Вечно горящие огни (перезапуск)

Лилиана тащит Донована за руку, не отпуская ни на секунду. По дорогам через каждые несколько минут проезжают патрульные машины — в такие моменты она резко дёргает его за угол, прижимает к стене, прикрывая собой. Пальцами показывает на сломанные камеры, на слепые зоны, где наблюдения нет вообще. Сердце колотится где-то в горле. Крылья дрожат, но Донован не вырывается, только скользит взглядом по кирпичным стенам, где в свете редких фонарей проступают цветные пятна граффити. У мусорных контейнеров спят бродячие собаки и коты. Некоторые лениво вылизывают лапы, провожают их пристальными, светящимися в темноте глазами — и снова сворачиваются в клубки. Гости без еды их не интересуют.              Лилиана резко ныряет вниз, в узкий проём между зданием клуба и парикмахерской. Донован замирает на краю, оценивая щель. В теории — пролезет. На деле крылья встанут поперёк. Он оглядывается по сторонам, будто кто-то может осудить, — ни одного эбфи вокруг.              — Felipyengo, — шепчет он.              Белые искры вспыхивают на спине, крылья исчезают, и он прыгает вниз, в темноту.              — О, ты и так умеешь, пернатик?! — Лилиана оглядывает его с интересом, смотрит туда, где только что были крылья.              — Это каждый умеет, — Донован отряхивает колени. — Просто не пользуется. Прятать крылья — прятать достоинство.              — А сейчас спрятал, — замечает Лилиана, и в голосе её нет насмешки — скорее любопытство.              — Сейчас это… — он запинается, поправляет сбившееся дыхание. — Сейчас это необходимость.              Лилиана смотрит на него секунду, потом коротко кивает — без слов, будто принимает ответ. Идёт дальше, и Донован следует за ней, чувствуя, как пустота за спиной давит на плечи. Он надеется, что скоро сможет вернуть крылья обратно. И что Лилиана не станет спрашивать, почему он так долго ждал, чтобы их спрятать.              Они проходят чуть дальше. В воздухе пахнет гарью, фруктами и алкоголем. Впереди — дверь, из-под которой пробиваются фиолетовые лучи света. Возле неё стоит эбфи в форме охранника. На поясе — рация и магический электрошокер. Он крупнее Донована, с тяжёлыми руками, за спиной — белые крылья. Правую щёку пересекает белёсый шрам. Он придирчиво осматривает Лилиану и Донована, хмурится, тянется к рации.              — Сейчас комендантский час. Я полицию вызову, — басит он.              Донован дёргает Лилиану за руку, но та не двигается. Вместо этого она хлопает охранника по плечу, стукается с ним кулаком — по-дружески, расслабленно. Донован растерянно хлопает глазами.              — Рэджи, не надо мне тут пугать друзей! — притворно строго говорит Лилиана.              — Друзей? — Рэджи переводит взгляд на Донована, щурится. — Эбфи, а крылья прячешь? Не дело.              Донован застывает. Потом, словно очнувшись, возвращает крылья — те вырываются из пустоты, расправляются, и он тут же прикрывает ими лицо. Щёки горят. То ли от стыда, то ли от подступающих слёз.              — Рэджи, прекрати! — Лилиана треплет охранника по волосам. — Какой друг? Так, с работы. И лучше бы ты меня так от Васьки защищал.              — А ты мне про Ваську ничего не говорила. — Рэджи невесело усмехается, сжимает кулак. — Если бы я его увидел…              — Да-да, конечно, — перебивает Лилиана и достаёт из рюкзака розовый термос с наклейками и пластиковый контейнер. — Кстати, я тебе тут сделала твой любимый фиалковый чай и печенье с молочным и белым шоколадом.              Рэджи берёт термос, наливает в крышку. Ароматный пар поднимается в холодный воздух. Он делает глоток, кивает, отходит от двери.              — Заходите. Только тихо.              Лилиана уже тянет Донована за собой, но на пороге оборачивается:              — И Рэджи… он хороший. Просто стеснительный.              Рэджи фыркает, но ничего не говорит. Только машет рукой — идите уже.              Донован, всё ещё прикрывая лицо крылом, кивает в сторону охранника:              — А он твой друг или…              — Брат, — Лилиана отодвигает штору из кристаллов, пропуская его вперёд. — Троюродный, по маминой линии. Самый младший в семье.              — Сколько ему? — Донован оглядывается на Рэджи. — На вид — за сорок.              — Восемнадцать. — Лилиана усмехается. — Вот такая у нас порода. Бабушка говорит, мы все рождаемся с лицами стариков, а к старости становимся как дети. Рэджи — самый яркий пример.              Донован хочет спросить что-то ещё, но музыка внутри вдруг становится громче, и слова тонут в басах. Он перешагивает порог. Внутри пахнет дымом и мятой. Музыка бьёт в такт сердцу, и он чувствует, как напряжение, державшее его всю дорогу, понемногу отпускает. Крылья он больше прятать не станет. Но сейчас, в полумраке, среди незнакомых существ и сизого дыма, он всё ещё держит их сложенными — чтобы не задеть кого-нибудь.              Лилиана тянет его к свободному столику у стены, и Донован идёт за ней, думая о том, что восемнадцатилетний охранник с лицом сорокалетнего — это, наверное, не самое странное, что он увидит сегодня.              За спиной — бархатный диван. Бархат мягкий, шершавый. Над столом висит портрет обнажённой девушки, связанной плотной красной верёвкой. Донован отводит взгляд — его начинает подташнивать. Стол чёрный, покрыт лаком. Сбоку стоит меню со вкусами кальяна и напитками. Под ногами чёрная плитка с белыми прожилками. Столы разделяют стены с искусственным плющом и светящимися кристаллами.              Донован смотрит на свои руки, скрытые рукавами свитера. Закатывает один рукав — свет играет на коже, делая её болезненно-бледной. Шрамов не видно. Хоть когда-то их не видно. Обычно при любом удобном случае они кричат своим цветом о том, что они здесь, они после чего-то страшного. Донован одёргивает рукав, прячет кисти, сдерживая порыв провести по ним пальцами.              Память накатывает обрывками. Ванна. Холодная плитка. Колени. Его рвёт — снова и снова, пока желудок не становится пустым. Слёзы мешаются с кровью. Запястья исцарапаны ногтями почти до мяса. И он не помнит, когда и как это сделал. Только вкус — горький, кислый, въевшийся в язык.              — Здравствуйте, готовы сделать заказ? — перед ними низкорослая девушка-гном в фирменной форме.              — Да. Крепость средняя, свежий, вкус яблоко, груша и манго, — спокойно отвечает Лилиана, развалившись на диване. — Из напитков — голубой микс с творожным сыром, взбитыми сливками и шоколадом. — Она поворачивается к Доновану. — День, ты что будешь?              Донован вздрагивает, растерянно смотрит на официантку, на Лилиану. Взгляд судорожно цепляется за меню, выхватывает обрывочные названия.              — Мне банановый коктейль с шоколадом и шариком мороженого.              Он прикрывает лицо крыльями, желая просто исчезнуть. Девушка кивает, записывает в блокнот и уходит. Лилиана молчит. Не спрашивает, не трогает. Только смотрит на него долгим взглядом, потом отводит глаза, рассматривая светящиеся кристаллы на стене. И Донован благодарен ей за это.

