной изоляции. Франческо остаётся один на пару секунд, смотрит на царапину на зеркале, проводит по ней пальцем. Металл холодит, линия уходит в никуда.       Франческо выходит из палатки и, проходя мимо осветительной стойки, замечает в углу Донована и Лилиану. Те, видимо, наблюдали за всей недавней сценой. Лилиана сидит на какой-то забытой коробке, закинув ногу на ногу, и спокойно хрустит шоколадным печеньем, небрежно стряхивая крошки на пол. От печенья тянет дешёвым какао и пальмовым маслом — запах, от которого у Франческо слегка сводит скулы. Донован расположился на укреплённом железном стуле — такие обычно ставят для осветителей, — уткнувшись в сценарий. Рядом с ними на низком ящике стоят две кружки с недопитым чаем: пар уже не идёт, только слабый травяной дух плывёт в воздухе, и валяются исписанные листы. Донован шевелит губами, беззвучно повторяя текст. Франческо останавливается в паре шагов, наблюдая. «Потенциал есть, — думает он, — но сидит глубоко, как заноза. Вытаскивать — только мучить. А без мучений ничего не выйдет». Он морщится. Донован мог работать лучше — намного лучше. Но для этого пришлось бы гонять его по сотне дублей, пока взгляд не перестанет быть пустым, пока зритель не поверит. Плёнку Франческо не жалел никогда. Жалко было времени и нервов — своих и актёрских.       Лилиана, в отличие от Донована, играла хорошо. С отсебятиной, с выдумкой, но ровно до тех пор, пока не наступал сорок шестой дубль. Франческо уже замечает эту странную закономерность: ровно через сорок шесть повторов она начинает сбиваться, словно в ней что-то перекликает. Парадокс, но он успел привыкнуть.       — Донован! — голос Франческо звучит громко, с привычной требовательной ноткой.       Донован вздрагивает, вскидывает голову. Крылья за спиной дёргаются, перья шуршат, взбиваются.       — Д-да, господин Франческо? — голос предательски дрожит, съезжает на фальцет.       — Сегодня остаёшься после съёмок. На час, может, на два. Как быстро справишься с техническим заданием. Мон шер ами.       Донован опускает голову, прикрывая лицо крылом. Перья пахнут пылью и чуть-чуть — страхом, кисловатым, как прокисшее молоко.       — К-конечно, господин Франческо.       — Чёрт, — шепчет он и выходит следом.       На площадке уже всё готово. Осветители выстроили багровый свет — он льётся сверху густым, почти осязаемым потоком, ложится на пол тяжёлыми тенями. В центре этого кровавого пятна — муляж тела: тряпичная кукла в человеческий рост, набитая опилками, с магически-фосфоресцирующей «кровью», которая мерцает в темноте, как гнилушки. От неё тянет сладковатым запахом бутафорской крови — смесь глюкозного сиропа и пищевого красителя, липкая, противная. Над площадкой дрожит воздух от нагретых ламп.       Кхаини уже стоит над телом. Нож в правой лапе — хват неуклюжий, но он старается держать, как учили. Глаза бегают: от тела — к осветителям, от осветителей — к камере, от камеры — к Франческо.       — Мотор! — кричит помощник, и камера с тихим шорохом выезжает на рельсах.       Кхаини сжимает нож — хват слегка неуклюжий, но уверенный. Он смотрит на тело с презрением, потом рушится на колени — глухой стук костей о деревянный пол отдаётся в вибрации. Нож взлетает и опускается, взлетает и опускается. Пиротехник нажимает кнопку — алые брызги окатывают лицо аггила, струятся по щекам, затекают в уголки губ. Кхаини облизывается — машинально, не думая. Взгляд становится абсолютно безумным. Франческо невольно переводит глаза на Братислава: тот стоит в углу, сложив руки в молитвенном жесте, и смотрит на происходящее со смесью отвращения и ужаса. Его губы шепчут что-то беззвучно.       — Стоп! — кричит Франческо.       Кхаини замирает. Нож выскальзывает из ослабевшей лапы и со звоном падает на пол. Аггил сидит на коленях, тяжело дыша, и бутафорская кровь капает с подбородка на грудь.       — Снято, — тише добавляет Франческо. — Хорошо.       Кхаини поднимает голову. В глазах — тот самый пустой стеклянный блеск, который Франческо заметил ещё в палатке. Только теперь он не проходит так быстро.       — Кхаини, — окликает Франческо. — Выходи.       Аггил моргает — раз, другой. Потом трёт лицо ладонью, размазывая кровь по щеке.       — Да… да, сейчас.       Он поднимается на ноги, но слегка покачивается. Франческо делает шаг вперёд, готовый подхватить, но Кхаини уже хватается за осветительную стойку. Та скрипит, но держится.       — Отведите его в гримёрку, — приказывает Франческо помощнику. — И проследите, чтобы выпил воды. Много.       