      Она думает о братьях. О том, почему родные не могут быть как троюродные. Те носили ей еду на работу, выручали с деньгами, помогали выбирать одежду — пойти с кем-то ещё не представлялось возможным. Родные же задевали, пихали, пинали. Она чувствовала себя так, будто её бросили в мешке с камнями в воду. И не вытащат. Может, поэтому она ничего не сказала троюродным о Ваське. О том, как на деревне его называли — Василий, сын председателя колхоза.              Жара. Начало июля. Запах хмеля, тополей и подсолнухов кружит голову. Часы показывают почти десять, но тепло держится. Она идёт через пшеничное поле домой — это уже не первый раз. Другой путь — только через лес, а там волки, бабушка строго-настрого запретила. После танцев ноги приятно гудят, голова в тумане после пары глотков самодельного вина, которым угостили подруги. Она идёт не спеша, пинает камни, и вдруг ловит запах дорогого одеколона. Лимон, хвоя и что-то горькое поверх. Стоит он прилично, и она сразу понимает, кто это.              Оборачивается — перед ней Василий. Щёки у него горят, как натёртые свёклой, глаза лихорадочно блестят, тело покачивается — как берёза на ветру, только берёза стоит надёжнее. Лилиана не помнит, что он говорил. Помнит только прикосновение к кудрям, потом — плавное движение вниз. К ключицам, к лямкам комбинезона. Он валит её в колосья. Она брыкается, пытается ударить, а он шепчет на ухо, чтобы перестала. Что она красивая, что без комбинезона ей будет лучше. Пахнет перегаром. Руки грубо мнут грудь, и только когда комбинезон съезжает с одного плеча, она умудряется ударить его между ног.              Она бежит. Бежит так быстро, как никогда. Сердце колотится, дыхание пропадает, ноги гудят от ритмичных ударов о твёрдую землю. Но это ничего. Главное — её не тронули. Главное — тело осталось целым. Дома она дрожит, даже выпив кружку мятного чая. Мать смотрит на неё, на порванную лямку, на сбитые колени и говорит тем тоном, который Лилиана запомнит навсегда:              — Лучше бы дала, а то всё в девках ходишь, пора бы и внуков родить.       Лилиана моргает. Кристаллы на стене перестают расплываться, свет снова становится просто светом. Донован всё ещё сидит напротив, прикрыв лицо крыльями. Она смотрит на него — на сжатые плечи, на то, как перья мелко дрожат. Она могла бы спросить. Не спрашивает. Просто пододвигает к нему салфетку и ждёт, когда официантка принесёт заказ.              Вскоре на стол ставят кальян и два бокала. Один — пастельно-жёлтый, с шариком мороженого. Второй — ярко-голубой, с шапкой сливок и крошкой. Лилиана припадает к трубочке, тянет сладкий коктейль, помешивает — так лёд звенит мелодичнее.              — Кстати, чем ты по жизни занимаешься, пернатик? Кроме того, что в кино снимаешься. Может, у нас скрытый талант. Юрист, например?              От упоминания юриста внутри что-то ёкает. Узнавание — но быстро тонет под натиском мыслей.              — Я… Лечусь. Хожу на терапию. Иногда читаю, если остаются силы, — говорит Донован, опуская глаза и теребя край рукава.              — Скучная у тебя жизнь. — Лилиана откидывается на диван, затягивается, выпускает облако дыма. — Вот я лажу по заброшкам, лезу на крыши для демонтажа проводов, учусь на последнем курсе академии и бабушке помогаю баню отстроить. Как говорила моя бабушка: первый блин подгоревший, второй нормальный, а третий — в мусор.              — А каким блином она тебя считала? — спрашивает Донован, посмеиваясь.              — Подгоревшим.              — Почему?              — Потому что, когда я в первый раз проводку чинила, меня током как шибануло! Я, оказывается, не в той комнате свет вырубила. Чуть сарай не спалила. С тех пор я для бабушки подгоревший блин. — Она снова затягивается. — Кстати, ты чего не куришь?              — Да я… не особо, — Донован отводит глаза, потирает предплечье — то самое место, где под рукавом обычно скрываются шрамы.              Лилиана смотрит на его руки, но ничего не говорит. Только пододвигает к нему стакан с коктейлем ближе.              — Пей давай, а то растает.              Донован медленно пьёт коктейль, чувствуя на языке приторный вкус бабл-гама. Слишком сладко. Лилиана протягивает ему трубку кальяна. Донован долго на неё смотрит — как на дикую змею, готовую к броску. Потом неуверенно затягивается. Дым привычно, даже правильно заполняет лёгкие, растягивает их изнутри, оставляет на языке еле уловимый вкус яблока. Почти не отравляет. Донован не кашляет. Он выдыхает плавно, медленно — как заядлый курильщик. Хотя не помнит, чтобы когда-то курил.              Память услужливо подкидывает обрывки. Серые крыши. Подъезды. Исписанные граффити переулки. Во тьме дрожит огонёк зажигалки. Чьи-то губы зажимают сигарету. На руках — кровь. Внутри будто лопается сосуд. Какой — он не знает, он не врач. Снова затяжка. Горько, почти мерзко. Пахнет вишней. И — словно камень внутри отпускает.              Донован приходит в себя. Горло раздирает кашель — сухой, рвущийся изнутри. Во рту вкус яблока и горечи. Дым, кажется, заполнил всё: других запахов он больше не чувствует.              — Ты, пернатик, так много не вдыхай — плохо будет, — Лилиана откидывается на диван, усмехается. — Я-то знаю. Один раз так вдохнула, что меня Рэджи откачивал. Забавно со стороны выглядело: я лежу на полу, кашляю, а он надо мной навис, пытается искусственное дыхание сделать.              Она достаёт телефон, листает галерею.              — У меня где-то фотки были. Сейчас найду!              Она показывает ему снимки: длинношерстная кошка с серьёзным лицом (Синусоида, почему такая кличка — Донован не понял, но уточнять не стал), потом видео: Лилиана валяется на полу, смеётся, выпуская из лёгких дым, а Рэджи пытается её укрыть крыльями, но сам падает рядом и тоже начинает хохотать.              Донован почти улыбается, когда рядом раздаётся мужской голос:              — Здравствуйте. Не хотите поговорить о нашем боге?              Он поднимает голову и вздрагивает. Над ними склонился эльф в рясе с вышитыми золотыми спиралями. Лицо доброе, морщинистое, на груди — крест, уши украшают серьги-кисточки. В руках — маленькая потрёпанная книга в кожаном переплёте, застёгнутая на ремни.              — Я вижу, вам неспокойно, — голос у эльфа мягкий, вкрадчивый. — Апатия, тяжесть. Думаете, никто не поможет. Но наш Наставник укажет вам истинный путь. Приходите на исповедь и пречищение. У нас очень добрый Наставник, всё выслушает. Вы когда-нибудь пречищались?              — Нет, — неуверенно отвечает Донован.              — А надо. Душе полезно. — Эльф переводит взгляд на его запястья — Донован машинально одёргивает рукава. — У вас же ПТСР? Таким особенно нужно.              Донован застывает. Откуда он знает? Эльф уже протягивает визитку — плотную, с изображением церкви, заключённой в спираль.              — Ждём вас в среду, — кланяется и уходит.              Донован сидит, глядя ему вслед. В голове — каша. Как он понял? Может, и правда сходить? Исповедь — это как поход к Джеймсу, только вместо ответов тебя направляют в церковь и… прощают грехи?              Он был на пречищении один раз. Маленьким. Воспоминание накатывает обрывками, но склеивается в страшную картинку. Запах крестов с маслом. Иконы — угрюмые, смотрят с постаментов, как судьи. Губы шепчут молитвы, а сзади поёт хор, мелодично, зловеще. В нише — священник, он что-то читает из тяжёлой книги, распыляет дым жжёного дерева. Двое приближённых ходят вокруг горна, подбрасывают дрова. Огонь разгорается. Становится жарко.              Где-то вдалеке — ритмичные удары по наковальне. Готовят прут. Донован стоит на коленях. Тело бледное, слабое, дрожит. К коже подносят раскалённую проволоку — она изогнута змеёй, плавные изгибы, раскалённый металл. Пот заливает глаза. Клеймо прижимают к груди. Он не кричит. Нельзя кричать. Слёзы текут по щекам. Воздух наполняется запахом горящей плоти — ни ладан, ни дым не могут его перебить. Это длится минуту. Может, пять. Время превращается в резину. Остаётся только боль, сукровица, волдыри. Он падает на колени и лежит, пока белое пятно перед глазами не исчезает, а звон в ушах не стихает.              — Эй, — голос Лилианы выдёргивает его. — Ты где?              Она уже забрала у него визитку, вертит в пальцах.              — Что это было? — хрипит Донован.              — А это местные сектанты, — Лилиана пожимает плечами. — Я, кстати, их визитки коллекционирую. Смотри, какие красивые!              Она выкладывает на стол ещё шесть: на блестящей бумаге, с золотыми спиралями, с изображением церкви, алтаря, сложенных рук. Донован смотрит на них, не понимая.              — Секта?              — Ага. Так называют любые религиозные объединения, которые отходят от основной веры. Христианство там, протестантизм. — Лилиана прячет визитки в бумажник. — Я, кстати, туда ходила. На пречищение и исповедь. Довольно неплохо. Атмосферно.              — Ты верующая?              — Нет. Мой девиз: надо всё попробовать. А если не попробовать — будет грустно. — Она улыбается, но улыбка не касается глаз. — У них там священник — Наставником называют — такой добрый. Я с ним час проговорила, не заметила. Так что ты сходи. Может, понравится.              Донован кивает и допивает коктейль. Во рту всё ещё остаётся сладость. Лилиана делает то же самое. В кальяне уже гаснут угли, дым оседает густым маревом. К столу подходит официант, забирает пустые стаканы, а Лилиана, не глядя, оплачивает счёт — железное ведёрко с чеком она просто пододвигает к краю стола.              Они поднимаются по лестнице наверх. Рэджи всё ещё стоит на входе, придирчиво осматривает Донована с головы до ног и хмыкает себе под нос. Лилиана пихает его локтем в бок, закатывает глаза. Донован вдыхает прохладный ночной воздух. Позволяет ветру трепать перья. Смотрит на визитку, вертит в руках, тяжело вздыхает. Возможно, действительно стоит сходить. Хуже же не будет?              — Пернатик, ты сам до дома дойдёшь или тебя провести? — спрашивает Лилиана.              Донован сжимает визитку в кулаке, потом прячет в карман джинсов.              — Сам, — говорит он. И добавляет, помедлив: — Спасибо. За сегодня.              — Не за что, — Лилиана пожимает плечами, будто ничего особенного не случилось. Потом смотрит на него внимательно, как-то по-новому — не насмешливо, не легко, а чуть прищурившись, будто видит что-то, чего раньше не замечала. — Ты это… не теряйся. В среду, если пойдёшь, дай знать. Может, схожу с тобой. Компания веселее.              Донован кивает, не зная, что ответить. Рэджи за их спиной кашляет — призывно, нетерпеливо. Лилиана машет ему рукой, мол, иду, и поворачивается к Доновану:              — Ладно, бывай, пернатик. Крылья не теряй.              Она уходит, а он стоит на тротуаре, глядя ей вслед, пока её фигура не исчезает за поворотом. Ветер холодит щёки, треплет волосы. Где-то вдалеке снова воет сирена — комендантский час давно кончился, но город всё равно не спит. Донован смотрит на свои руки. Прячет их в карманы. Идёт в сторону дома. Не быстро, но и не медленно. Не оглядывается.       

***

      День Вильгельма начинается с вызова к шефу. В горле встаёт ком, лицо бледнеет, сердце колотится — он не понимает, что сделал не так. Неужто неправильно заполнил отчёт? Или сдал форму с ошибками, потому что работал последние четырнадцать часов и старался не уснуть? В любом случае выбора нет.              Напротив сидит Фридрих, которому наконец выделили из бюджета компьютер, стол, стул и шкаф. Всё разложено по линеечке: ручки с карандашами в стакане, идеально заточены. Недавно заказал дополнительные зелёные и красные ручки и скоросшиватели — не намерен выжимать из старых вещей последние силы. Бумага лежит ровной стопкой рядом с документацией, на компьютере — последние новости об изменениях в законодательстве.              — Фридрих, Адам, нас вызывает шеф. — Вильгельм сжимает руки в замок. — Фридрих, постарайся молчать и кивать. Адам, будь на двадцать процентов тактичнее.              Адам чуть не падает со стула и матерится.              — На сорок процентов тактичнее. Говорить буду я. Вы просто стоите рядом и отвечаете, только если он вас напрямую спросит.              Раздав инструкции, Вильгельм резко выдыхает, внутренне крестится и идёт по коридору. Кабинет Анри — в самом конце, подальше от слёз, криков и суматохи. Дверь — толстое железное полотно с двумя замками: один закрывается изнутри, второй — снаружи. На дверь нанесён золотой герб Новомогилёвска. Вильгельм глубоко вздыхает и входит, следом за ним, как утята за матерью, тянутся Фридрих и Адам.              Кабинет начальника — царство строгих линий и приглушённого света. Стол из тёмного дуба, заваленный папками, поверх которых сиротливо лежит единственный чистый лист. Пахнет бумагой, кофе и грозой. За спиной Анри, на стене, — портрет мэра в тяжёлой раме, чуть кривой, будто его вешали второпях. На подоконнике чахнет фикус: жёлтые листья, сухая земля, забытый график полива.              Сам Анри величественен. Белые длинные волосы спадают на белые ресницы и брови, на лице — мелкая чешуя, заострённые уши подрагивают. Над головой висит нимб со звёздами, которые тревожно звенят — это не украшение, один из естественных отростков, хоть и крайне редкий. Золотые глаза, словно молнии в небе, бьют в вошедших. Анри сидит, откинувшись на спинку кресла, медленно вращая в пальцах авторучку. Снятый китель висит на спинке стула, на плечах — чёрная жилетка и белая рубашка с рукавами-фонариками. Он только смотрит, оценивает. Даёт им возможность осознать и вспомнить все свои ошибки.              Вильгельм и Фридрих стоят перед столом. Вильгельм чуть сутулится, руки в карманах брюк — привычная поза человека, который уже мысленно пишет объяснительную. Фридрих застыл ровно, как линейка: спина прямая, взгляд поверх очков устремлён в район переносицы начальника. Вильгельм уже знает этот взгляд — два последних раза с неправильно заполненными бумагами стали хорошим уроком, чтобы сюда не попадать. Но он всё равно здесь. Видимо, за те же грехи, что ему и достались Адам с Фридрихом.              Адам ютится у двери, прижав хвост к ноге, и пытается стать незаметнее. Прошлая самоуверенность растаяла, не успев расцвести. Рога потускнели — верный признак, что внутренний компас показывает «беда».              — Что вы за цирк устроили на интервью? — Анри откладывает ручку, та глухо стукается о столешницу. — Мне звонят сверху. Спрашивают, где у нас дрессированные медведи.              — Шеф, это были экстренные меры, — говорит Вильгельм, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.              — Экстренные?              Анри приподнимает бровь. Сквозь жалюзи на стол ложится полосатая тень, лицо кажется разбитым на сегменты. Крылья дёргаются, звёзды звенят сильнее — как колокольчики на похоронах.              — Тогда объяснительную будешь писать ты.              Вильгельм чувствует, как земля под ногами дрожит, но остаётся на месте. Писать следующие пятнадцать минут бумаги под чужим взглядом — пытка, сравнимая с четвертованием.              — Это была моя идея.              Фридрих делает шаг вперёд, голос звучит ровно, как в строевом уставе. Вильгельм дёргается, чтобы перехватить, но Фридрих мягко, но твёрдо останавливает его жестом — ладонь вверх, пальцы сомкнуты. Мол, я тебя спасаю, не мешай. Такому в Итевальте не учили. Фридрих привык, что каждый сам за себя, кроме директоров и начальников: те всегда за всех отвечают — значит, в большинстве случаев и виноваты. Но сейчас что-то заставило его выйти. Возможно, сыграло хорошее отношение Вильгельма, возможно — преданность делу. Не важно. Главное, что он вышел.              — Я предложил Вильгельму этот вариант. Эти журналисты не оставили бы нас в покое. Мы вынуждены были действовать быстро.              Анри молчит. Секунд десять. Настенные часы отсчитывают время с металлическим «тик», и каждый удар отдаётся в тишине. Потом он проводит ладонью по лицу, трёт переносицу — жест усталости, который Вильгельм видел у него сотни раз, но так и не привык. Уши дёргаются, чешуя на лице раскрывается с угрожающим шуршанием. Как у змеи, когда она нападает на добычу.              — Быстро — это хорошо, — наконец произносит Анри. — А глупо — это плохо. Вы хоть представляете, как это выглядело?              — Как профессиональный ответ на давление прессы, — невозмутимо отвечает Фридрих.              В углу Адам издаёт сдавленный звук — то ли смешок, то ли всхлип. Анри переводит на него взгляд, и Адам тут же втягивает голову в плечи, прикрываясь рогами. Он медленно отступает в угол между шкафом и стеной, где пространство кажется безопасным, хотя Анри видит каждый угол со своего места.              — А этот что здесь забыл?              — Практику проходит от генерала, — тихо говорит Вильгельм.              — Практику, — Анри снова трёт переносицу. — От генерала. Ладно. Раз вы такие быстрые и профессиональные… — он придвигает к Фридриху чистый лист и ручку. — Пиши объяснительную. Здесь. При мне.              Фридрих берёт ручку — спокойно, без тени обиды или раздражения. Пальцы у него длинные, ручка в них выглядит инструментом, а не орудием пытки. Он аккуратно выводит дату, фамилию, должность. Вильгельм сжимает челюсть, но молчит. Адам, пользуясь тем, что начальник отвернулся, делает знак Вильгельму: «извини», но тот только качает головой. Фридрих же абсолютно спокоен. Во время службы в Итевальте у него не было ни одного замечания, но тут дело благородное — пусть на родине никто и не оценит по достоинству.              — Надеюсь, в следующий раз вы сначала подумаете. — Анри берёт со стола другую папку, раскрывает, но не читает — смотрит на Фридриха. — А вы, герр Штайнер, запомните: в этом отделе все отвечают за свои шутки. Даже самые остроумные.              — Запомню, — Фридрих продолжает писать, не поднимая глаз. — Но я не шутил.              Анри застывает на секунду, потом усмехается — коротко, без веселья.              — Тем хуже для вас.              Фридрих дописывает последнюю строку, аккуратно кладёт ручку на лист. Поднимает голову — и в глазах его нет ни вызова, ни смирения. Только ровный, спокойный свет.              — Я могу идти?              — Идите. Все идите. — Анри машет рукой, уже уткнувшись в папку. — И чтоб я больше не слышал про ваши «экстренные меры». Ясно?              — Ясно, — отвечают трое вразнобой.              Вильгельм первым выходит в коридор. За ним, чуть прихрамывая от долгого стояния, Адам. Фридрих выходит последним, аккуратно притворяя дверь.              В коридоре Фридрих поправляет воротник рубашки и затягивает галстук туже. Вильгельм чувствует, что сейчас упадёт от пережитого стресса, но старается держаться — хотя бы для стажёров. Им не на кого опереться, кроме него, надо сохранять хотя бы мнимое достоинство.              Адам прислоняется к стене и выдыхает:              — Виль, я чуть не обделался. А он реально спокойный, как… как удав.              — Он и есть удав, — Вильгельм трёт шрам на лице. — Только в кожаном кресле.              Фридрих поправляет очки, достаёт блокнот и делает пометку. Адам заглядывает через плечо.              — Ты что, записываешь?              — Конечно. — Фридрих закрывает блокнот, прячет во внутренний карман. — Я должен фиксировать все случаи, когда мои действия признаются недостаточно профессиональными. Для самоанализа.              Адам открывает рот, закрывает, потом медленно поворачивается к Вильгельму.              — Виль, у него и правда всё в порядке с головой?              — Не твоего ума дело, — бурчит Вильгельм, но в голосе нет злости. — Пошли, троглодит. Работать надо. Дело само не раскроется.              Фридрих уже взялся за ручку двери, когда вдруг замирает. Секунду стоит неподвижно, потом разворачивается и стремительно идёт обратно — чётко, быстро, широким шагом, как солдаты на параде.              — Я забыл задать ему важный вопрос.              — Только не это, — тихо, почти умоляюще, говорит Вильгельм, но Фридрих уже толкнул дверь.              В кабинете по-прежнему полумрак, жалюзи опущены. Анри поднимает голову от папки, лицо каменеет. Крылья шуршат — им не нравится, что их баланс света и тьмы нарушили.              — Что ещё?              — Скажите, — Фридрих делает шаг вперёд, голос ровный, без тени смущения, — у нас в штате есть психотерапевт? Или это оформляется через ДМС?              Анри перестаёт листать бумаги. Кладёт ручку, медленно откидывается на спинку кресла. Вопрос ставит его в тупик. За столько лет ещё никто таким не интересовался. Анри вообще сомневается, что у них в штате есть психотерапевт. Максимум, кого он может вспомнить, — Волков, бывший спецназовец, который скорее пытает, нежели лечит.              — Психотерапевт? — Он оглядывает Фридриха с головы до ног, задерживается на идеально выглаженных брюках, начищенных ботинках, безупречной осанке. — Выглядите вы вполне… Вы что, псих?              — Нет, — невозмутимо отвечает Фридрих. — Это был не вопрос. Я хотел попросить пару лишних часов в неделю — для работы с моим психиатром. В Итевальте это обычная практика.              Анри открывает рот, закрывает. Потом медленно проводит ладонью по лицу, словно стирая невидимое. Пальцы касаются чешуек, и он понимает, что они пересушены, поэтому достаёт из тумбочки крем на основе светящихся водорослей, наносит голубую массу на скулы. В воздухе сразу пахнет солью, морем и чем-то мягким.              — Вы серьёзно?              — Абсолютно.              Настенные часы тикают. Где-то в дежурке надрывается телефон. Анри вздыхает — тяжело, протяжно, как существо, которое уже смирилось, что этот день будет долгим.              — Ладно. Оформляйте. Но в рабочее время, а не за счёт расследований. И чтоб я больше не слышал про ваши… итевальтские практики. Всё. Идите.              — Благодарю.              Фридрих выходит, аккуратно притворяя дверь. В коридоре Вильгельм прислоняется к стене, закрывает глаза рукой. Честно, он уже думал, что не увидит Фридриха, но тот всё же стоит перед ним и снова что-то записывает в свой блокнот. Интересно, он когда-нибудь закончится?              — Ты… ты серьёзно? Ты зашёл к начальнику попросить часы для психиатра? После того как мы только что вышли с ковра?              — Мне нужна регулярность, — невозмутимо говорит Фридрих. — Без неё моя адаптация может замедлиться.              — Замедлиться… — Вильгельм трёт переносицу. — Фридрих, заткнись.              Фридрих смотрит на него долгим взглядом. Потом опускает руку во внутренний карман, достаёт визитку — плотную, с тиснёным серебряным гербом Итевальта — и протягивает Вильгельму.              — Сходи. Он хороший психиатр, приехал с Итевальта.              Вильгельм берёт визитку, вертит в пальцах. На лице мелькает что-то — не злость, не усталость, а скорее удивление, перемешанное с чем-то тёплым, почти благодарным. Но он тут же прячет это, суёт карточку в карман. Навряд ли он обратится за помощью, но отказать Фридриху не может.              — А мне? — Адам обиженно надувает губы, хвост нервно дёргается. — У меня тоже нервы.              — Тебе, — говорит Фридрих, поправляя очки, — я рекомендую сначала освоить базовую психогигиену. И перестать играть в карты на месте преступления.              Адам обиженно фыркает, но идёт следом, бормоча под нос что-то про «итевальтских выскочек». Они спускаются по лестнице. В окна лестничной клетки уже не пробивается солнце — только мутный серый свет. Где-то внизу хлопает дверь, и слышен голос дежурного: «Алло? Да, слушаю…» Вильгельм на ходу сжимает в кармане визитку, чувствуя её острые края. И почему-то впервые за долгое время шрам на лице перестаёт чесаться.       Машина стоит на парковке у участка. Мотор работает на холостых, из выхлопной трубы тянется пар. Вильгельм уже сидит за рулём, когда Адам плюхается на переднее сиденье и смотрит в окно, поджав губы. Обычно Вильгельм не позволяет ему сидеть впереди — только мешает: то кофе разольёт, то печеньем накрошит, то отвлекает разговорами и картами. Однако сейчас Вильгельм молчит и выезжает с парковки. Светофоры сменяются с красного на зелёный. Листья летят вниз под порывами ветра, дворники лениво смахивают капли. Секунд тридцать в машине тихо. Потом Адам поворачивается к заднему сиденью, где устроился Фридрих, и суёт руки в карманы.              — Как думаешь, Фидя, мне нужен психолог?              Фридрих приподнимает бровь, поправляет очки.              — Фидя?              — Ну да, так проще, — Адам дёргает плечом. — А то «Фридрих» — как в казарме. А ты ж наш, итевальтский товарищ.              Секунду Фридрих смотрит на него с выражением, которое можно принять за лёгкое недоумение, если бы не едва заметная усмешка в уголке губ.              — Во-первых, я не ваш. Я прикомандирован. — Он достаёт блокнот, что-то быстро черкает. — Во-вторых, если вы собираетесь раскладывать карты на месте преступления и при этом задавать такие вопросы… — он поднимает глаза, — то да. Нужен.              — А по-нормальному? — Адам обиженно дёргает хвостом.              — По-нормальному — сходите к моему психиатру. — Фридрих уже смотрит в окно, но добавляет спокойно: — Визитку я дал Вильгельму. Попросите.              Адам снова поворачивается вперёд, издаёт звук, похожий на сдавленный всхлип.              — Виля, он меня не любит! — голос срывается на жалобную ноту.              Вильгельм закрывает глаза, медленно трёт переносицу. За что? За какие грехи? Но он знает: если не ответить, будет хуже. Тяжело выдыхает и, не глядя, кладёт руку Адаму на макушку, между рогов. Рога ещё молодые, чувствительные — Адам даже не пытается прижаться, наоборот, хочет уйти от прикосновения, но не получается.              Вильгельм сворачивает к остановке, тормозит. Смотрит на часы — час в запасе есть, можно не торопиться.              — Адам, тебе сколько лет?              — Двадцать шесть, — Адам шмыгает носом, не отворачиваясь от окна.              — Твой переходный возраст должен был закончиться четыре года назад. Почему ты себя так ведёшь?              — Потому что я не хочу здесь быть! — Адам резко поворачивается. — Я ненавижу это место! Ненавижу ваши трупы! — Он переводит дух, добавляет тише: — И Фридриха вашего с блокнотом тоже ненавижу.              — А в полицию зачем пошёл?              — Да я не хотел никогда! — Адам сжимает кулаки, хвост нервно бьёт по сиденью. — Меня папа сам сюда устроил.              В салоне виснет тишина. Где-то за окном хлопает дверь, кто-то кричит: «Приём, на связи!» Вильгельм всё ещё держит руку между рогов Адама, начинает медленно поглаживать, стараясь не задевать их. Фридрих, до сих пор молчавший на заднем сиденье, негромко спрашивает:              — Вильгельм, можно я Адама на заднее сиденье заберу?              Вильгельм устало машет рукой — мол, делай что хочешь. Фридрих выходит из машины, обходит её, открывает переднюю дверь.              — Идём.              Адам послушно перебирается назад, садится рядом, сложив руки на коленях, глядя прямо перед собой. Фридрих достаёт из кармана аккуратно сложенный носовой платок — белый, накрахмаленный — и протягивает.              — Держите.              — Я не… — начинает Адам, но голос предательски дрожит.              — В Итевальте, — говорит Фридрих, глядя прямо перед собой, — мы не плачем при посторонних. Это считается неприличным. — Он помолчал, поправил очки. — Но здесь, я думаю, можно сделать исключение. Я отвернусь.              