Помощник кивает и подхватывает аггила под локоть. Они уходят в полумрак кулис, и площадка на мгновение пустеет. Франческо стоит, глядя на муляж, залитый красным. Потом поднимает нож с пола, крутит в руках. Резина липнет к пальцам, пахнет сиропом и пластмассой.       Франческо смотрит туда, где пару минут назад стоял Братислав. Никого. Только пустой угол и длинная тень от софита. Франческо хмурится, но переспрашивать некогда — помощник уже подаёт сигнал к следующей сцене. Он снова взглядывает в блокнот и задумчиво стучит карандашом по листку, где напротив фамилии Кхаини рефлекторно ставит ещё два вопросительных знака. Всё это начинает ему не нравиться. Франческо раздражает хаос, бесит неопределённость и пугает неизвестность. Уши прижимаются к голове, пальцы сжимают карандаш так, что белеют костяшки, глаза закрываются — чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать этого бесконечного шума, вспышек, суеты.       Голова раскалывается. Даже две таблетки обезболивающего уже не помогают. Франческо оглядывается, ища капли для ушей, — но на стуле, где они обычно лежат, пусто. Он помнит, что положил их рядом с телефоном, но телефон на месте, а капель — нет. Растерянно, почти вслепую, он обшаривает траву вокруг стула, потом карманы, потом заглядывает под сиденье. Пальцы нащупывают только мокрую от росы землю, мелкие камешки, окурки. Перед глазами пляшут белые вспышки, в ушах нарастает звон, но внешне он остаётся спокоен — слишком спокоен для того, кто вот-вот рухнет.       «Неужто выложил? Когда успел?» — мелькает паническая мысль.       Руки трясутся, когда он дергает молнию сумки. Там, в недрах, должны лежать запасные. Он их не вынимал. Но пальцы натыкаются только на мелкие камни, мятные леденцы, монеты и скрепки. Ничего. Минуты тянутся, как вечность, и вместе с ними растёт паника. В голове будто набухает ком ваты, дышать становится всё труднее. И вдруг — очередная, особенно долгая белая вспышка, после которой мир на мгновение исчезает.       — Это ваше? — раздаётся совсем рядом спокойный голос Эстеры.       Франческо поворачивается. Меж пальцев с идеальным маникюром зажата голубая баночка из мягкого стекла — его капли. Он выхватывает их, почти вырывает, и торопливо закапывает в уши. Жидкость холодная, уши дёргаются, но боль сразу начинает отступать, таять, растворяться в наступившей тишине.       Франческо тяжело выдыхает и, обессилев, сползает по стене на траву. Смотрит на Эстеру. А не могла ли она специально их украсть, чтобы потом появиться в роли спасительницы? — кольнуло подозрение. Все знают: эльфы поздней осенью и зимой без капель становятся недееспособны. Способна ли она на такую мелкую гадость? Эстера молча смотрит на него, и в её глазах нельзя прочесть ничего, кроме вежливого участия. Франческо настороженно кивает — мол, спасибо, — и прячет капли в карман джинсов. Оттуда точно никто их не достанет.       Франческо поднимается с травы, отряхивает брюки и направляется обратно к площадке. У входа в павильон его уже ждёт Лилиана — в пыльном строительном комбинезоне, с мотком искусственных проводов на плече и плоскогубцами на поясе. От комбинезона пахнет машинным маслом и старой тканью.       — Как вы, господин Франческо? — спрашивает она.       — Уже нормально. Ты готова?       — Да! — усмехается она. — Как говорится, глаза боятся, а руки перерезают провода нахрен.       Франческо приподнимает бровь, но молчит. Только интересуется:       — Это где так говорится?       — Да там, на работе. — Лилиана поправляет комбинезон и вопросительно взглядывает на него. — Ну что, начинаем, раз уж мне удалось замотивировать Донована?       — И чем же? — спрашивает Франческо, сложив руки за спиной.       — Горячим бутербродом с колбасой, сыром и грильяжем. — Лилиана хитро щурится. — Ага, я знаю, о чём вы думаете! Я вас раскусила, в отличие от грильяжа.       Конфета громко хрустит у неё на зубах — будто она жуёт камень. Франческо вскидывает бровь.       — Да? И о чём же я думаю?       — Что мы с пернатиком пойдём на сеновал.       От такой прямоты Франческо едва не давится воздухом.       — Нет, конечно. Я думаю только о графиках репетиций.       