Он отворачивается к окну и застывает, глядя на тёмные кусты за парковкой. Адам секунду смотрит на него, потом утыкается лицом в спинку переднего сиденья и плачет — тихо, стараясь не всхлипывать. Но ничего не получается: плечи дрожат, хвост в успокаивающем жесте наматывается вокруг тела, уши опускаются. Пальцы несильно, но обречённо царапают обивку кресла. Воротник рубашки сбивается, галстук съезжает в сторону, волосы топорщатся вихрами.              Вильгельм в зеркало заднего вида видит только макушку Адама и ровный профиль Фридриха, который смотрит в окно, будто ничего не происходит. Где-то вдалеке воет сирена. Мотор ровно гудит. Вильгельм отворачивается к своему окну и трогается с места. Машина сначала дёргается, потом плавно едет дальше. Фридрих осторожно протягивает Адаму ещё одну визитку.              — Он тебе поможет.              Адам берёт, не глядя. Вытирает слёзы, сморкается в платок. Потом, всё ещё шмыгая носом, спрашивает:              — А он… по-русски говорит?              Фридрих смотрит на него долгим взглядом.              — Да. Он говорит на двенадцати языках. Русский — один из них.              Адам кивает, прячет визитку в карман, прижимает к груди руку. Ему кажется, что он чувствует бумагу даже через ткань. Всю дорогу они молчат. Только ветер свистит за окном и дворники мерно скребут по стеклу.       Вильгельм подъезжает к церкви, глушит мотор. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Он смотрит в зеркало заднего вида: Адам уже не плачет, но всё ещё сидит, уткнувшись в спинку. Фридрих ровно смотрит перед собой.              — Выходим, — говорит Вильгельм, и голос его звучит мягче, чем он сам ожидал.              Церковь стоит в глубине квартала, стиснутая с двух сторон старыми доходными домами. Снаружи она похожа на обычный молитвенный дом: выбеленные стены, узкие стрельчатые окна, над входом — барельеф со спиралью, которую на первый взгляд можно принять за солнце. Только приглядевшись, замечаешь, что лучи закручены не по часовой стрелке, а против — и уходят в бесконечность. У входа растут зимние фиалки, кустовые кроваво-красные розы и призрачные цветы. Их лепестки мерцают в сумерках, будто светятся изнутри слабым, больным огнём.              Вильгельм толкает тяжёлую дубовую дверь. Внутри пахнет ладаном, воском и ещё чем-то приторным, от чего у Адама сразу скребёт в носу. Хочется чихнуть, но он зажимает нос и зажмуривается. Приступ отпускает.              Адам принимается рассматривать доселе невиданное пространство. Когда ему исполнилось двадцать два, мать начала водить его по разным церквям, чтобы он выбрал веру по душе. Он был и в церкви Святого Горна, и Времени, и христианской, и Ильдорья-Минья. Мозг ни за что не зацепился. Ему не нравились священники с блаженными улыбками, запах воска с ладаном или запах кристаллов с гарью. Все догмы казались странными, пусть в некоторых случаях и логичными, но не более того. Мать спокойно приняла его выбор не присоединяться ни к одной из церквей, как и отец. Отец тоже не верит в догмы и правила, считает, что жизнь непредсказуема, но при этом имеет один финал.              — Осторожнее, — шепчет Фридрих, поправляя очки. — В Итевальте такие места обычно имеют хорошую акустику и плохих свидетелей.              — Заткнись, — так же шёпотом отвечает Вильгельм, но беззлобно.              Просторный зал погружён в полумрак. Свет просачивается сквозь витражи, окрашивая каменный пол в густые синие и багряные пятна. Ряды скамей тянутся к алтарю — невысокому, без обычных христианских символов. Вместо распятия над алтарём висит спираль, выкованная из тёмного металла, в центре которой мерцает голубоватый кристалл.              — Не нравится мне здесь, — бормочет Адам. — Карты бы разложить…              — Не смей, — одёргивает Вильгельм.              Из бокового придела выходит существо. Эльф в длинной светлой рясе, расшитой золотыми нитями. Он движется бесшумно, ступая по каменным плитам так мягко, будто несёт на голове сосуд. Лицо спокойное, открытое, в мелких морщинах. Уши заострённые, в серьгах-кисточках. На шее — толстая красная нить, без всяких украшений.              — Здравствуйте, — голос у него низкий, вкрадчивый, но без навязчивости. — Чем могу помочь служителям порядка?              — Вы — Наставник? — спрашивает Вильгельм, предъявляя удостоверение.              — Меня называют здесь так.              Эльф чуть склоняет голову, и в этом движении столько достоинства, что Адам невольно выпрямляется. Рога гудят, хвост нервно бьёт кисточкой по воздуху.              — Проходите, присаживайтесь.              Он указывает на скамью у колонны, а сам садится напротив, сложив руки на коленях. Взгляд его светлых глаз скользит по лицам полицейских, задерживается на Фридрихе, потом возвращается к Вильгельму и на миг останавливается на Адаме. На губах мелькает улыбка — и тут же гаснет.              — Вы по делу о той девушке? О демоне, которую нашли на трассе?              Вильгельм не удивляется. Всё же сложно не заметить смерть одной из своих прихожанок.              — Вы знали её?              — Знал, — спокойно отвечает Наставник. — Карина Рогова приходила к нам на исповедь. Несколько раз. Её душа была тяжела, она искала покоя.              — И что вы ей посоветовали? — спрашивает Фридрих, доставая блокнот. Ручка уже в руке, остриё касается бумаги, но он не пишет — ждёт.              Наставник мягко улыбается, и от этой улыбки по спине Адама пробегают мурашки. Слишком правильная, слишком добрая. Хвост обматывается вокруг ноги, кончик ритмично стучит, указывая на выход из этого кошмара наяву. Перед глазами проносятся ещё четыре похожих священника, которые говорили и вели себя так, будто собираются сделать из него своего раба.              — Я советовал ей очиститься. От гнева, от страха, от тёмных мыслей. Мы даём каждому, кто приходит, камень для медитации и книги для чтения. — Он обводит рукой зал. — Всё, что вы видите здесь, — для успокоения души.              — Вы практикуете клеймение? — спрашивает Вильгельм, глядя прямо в глаза эльфу.              Наставник ни на секунду не дёргается, лишь наклоняет голову в сторону.              — Клеймение — устаревший, грубый метод. Мы не используем его. — Он чуть склоняет голову, и в голосе впервые проскальзывает что-то похожее на интерес. — Почему вы спрашиваете?              Вильгельм молчит. В памяти всплывают слова Донована, его сбивчивый рассказ о детстве, о клейме в форме змеи. Но он не уверен, что это связано с этой церковью. Не уверен, что вообще имеет право говорить об этом здесь. Мало ли эти слова обидят священника или нарушат какое-то изощрённое таинство.              — Вы знали, что у Карины были проблемы с наркотиками? — вмешивается Фридрих.              — Все мы имеем проблемы, — мягко говорит Наставник. — Мы здесь для того, чтобы помочь от них избавиться. Карина боролась. И я верил, что у неё получится.              — Получилось бы, если бы её не убили? — спрашивает Адам, и в голосе его звучит непривычная жёсткость.              Наставник смотрит на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивает.              — Возможно. Я не знаю воли судьбы, дитя. Я лишь провожаю тех, кто ищет свет.              — Провожаете? — переспрашивает Фридрих. — Как часто вы видитесь с теми, кто к вам приходит? Как долго они остаются под вашим… присмотром?              — Каждый приходит столько раз, сколько ему нужно. Мы не держим, не принуждаем.              Наставник складывает руки на коленях, и в его позе появляется что-то отстранённое, будто он уже ответил на все вопросы и теперь ждёт только, когда они уйдут.              — Но если человек хочет остаться, мы не прогоняем. У нас есть комнаты для братьев, которые решили посвятить себя очищению.              — Комнаты? — Вильгельм оглядывается на придел, откуда вышел Наставник. — Мы можем их осмотреть?              — Разумеется. — Эльф поднимается плавно, без единого усилия. — Я проведу вас. Но прошу быть тихими: некоторые братья сейчас на молитве.              Они идут за ним. Коридор оказывается узким, с низким потолком, стены обиты тканью цвета выбеленного льна. Под ногами пружинит такой же ворсистый пол — шаги тонут, не разносясь эхом. Адаму кажется, что он слышит только собственное сердце, которое колотится где-то в горле. Поскорее хочется выйти на улицу. Подышать свежим воздухом — даже тот, что был в участке, не кажется теперь таким спёртым.              — Здесь, — Наставник открывает одну из дверей.              Комната оказывается почти пустой: узкая койка, стул, на стене — та же спираль, только маленькая, деревянная. В углу — низкий столик, на нём книга в кожаном переплёте и камень с вырезанными знаками. Ничего лишнего. Но что-то в этом пространстве заставляет съёживаться. Слишком тихо, слишком чисто, слишком закрыто и обезличенно.              — У вас много таких комнат? — спрашивает Фридрих.              — На всех хватает, — уклончиво отвечает Наставник. — Кому нужно — получает приют. Мы никому не отказываем.              — А если кто-то захочет уйти? — спрашивает Адам, и голос его дрожит.              Наставник оборачивается к нему, и его улыбка становится чуть шире, но глаза остаются неподвижными, как у змеи, которая не моргает. Адам отворачивается к ящику, где лежат исписанные молитвами листы.              — Двери не заперты, дитя. Каждый волен выбирать свой путь. Мы только указываем направление.              Вильгельм шагает в комнату, проводит пальцем по стене. Ткань оказывается грубой, ворсистой, под ней угадывается камень. Он заглядывает под койку, в щель между столиком и стеной — ничего. Ни зацепок, ни следов.              — У Карины была своя комната?              — Была. Я покажу, если хотите.              Они проходят дальше по коридору. Здесь пахнет сильнее — тем же сладковатым дымом, который Адам учуял при входе. Из-за одной двери доносится монотонное бормотание — кто-то читает молитву, снова и снова повторяя одни и те же слова.              — Не открывайте, — тихо говорит Наставник, заметив, что Вильгельм замедлил шаг. — Брат сейчас на очищении. Ему нельзя мешать.              — От чего он очищается? — спрашивает Фридрих.              Наставник молчит, потом отвечает:              — От прошлого. Как и все мы.              Комната Карины ничем не отличается от первой. Те же стены, та же койка, тот же столик. Только книга на столике раскрыта, и на странице — закладка из выцветшей ленты. Вильгельм подходит, заглядывает в текст. Молитвы, переплетённые с наставлениями. Ничего криминального. Но что-то в этом тексте царапает память, напоминает… Он не может вспомнить что.              — Где её вещи? — Адам оглядывается. — Наверняка у неё была одежда, книги, средства гигиены…              Он открывает шкаф. Там три одинаковые чёрные рясы без вышивки. В тумбочке — одноразовая щётка с пастой и грубый деревянный гребень с занозами. Всё чистое, пахнет порошком, без единой складки, будто этим пользовались от силы один раз.              — Вы знали, что она встречалась с кем-то? — спрашивает Адам, оборачиваясь.              Наставник качает головой.              — Она ни с кем не встречалась. Она искала покоя. Возможно, нашла его там, куда мы все уходим.              — В смерти? — резко спрашивает Адам.              — В покое, — мягко поправляет Наставник. — Смерть — лишь переход. Но её смерть была не по воле света. Кто-то оборвал её путь. Мы молились за неё.              Вильгельм выходит в коридор. Фридрих следует за ним, на ходу записывая что-то в блокнот. Адам задерживается, оглядывая комнату Карины, и вдруг чувствует, что в этой чистоте, в этой пустоте есть что-то знакомое, почти домашнее. Он трясёт головой, прогоняя наваждение. Нельзя об этом думать. Его место — с семьёй, рядом с матерью и отцом, а не в уменьшенной копии тюремной камеры.              — Ещё вопросы? — спрашивает Наставник, провожая их к выходу.              — Возможно, — говорит Вильгельм. — Мы ещё вернёмся.              — Всегда рады, — эльф кланяется. — Наши двери открыты для всех, кто ищет ответы.              Они выходят на улицу, и холодный ветер бьёт в лицо, выдувая из лёгких сладковатый дым. Адам глубоко вдыхает, и ему кажется, что он впервые за этот час по-настоящему дышит. Голова проясняется. Чувство родственности и желание вернуться покидают его. Мысли снова текут размеренно. Он достаёт из кармана колоду карт и начинает её тасовать, доставая из раза в раз Башню — символ перемен и разрушения старых устоев.              — Что скажешь? — спрашивает Вильгельм, глядя на Фридриха.              — Всё слишком гладко, — отвечает тот, пряча блокнот. — Ни одной зацепки. Ни одной ошибки.              — Может, они просто… секта? — неуверенно предполагает Адам. — Таких полно.              — Может, — соглашается Вильгельм.              Но шрам на лице снова начинает чесаться. Он смотрит на церковь, на спираль над входом, которая в свете уличных фонарей кажется живой, медленно вращающейся.              — Может, и просто секта. А может, мы просто не там ищем.              Они садятся в машину. Фридрих уже открыл блокнот, что-то дописывая. Адам молча смотрит в окно, на церковь, которая постепенно исчезает в сгущающейся тьме.              — Виль, — тихо говорит он, — а ты заметил, что он ни разу не назвал бога? Никакого имени. Только «свет». И «путь».              Вильгельм заводит мотор, не отвечая.              — Заметил.              Машина трогается, и церковь остаётся позади — аккуратная, чистая, с мерцающим в окнах голубоватым светом. И только Адаму почему-то кажется, что этот свет светится изнутри, как глаза змеи, которая следит за добычей и не моргает. Ждёт. Терпеливо ждёт, пока мышь сама зайдёт ей в пасть.       