Лилиана идёт рядом, чуть подпрыгивая на ходу. Ветер перебирает её непослушные кудри. На запястье болтается старая фенечка с кулоном в виде божьей коровки — она никогда её не снимает, даже когда Франческо просил. Но через пару дублей он махнул рукой: смотрится это на удивление органично, даже символично. Божья коровка — к удаче, а героине Лилианы везёт постоянно: и место в театре, и богатый одинокий эбфи, и возможность оплатить операцию сестре. Обычно Франческо недолюбливает таких везунчиков, но Лилиана встала в роль как влитая. Где заказчик её откопал, какими посулами заманил на съёмки — Франческо не знает, но доволен. По лицу, правда, не скажешь.       — И как вы только со всеми справляетесь? — спрашивает Лилиана.       — Легко. — Франческо поправляет очки. — У меня опыт почти двадцать пять лет. Не вчера родился.       — Это много. Значит, вы правильный проводник. Высокопроводимый, — она хитро щурится.       — Простите?       — Прощаю! — Лилиана смеётся и, обогнав его, первой ныряет в павильон.       Франческо качает головой и следует за ней.       — Франческо! — зовёт Фаина из-за спины.       Он оборачивается. Фаина стоит с планшетом в руках, на экране — расписание и какие-то пометки.       — Там Лилиана готова, Донован тоже. Давай следующую сцену, пока свет не сменили?       Франческо смотрит на часы. Половина двенадцатого. До комендантского часа ещё полно времени, но ночная смена начнётся поздно. Он кивает.       — Давай. Сцену с проводами. Донован готов?       — Сидит, учит текст. — Фаина усмехается. — Лилиана его бутербродом кормит, так что он почти счастлив.       Франческо фыркает и направляется к углу, где на ящиках сидят Донован и Лилиана.       Донован замечает его первым. Крылья за спиной дёргаются, он вскакивает, едва не опрокинув кружку с чаем. Чай плещется, несколько капель падают на пол.       — Г-господин Франческо! Я готов!       — Вижу. — Франческо останавливается в паре шагов, смотрит на него. Донован переминается с ноги на ногу, пальцы теребят край сценария, бумага уже помялась и пожелтела на сгибах. От него пахнет потом и страхом — резковато, как от зверька в углу.       Лилиана, в отличие от него, сидит спокойно, дожёвывает печенье и стряхивает крошки в пустую пачку.       — Не дёргайся, — советует она Доновану. — Он не кусается. — Потом подмигивает Франческо. — Правда?       Франческо пропускает это мимо ушей.       — Текст помнишь?       — Д-да. — Донован кивает слишком часто. — Я… я много раз повторял.       — Повторять — не значит играть. — Франческо поправляет очки. — Выйдешь на площадку — забудь, что ты учил. Просто будь там. Всё остальное придёт.       Донован сглатывает — кадык дёргается под тонкой кожей.       — Я п-постараюсь.       — Не старайся. Делай.       Франческо разворачивается и идёт к осветителям — надо поправить свет для следующей сцены. Сзади слышится шёпот Лилианы:       — Не бойся, пернатик. Я рядом.       И тихий, почти неслышный ответ Донована.       Свет перестраивают: теперь он становится холодным, синеватым — имитация лунного света через окна мастерской. В воздухе пахнет озоном от софитов и чуть-чуть — горелой изоляцией, для запаха подложили кусок оплавленного кабеля. В центре площадки устанавливают декорацию: верстак с разбросанными инструментами, мотки проводов, паяльник — бутафория, но выглядит убедительно. Стружки настоящие, рассыпаны для антуража, и от них тянет свежей древесиной.       Лилиана выходит первой. Комбинезон сидит на ней мешковато, рукава закатаны до локтей, на поясе — плоскогубцы и отвёртки. Она подходит к верстаку, проводит рукой по стружкам. Те шелестят, цепляются за ткань.       — Я готова, — говорит она буднично, без тени волнения.       Донован появляется из-за кулис. Идёт медленно, словно каждое движение — преодоление. Крылья прижаты к спине, глаза бегают по площадке, ни на чём не останавливаясь. В руках он держит какой-то инструмент — по сценарию, его персонаж пришёл чинить проводку.       — Замри, — тихо командует Франческо. — И слушай.       Донован замирает, но пальцы подрагивают.       — Мотор! — кричит помощник.       Камера оживает, рельсы шелестят.       Лилиана поворачивается к Доновану. Взгляд — спокойный, чуть насмешливый, как у старшей сестры, которая видит младшего насквозь.       — Опять ты, — говорит она, и голос звучит естественно, без надрыва. — Вчера проводку чинил, сегодня — опять. У тебя тут гнездо, что ли?       Донован молчит. Слишком долго.       — Текст, — шипит Франческо еле слышно.       Донован вздрагивает, открывает рот:       — Я… я просто… — Голос срывается. Он смотрит на Лилиану, и в глазах — паника.       Лилиана не теряется. Она подходит ближе, кладёт руку ему на плечо — жест не по сценарию, но Франческо молчит: это работает. Её ладонь тёплая, даже через ткань комбинезона чувствуется.       — Тихо, — говорит она мягко. — Никто не кусает.       Донован выдыхает. Плечи чуть опускаются.       — Я просто проверяю, — выдавливает он. — Чтобы не замкнуло.       — А у тебя самого не замкнёт? — Лилиана усмехается и отходит к верстаку, берёт какой-то провод. — Смотри, тут оголённый конец. Если пальцем ткнёшь — ударит.       Она протягивает ему провод. Донован берёт — пальцы встречаются на мгновение, и он дёргается, будто от разряда.       — Стоп! — кричит Франческо.       Все замирают.       — Донован, — зовёт он. — Подойди.       Донован подходит, опустив голову.       — Ты чего испугался? Она же просто провод дала.       — Я… я не испугался, — бормочет Донован. — Просто… она коснулась, и…       — И что?       Донован молчит, только крылья подрагивают.       Франческо смотрит на него долгим взглядом. Потом вздыхает.       — Ладно. Ещё дубль. Но расслабься. Она не кусается. Правда.       Он кивает Лилиане, та подмигивает.       — Мотор!       На этот раз Донован держит себя в руках лучше. Он берёт провод, пальцы уже не так дрожат. Лилиана подходит сзади, заглядывает через плечо. От неё пахнет шоколадом и чуть-чуть — машинным маслом.       — Ты хоть знаешь, куда его втыкать?       — В розетку, — отвечает Донован, и в голосе впервые появляется что-то похожее на уверенность.       — Умный, да? — Лилиана смеётся, и смех звучит легко, естественно. — А цвет проводов помнишь?       — Фаза — красный, ноль — синий, земля — жёлтый.       — Принимается. — Она треплет его по голове, и Донован даже не уворачивается. — Чини давай, а я пойду чайник поставлю.       Она направляется к выходу из мастерской — бутафорская дверь скрипит на ржавых петлях. Донован смотрит ей вслед, потом поворачивается к верстаку.       — Стоп! — кричит Франческо. — Снято!       Франческо остаётся один на площадке. Осветители уже меняют фильтры, готовясь к следующей сцене. Где-то за кулисами слышен голос Кхаини — он говорит с помощником, голос уже звучит ровно, без дрожи. Франческо достаёт из кармана пачку сигарет с зажигалкой. Сигарету он задумчиво крутит между пальцами, думая стоит ли закурить или всё же дождаться перерыва.       — Франческо! — кричит Фаина от входа. — Там заказчик приехал!       Франческо застывает. Рука с сигаретой замирает в воздухе.       — Что?       — То. Олег Адамович. Говорит, хочет посмотреть на процесс.       — Твою ж… — Франческо убирает капли в карман, поправляет очки, приглаживает волосы. — Где он?       — У входа. Я сказала, что ты занят, но он настаивает.       Франческо выдыхает и направляется к выходу.       За дверями павильона — холодный воздух, пахнет осенью и машинным выхлопом. Возле чёрной служебной машины стоит Олег Адамович — высокий, грузный, в дорогом пальто с меховым воротником. В руках — трость с золотым набалдашником, хотя хромать он не хромает. Рядом с ним — секретарша с планшетом, застывшая как статуя.       — Франческо! — Олег Адамович раскрывает объятия, будто старому другу. — Рад видеть!       Франческо подходит, но объятия не принимает. Только кивает.       — Господин заказчик. Чем обязаны?       — Хочу посмотреть, как идут дела. — Олег Адамович оглядывается на павильон. — Слышал, у вас тут интересно. Актеры, полиция, кровь… — Он улыбается, но улыбка не касается глаз. — Проводите?       Франческо молчит секунду. Потом кивает, думая, кто уже мог разболтать заказчику о приезде полиции.       — Прошу. И полиция это не к нам. Это друзья нашего мон шер Донована, — говорит Франческо, небрежно махая рукой.       — Ах, друзья. Друзья это прекрасно, — говорит Олег Адамович, улыбаясь так будто это открывало какую-то золотую жилку.       Он открывает дверь, пропуская заказчика вперёд. Запах павильона — озона, пота, бутафорской крови — ударяет в нос. Олег Адамович морщится, но проходит.       На площадке уже готовят следующую сцену. Донован и Лилиана стоят у верстака, репетируя без звука. Осветители колдуют над софитами. В углу Братислав, прислонившись к стене, читает молитвенник — губы шевелятся, пальцы перебирают чётки. Эстера стоит рядом с Братиславом и недоверчиво косится на молитвенник в его руках. Фаина же ходит между рабочих, что-то им говорит, смеётся и подносит чай.       — Атмосферно, — одобряет Олег Адамович. — Мне нравится.       Франческо стоит рядом, засунув руки в карманы. Внутри — холодок: заказчики обычно не приезжают просто так. Что-то грядёт. И дело тут вовсе не в крови и милиции.       

***

      Комната — почти куб. Стены обиты грубой тканью цвета выбеленного льна, на полу такая же — под ногами пружинит, шаги тонут. Ни одного угла, всё скруглено, будто пространство специально лишили острых краёв, чтобы не за что было зацепиться взглядом. Свет идёт только снизу, из-под широкой каменной чаши в центре — тёплый, оранжевый, он пульсирует, как дыхание. В чаше — песок, и в нём тлеют угли, от которых тянется тонкий, сладковатый дым. Пахнет миррой и ещё чем-то — приторным, чуть удушливым, от чего слегка кружится голова, но не хочется уходить. Кое где в канделябрах горят свечи синим огнём. Со стен смотрят иконы, где лица существ замазаны краской или превращены в спираль. У алтаря лежит белый эдельвейс.       У стены, на низкой скамье, сидит человек в длинном светлом одеянии. Лицо открыто, спокойно, даже доброжелательно. Глаза светлые, внимательные — они не мигают слишком долго, от этого кажется, что он видит насквозь. Руки сложены на коленях, ладонями вверх, будто принимают что-то невидимое. На мантии золотыми нитями по краям вышиты золотые спирали, на шее весит красная нить. Без ничего. Просто обычная толстая красная нить. Как для вязания.       Напротив него, на такой же скамье — новенький. Он ёжится, хотя в комнате тепло. Пальцы теребят край своей обычной куртки — его попросили не снимать её, «чтобы не торопиться». Запах успокаивает, даже убаюкивает. Он проникает в самые недра души и растекается теплом по венам. Руки перестают теребить края куртки, а спокойно ложатся на колени. Он смотрит в добрые и мудрые глаза напротив.       — Что привело тебя сюда, дитя? — хриплым голосом спрашивает наставник.       — Мне сказали, что тут помогают обрести покой. Я… я разочаровался в жизни и не знал, к кому обратиться. Мой лучший друг мне посоветовал к вам обратиться, — говорит парень, прижав уши к голове       Наставник мягко улыбается, и в его взгляде на секунду проскальзывает что-то похожее на интерес — не столько к страданиям парня, сколько к чему-то за пределами этой комнаты.       — Друг — это дар, дитя. Он привёл тебя туда, где тебе помогут. Расскажи, чем занимается твой друг?       — Он… он на съёмках работает, — неловко выдыхает парень. — Осветителем. Я его редко вижу, он всё время пропадает.       Наставник кивает медленно, словно ставит галочку в невидимом списке. Его взгляд на мгновение задерживается на огне, а потом возвращается к парню — тёплый, принимающий.       — Работа на съёмках требует много сил, — замечает он. — Иногда существа, которые там заняты, особенно нуждаются в покое. Возможно, твой друг тоже когда-нибудь придёт к нам.       На низкий столик между ними легла небольшая плитка тёмного камня с вырезанной спиралью — символом, который новичок уже видел на брошюрах, но тогда не придал значения. Он послушно прижал ладонь. Камень был холодным — настолько, что на секунду захотелось отдёрнуть руку. Но через мгновение под пальцами начало разливаться тепло — ровное, успокаивающее. Он прижал его ближе к своей груди. Наставник его не торопил, давал такую нужную тишину, наполненную только мелодичным звоном капель.       — Всё верно дитя. Мы поможем тебе обрести покой. Расскажи для начала, что тебя гложет? Только честно. Враньё лишь заставляет вашу душу чернеть, а ей надо найти путь к просветлению.       Камень в руке парня слегка нагревается. Он отвлекается на него, на то как сквозь майку тепло добирается до сердца. Парень закрывает глаза и глубоко вздыхает. Лёгкие наполняет запах сандала. Под пальцами ощущается старое тёплое дерево, испещрённое бороздками.       — Можешь начать с самого раннего детства. Нам некуда спешить. Что ты помнишь из того времени?       Новичок говорил. Сначала неохотно, подбирая слова, потом быстрее, захлёбываясь, выплёскивая всё, что копилось годами. Обиды, страхи, моменты унижения — как отец кричал, как мать плакала, как в школе дразнили, как он прятался в шкафу и зажимал уши руками. Камень под ладонью нагревался сильнее — или это просто рука потела?       — Ты ненавидел отца? — спрашивает наставник, когда поток иссякает.       — Да, — слово вырывается само, без раздумий. — Он пил. Мать бил. Меня редко. А вот мать постоянно… Я хотел, чтобы он умер.       Парень сжимает пальцы сильнее. Камень врезается острыми краями в мягкую плоть, оставляя красные следы. Боль немного успокаивает пыл, заставляет успокоиться.       — Ты желал ему смерти?       Пауза. Камень жжёт ладонь, но новичок не убирает руку.       — Да. Желал. И когда он умер — правда, от сердца, сам, — Я-я обрадовался. — Голос дрогнул. — Я до сих пор помню эту радость. И мне стыдно.       — Не надо стыда. Ты был ребёнком. Ты защищался. — Голос Наставника остаётся ровным, но в нём появляется какая-то особая мягкость. — А мать? Ты жалел её?       — Да. Я пытался защитить, но ничего не мог. Я был слабым.       — Ты чувствовал себя слабым?       — Каждый день. До сих пор чувствую.       Наставник медленно поднял руку и коснулся его лба. Пальцы были прохладными, но от прикосновения по телу разливается странное тепло — как если бы выпил горячего молока с мёдом.       — Слабость — это тоже грязь. Но её можно сжечь. Ты хочешь стать сильным?       — Да. Больше всего на свете.       — Тогда расскажи о самом постыдном, что ты сделал. О том, что прячешь даже от себя.       Новичок замирает. Камень под ладонью уже не просто горит — он пульсирует, словно живой. В этой пульсации слышится ритм сердца — или кажется? Воздух в комнате сгущается, запах трав становится резче. Новые секунды тянутся бесконечно.        — Я сам думал каждую ночь о том, чтобы не просыпаться. Чтобы всё это просто кончилось. Я не пытался. Нет. Но думал. Каждую ночь.       Камень почти обжигает пальцы, но парень не отпускает его, лишь берёт через ткань рубашки. Помогает не сильно, но жар всё равно притупляет.       — Это скверна. Ты кормил её годами. Страх перед будущим, перед собой, перед тем что о тебе подумают.       Парень поднимает голову. В глазах — надежда пополам с ужасом.       — Я могу это остановить?       Голос звучит жалко, срывается на фальсцет. Слёзы стекают по щекам, оставляя за собой мокрые солёные дорожки.       — Ты уже сделал первый шаг.       Мужчина наклоняется вперёд. Свет от свечей выхватывает тонкие морщины у губ и глубоко посаженные глаза.       — Признать скверну — первый шаг к просветлению, дитя. На свету она слабеет.       — А, дальше?       — А, дальше мы тебе поможем, дитя. Брат мой проведёт тебя в твою комнату. Там будет всё что тебе нужно.       Наставник мягко забирает у него камень и кладёт его у центрального горна. Из темноты выступает мужчина в таком же одеянии, только на шее у него по-другому завязана красная верёвка. Парень благодарно кланяется наставнику и идёт за братом. Их глухие шуршащие шаги раздаются ещё несколько секунд, а потом и совсем затихают. Наставник несколько секунд смотрит, как играют языки пламени, и скрывается в одной из арок.       

***

      Солнце уже давно село, и площадку заливает холодный свет прожекторов — под ними воздух кажется густым, кишит пылью и мелкими мошками, что бьются в стекла. Заказчик отбыл через полчаса, удовлетворённо кивая и не сделав ни одного дельного замечания, отчего Франческо осталось только гадать: то ли всё действительно хорошо, то ли Олегу Адамовичу плевать на процесс, лишь бы результат. Впрочем, гадать некогда — съёмки идут своим чередом, и только к девяти вечера, когда последняя сцена снята, площадка начинает пустеть. По графику они задержались на два часа, но хорошо хоть не до полуночи, потому что утренние сцены перескочили плавно в ночные и вечерние. Всё же темнеет довольно рано.       Осветители гасят софиты, и темнота наползает углами, прячет провода и ящики. Пахнет остывшим металлом и машинным маслом. Кто-то из рабочих уже тащит швабру, чтобы смыть бутафорскую кровь с пола — она уже подсохла и трескается, как настоящая корка. Эбфи выключает призрачные гирлянды. Души перестают светиться в колбах и засыпают. Врач-аггил закрывает свой грузовик на ключ и сигнализацию и протягивает Франческо записи в течение дня. Франческо их лениво просматривает. В основном обращались с головной болью, пару существ с обморожением: не взяли свои специальные грелки или они перестали работать, и один с больничным из-за линьки. Он кивает аггилу и возвращает свой взгляд на сценарий.       Франческо сидит на своём стуле, листает сценарий, испещрённый пометками. Рядом на ящике стоит остывший кофе, который он так и не допил. Пальцы пачкаются в типографской краске, и он машинально вытирает их о джинсы, оставляя тёмные разводы.       — Донован! — зовёт он, не повышая голоса, но в опустевшем павильоне звук разносится отчётливо.       Донован, который уже натягивал куртку у выхода, замирает. Крылья прижимаются к спине, он медлит секунду, потом подходит. Топот ботинок разносится эхом по пространству. Уши мелко дёргаются. От этого движения Франческо вскидывает бровь вверх. Может показалось от относительно небольшого количества сна.       — Г-господин Франческо? — голос дрожит, хотя он старается держаться ровно.       — Садись. — Франческо указывает на ящик напротив. — У нас есть время.       Донован садится, но не на ящик, а на корточки, будто готов в любую секунду вскочить и убежать. Франческо замечает, но ничего не говорит. Вместо этого он открывает сценарий на закладке.       — Сцена двадцать три. Монолог перед зеркалом. Ты его учил?       — Д-да, — Донован кивает, но взгляд бегает по полу.       — Читай.       Донован сглатывает, берёт лист, который Франческо ему протягивает. Бумага дрожит в пальцах. Он откашливается и начинает:       — «Я смотрю на себя и не вижу… не вижу ничего, кроме…» — голос срывается на шёпот, последние слова тонут.       — Стоп. — Франческо поднимает руку. — Что ты видишь?       — Я? — Донован растерянно моргает.       — Ты, персонаж. Он смотрит в зеркало. Что он видит?       Донован молчит, глядя в бумагу. Потом тихо:       — Себя.       — Себя — это кто? — Франческо наклоняется вперёд, локти на коленях, взгляд пристальный, но без злости. — Конкретно. Что за существо? Он молод? Стар? Болен? Здоров? Чего он хочет от этого отражения?       Донован шевелит губами, но звука нет.       — Ладно, — Франческо откидывается на спинку стула. — Давай иначе. Закрой глаза.       Донован послушно закрывает.       — Представь зеркало. Старое, в потёртой раме, стекло в мелких царапинах. В углу паутина. Ты подходишь. Что ты видишь?       — Я… — Донован морщит лоб, веки дрожат. — Я вижу… мальчика. Он… он боится.       — Чего?       — Всего. — голос Донована становится тише, почти не слышен. — Темноты. Громких звуков. Рук, которые тянутся.       Франческо молчит, давая паузе повиснуть. Потом кивает. Он зажимает между губами сигарету и поджигает её. Едкий дым вьётся в воздухе, заставляя Донована скривится. Запах горький, терпкий, с до боли знакомым кислым запахом вишни.       — Открывай.       Донован открывает глаза, и в них стоит влажный блеск.       — Запомни это. — Франческо тыкает пальцем в сценарий. — Когда читаешь монолог, не думай о тексте. Думай о том мальчике. Он боится, но он всё равно смотрит. Потому что должен увидеть, кто там, по ту сторону. Понял?       — П-понял.       — Давай ещё раз.       Донован снова смотрит в лист, но теперь читает медленнее, и голос звучит иначе — в нём появляется надлом, тот самый, что был в его рассказе.       — «Я смотрю на себя и не вижу ничего, кроме тени. Она растёт, заполняет всё зеркало, и я понимаю: это не я. Это кто-то другой. Кто-то, кто ждал всё это время, пока я отвернусь».       Он замолкает, и в тишине слышно, как за стеной гудят трансформаторы. Франческо кивает, но ничего не говорит, только делает пометку в блокноте. Это выглядит как будто Донован сидит на заседании и ему исходя из доказательств выносят приговор. И приговор всегда: «Виновен», после чего его обязательно поведут на публичную казнь. Завяжут глаза, рот, заткнут уши, чтобы он существовал в абсолютной сенсорной депривации и не знал, когда случится приговор, после чего в неожиданный момент столкнут вниз. Он будет дёргаться, бить крыльями, задыхаться, пока шейный позвонок не сломается или не наступит асфиксия.       — Хорошо. Теперь сцена сорок один. Выход на балкон.       Донован смотрит на часы, висящие высоко под потолком. Стрелки показывают половину одиннадцатого. Уже час как комендантский час. Наверняка сейчас полиция с дронами перемещается по городу, ловя нарушителей. Скорее всего его остановят, посмотрят документы, спросят почему так поздно и отпустят. Что они могут сделать ещё?       — Мы… мы будем долго?       — Сколько потребуется. — Франческо пододвигает ему следующий лист и стряхивает пепел с сигареты. — Читай.       Час сменяется другим. Павильон давно опустел, только дежурный электрик дремлет в углу, укрывшись курткой. Франческо гоняет Донована по сцене за сценой, заставляет повторять одни и те же фразы, менять интонации, двигаться, замирать, снова двигаться. Донован устал — это видно по тому, как опускаются плечи, как дрожат крылья, как голос хрипнет и срывается. Но он не жалуется, только послушно выполняет указания. Наконец Франческо захлопывает сценарий. Он выкурил за это время три с половиной сигареты и выпил два стакана кофе. Его уши периодически подрагивают. Еле заметно, но всё же.       — Всё. На сегодня хватит.       Донован выдыхает так, будто ему разжали тиски. Он проводит рукой по лицу — ладонь влажная, хотя в павильоне прохладно.       — Сп-пасибо, господин Франческо.       — Не за что. — Франческо поднимается, хрустят позвонки. — Завтра в восемь. Не опаздывай.       — Я… я постараюсь.       Донован встаёт, но ноги подкашиваются, и он хватается за край стола, чтобы не упасть. Франческо смотрит на него, потом отворачивается и идёт к выходу.       — Погасишь свет, — бросает он на ходу. — И дверь закрой.       Донован кивает, хотя Франческо уже не видит.       В раздевалке тихо и пусто. Пахнет потом, гримом и дешёвым освежителем, которым уборщица пытается забить запах сырости. Донован сидит на скамейке, глядя в одну точку. Пальцы всё ещё дрожат — от напряжения, от усталости, от всего сразу. Он сжимает их в кулаки, потом разжимает. Руки остаются целыми. Это хорошо. Завтра у него сеанс с Джеймсом — следует поделиться с ним, что триггеры почти не беспокоят Возможно впервые подействовали таблетки. Джеймс ему прописал новые. Они ярко-жёлтые в форме сердца. По запаху напоминают травяной сбор. Горький травяной сбор, и они помогают. По крайней мере эти четыре часа он сидел относительно спокойно, даже крылья почти не были напряжены.       Дверь скрипит — в проёме появляется Лилиана. Она уже переоделась в свою обычную одежду: потёртые джинсы, свободный свитер с небольшими рисунками вишен и кеды, которые видали лучшие дни. В руках — два стаканчика с кофе. На плече болтается увешанный значками и брелоками рюкзак.       — Живой? — спрашивает она, подходя.       Донован поднимает голову. Глаза красные, под ними тени. Он их трёт, чтобы снять напряжение. Ничего не выходит.       — Вроде.       — Держи. — Она протягивает ему кофе. — Ты как выжатый лимон.       Донован берёт стаканчик, греет озябшие пальцы. Кофе пахнет корицей и чем-то сладким. Вроде карамельный сироп.       — Спасибо.       Он отпивает — обжигающе горячо, но это возвращает к жизни. Лилиана садится рядом, закидывает ногу на ногу.       — Франческо тебя загонял, да?       — Он… он хотел как лучше. — Донован пожимает плечами. — Я сам виноват, не вытягиваю текст.       — Вытянешь. — Лилиана толкает его в плечо, по-дружески. — Ты способный, просто зажат. Расслабься чуть-чуть — и всё пойдёт.       Донован смотрит на неё. В полумраке её лицо кажется мягче, чем днём, когда она подкалывала его на площадке.       — Ты… ты зачем здесь? — спрашивает он. — Уже поздно.       — Ждала тебя. — Она пожимает плечами, будто это само собой разумеется. — Думала, может, проголодался. Или просто не хотела оставлять одного после такого разноса.       Донован молчит, только сильнее сжимает стаканчик.       — Я в порядке, — наконец говорит он, но голос звучит неубедительно.       — Ага, — Лилиана усмехается. — Вижу. — Она допивает свой кофе и комкает стаканчик. — Слушай, есть идея. Тут неподалёку открыли кальянную, «Дымный лес». Работает до двух, туда пускают даже после комендантского, если есть пропуск. Мне вот его выдали после первого же посещения. Сказали что им так безопаснее. Сходим? Посидим, поговорим, ты отдохнёшь.       Донован колеблется. Крылья за спиной шевелятся — нервный тик. Он успеет поспать всего шесть часов — такой себе отдых для тела. С другой стороны компания Лилианы в какой-то мере его успокаивает. Если такое количество неуёмной энергии вообще можно назвать успокаивающим.       — Я не… я не очень умею отдыхать.       — А тут и не надо уметь. — Лилиана встаёт и протягивает ему руку. — Просто сидеть и дышать дымом. Иногда это помогает.       Донован смотрит на её руку — пальцы в чёрном лаке, на запястье та самая фенечка с божьей коровкой. Потом поднимает взгляд на её лицо. Она улыбается — не насмешливо, как обычно, а мягко, почти по-дружески. Сейчас он даже отчётливо может разглядеть её веснушки и пластырь на носу.       — Ладно, — сдаётся он. — Только… если я начну паниковать, ты меня выведешь?       — Выведу. — Она сжимает его ладонь, помогая подняться. — Обещаю.       Они выходят в ночь. Воздух холодный, но после духоты павильона кажется свежим. Над головой — низкое небо, подсвеченное городскими огнями, ни звёзд, ни луны. Где-то вдалеке воет сирена — комендантский час ещё действует, но патрули редко заглядывают в этот район.       

***

      Тем временем на опустевшей площадке Франческо собирает свои вещи. В павильоне уже темно, только дежурный свет горит над выходом. Он закрывает сценарий, засовывает его в сумку. Очки отправляются в чёрный футляр. Рядом с ним покоятся ключи, пачка сигарет и пара мятных конфет. Конфеты в прочем заканчиваются — надо будет купить ещё пачку. Да и в принципе не мешало бы составить список покупок. Хотя бы на день отвлечься на прогулку по рынку, магазинам и лавкам. Франческо поднимает к свету баночку с каплями и смотрит, как голубая жидкость на дне красиво переливается. Надо будет попросить у Чарли, чтобы купил ещё. К сожалению, нормальные продаются только в эльфийском квартале. Возможно, можно было бы найти обходной путь, но тогда бы это было незаконно. А Франческо не хочет себе неприятностей. Ухо дёргается, улавливая за спиной звуки шагов.       — Господин Франческо, — голос Эстеры раздаётся из полумрака.       Он оборачивается. Эстера стоит у входа, в том же свитере, джинсах и очках. На шею ещё наброшен клетчатый шарф. На губах играет неизменная улыбка.       — Вы ещё здесь? — спрашивает Франческо, не скрывая удивления.       — Ждала вас.       Она подходит ближе, и в тусклом свете её лицо кажется почти прозрачным.       — Думала, может, составите компанию на чашку кофе? Есть одно место, открыто допоздна.       Франческо замирает. Рука с сумкой опускается.       — Эстера, — говорит он медленно, — вы — актриса в моём фильме. Я — режиссёр. Это… неэтично.       — Этично — неэтично, — она пожимает плечами. — Кто это придумал? Просто кофе. Поговорить о роли, о сценарии…       — О роли мы говорим на площадке. — Франческо перебивает, голос становится жёстче. — Если я пойду с вами пить кофе, что скажут другие актёры? Что для одних у меня есть время, а для других — нет? У нас съёмочная группа, Эстера. Правила для всех одни.       Она смотрит на него долгим взглядом, потом усмехается.       — Вы всегда такой правильный?       — Всегда. — Он закидывает сумку на плечо. — Спокойной ночи.       Франческо проходит мимо неё к выходу, не оглядываясь. За дверью его встречает холод и тишина. Он достаёт сигарету, закуривает — дым смешивается с паром от дыхания. Из-за угла доносится тихий смех — Донована и Лилианы, удаляющихся в сторону кальянной. Франческо провожает их взглядом, потом отворачивается и идёт к своей машине.       «Правила для всех, — думает он. — Особенно для себя».