***

      Актёры давно подготовились к съёмкам и сейчас поглядывали на часы. Франческо опаздывал уже на час — для него это красный флаг с воющей сиреной. Обычно он либо появлялся минута в минуту, либо, ещё чаще, за два часа до начала. А тут — опоздание. Актёры с рабочими растерянно переглядывались. Фаина звонила Франческо уже четвёртый раз, но тот не брал трубку.              — Что ж, зато можно подольше поспать! — Лилиана плюхнулась на пол, прямо на искусственные провода, и вытянулась с довольным видом.              — Тебе… удобно? — Донован смотрел на неё с искренним недоумением.              — Конечно! Мягкая, как тушка курицы!              Она подмигнула и откусила печенье, но в следующую секунду заметила, как Фаина в четвёртый раз сбрасывает вызов. Рука с печеньем замерла у рта. Лилиана перевела взгляд на вход, и в её глазах на миг мелькнуло что-то тревожное — но только на миг. Донован не заметил, а она уже снова хрустела, будто ничего не случилось.              Эстера стояла у осветительной стойки, скрестив руки. Единственная, кто не переглядывался с остальными. Её лицо оставалось спокойным, но взгляд был прикован к двери — терпеливый, как у охотника, который знает, что добыча вернётся в логово.              Спустя ещё десять минут у входа резко затормозила машина. Дверца хлопнула тяжело, с надрывом.              Франческо вывалился наружу, и все, кто был в павильоне, невольно обернулись. Он стоял у капота, вцепившись в дверцу, будто забыл, как идти дальше. Лицо бледное, осунувшееся, волосы всклокочены, рубашка выбилась из-под ремня. Он сделал шаг, другой — слишком резко, слишком жёстко. На третьем задел осветительную стойку, та качнулась, но он даже не заметил. Прошёл мимо, и только у самого стула будто очнулся. Остановился, провёл ладонью по лицу, одёрнул рубашку.              — По местам! — голос сорвался на хрип, но прозвучал громко. — По местам! На меня не смотрим!              Актёры и работники зашевелились, растекаясь по позициям. Фаина подошла ближе, положила руку ему на плечо — осторожно, не настаивая.              — Ты как?              Франческо выдохнул, надел очки, поправил воротник. Движения стали резче, но в них появилась та жёсткая собранность, которую все привыкли видеть.              — Кажется, я немного не в себе, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку — горькую, быструю.              Он вытащил телефон, пробежался по уведомлениям, стирая одно за другим. На одном задержался дольше. Экран высветил: «Примите наши соболезнования. Спираль света ведёт домой». Франческо смотрел на эти слова несколько секунд, не двигаясь. Потом стёр сообщение, не открывая, и убрал телефон в карман.              — Что случилось? — спросила Фаина. Она не настаивала, но и не отступала.              Франческо помолчал, глядя в пол. Уши плотно прижаты к голове.              — Я — долбаёб, — сказал он тихо, но отчётливо. — Сегодня… день смерти матери. У эльфов в такие дни не работают. Помнят. А я пришёл. Потому что забыл.              Он провёл рукой по лицу, и на секунду в этом жесте мелькнуло что-то совсем не похожее на профессиональную усталость.              — Ты мог бы мне написать, — мягко сказала Фаина. — Я бы справилась.              — А если бы заказчик снова пришёл? Если бы меня не было? Что бы он сказал?              Франческо засунул руки в карманы и посмотрел на часы. Взгляд снова стал деловым, но в нём оставалась та жёсткость, которая бывает у людей, заставляющих себя работать через боль.              — Я справлюсь. Просто закончу смену чуть раньше.              Он снова вытащил телефон. На экране не было новых сообщений. Фаина заметила, как он задержал дыхание — и выдохнул только после того, как убрал трубку.              — Не звонил? — спросила она.              — Нет.              Франческо развернулся и направился к площадке. Шаг стал твёрже, плечи расправились. Фаина осталась стоять, глядя ему вслед. В руке она всё ещё сжимала телефон с непрощённым вызовом. Она убрала его в карман, покачала головой и пошла к костюмерам — на ходу уже выкрикивая распоряжения, будто ничего не произошло.              Только у самого выхода из павильона Фаина обернулась. Франческо уже стоял у камеры, что-то говорил осветителям. Голос звучал ровно, деловито — и только уши всё ещё были плотно прижаты к голове. Она уже хотела отвернуться, когда заметила Эстеру. Та скользнула к режиссёрскому стулу с видом человека, который имеет право находиться где угодно. В руках — сценарий, раскрытый на середине. Она что-то начала объяснять осветителям — тихо, вкрадчиво, будто поправляла давно знакомую ошибку.              Франческо поднял голову, и его лицо исказилось.              — Я не понял, с какого момента у меня появился суфлёр? — голос резанул по тишине.              Эстера не дрогнула. Только чуть склонила голову, мягко улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Франческо начинала дёргаться щека.              — Я просто говорю известные и очевидные факты. Обычно умные люди думают одинаково.              — Да? — Франческо выпрямился, и в этом движении вдруг проступила вся его сухая, костлявая жёсткость. — Что-то не вижу здесь второго человека.              Эстера закатила глаза, прижимая сценарий к груди, как щит.              — Простите, существа.              На площадке повисла тишина. Та самая, когда все внутри сжимаются и перестают дышать. Кто-то отступил в сторону, кто-то сделал вид, что проверяет софиты. Донован, стоявший в трёх шагах, замер с поднятой рукой, не зная, куда её деть.              Франческо двинулся к Эстере. Медленно, с расстановкой, каждое слово — как удар молотка по наковальне.              — Если бы у меня был выбор, я бы взял ещё одного Донована вместо вас. Вы меня игнорируете, неправильно выполняете движения, ставите неправильную интонацию. И здесь вы явно по блату.              Он шагнул ближе. Ещё. Эстера попятилась, уткнулась спиной в декорации. Ветер со стороны открытых ворот шевельнул её волосы, но она стояла неподвижно, только пальцы побелели на обложке сценария.              Франческо дёрнул ушами — нервно, часто. Потом резко выдохнул, будто выдувал из себя остатки злости. Поправил перчатки на руках — кожаные, чёрные, с металлическими шипами на костяшках.              — И прежде чем вы скажете, что такие движения должны выполнять каскадёры…              Он отступил на шаг, развернулся, обходя Донована. Глаза горели. В них не было гнева — только ледяная, почти безумная сосредоточенность.              — Ваш персонаж, — голос его стал тише, но от этого только острее, — в этой сцене не дерётся. Он уворачивается.              Донован растерянно повернулся, пытаясь уследить за Франческо, который уже оказался у него за спиной.              — Вот так. — Франческо коснулся его рук, мягко разводя в стороны. Донован машинально попытался перехватить его запястья — и в тот же миг Франческо, ловко скользнув под руку, сделал сальто, оказался за его спиной и вкрадчиво, почти ласково закончил прямо у уха:              — Это единственное, что от вас требуется.              Тишина стала абсолютной.              Франческо выпрямился, отряхнул рукава.              — Перерыв пять минут.              Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Тень от софитов разрезала его фигуру надвое, и на секунду показалось, что он исчезнет в ней — растворится, выдохнется, осядет пылью.              Эстера стояла у декораций, всё ещё прижимая к груди сценарий. Её лицо ничего не выражало, но Донован заметил, как побелели её костяшки.              Лилиана, наблюдающая из-за осветительной стойки, одними губами прошептала:              — Ого. Это было нечто.              Фаина, уже у дверей, задержалась на мгновение, глядя Франческо вслед. Потом перевела взгляд на Эстеру, на Донована, на Лилиану, прижавшуюся к стойке, — и покачала головой. Вздохнула и вышла в коридор, оставляя за собой только шорох шагов и тихое: «Пять минут, Фран. Не больше».              На площадке после перерыва царит привычная суета: осветители крутят софиты, рабочие тащат декорации, костюмерша снова ругается с пиротехником из-за того, что его дым портит ткань. Франческо сидит на своём стуле, вполуха слушает Фаину, которая что-то говорит про смету, и одновременно правит сценарий — на полях снова распускаются иероглифы.              — …и если мы не уложимся в бюджет, Олег Адамович снимет половину ночных сцен, — заканчивает Фаина.              — Не снимет, — бурчит Франческо, не поднимая головы. — Он хочет премию, а премию дают за хит, а хит без ночных сцен не получится. Всё просчитано.              — Ты так уверен?              — Я так надеюсь. Разница есть.              Фаина вздыхает и уходит к звукорежиссёру. Франческо остаётся один — если не считать десятка существ, которые снуют туда-сюда, но кого это волнует. Он уже почти возвращается в свою привычную полудрёму-полурабочее состояние, когда краем глаза улавливает движение у входа. Чёрная машина — длинная, лакированная, из тех, что паркуются у ресторанов и административных зданий. Из неё выходит мужчина в полосатом пиджаке и жёлтых очках.              Александр Верницкий.              Франческо узнаёт его сразу. По осанке, по тому, как он поправляет галстук, оглядывая площадку с видом ревизора, по микрофону, который достаёт из кармана — маленькому, но явно работающему. Рядом с ним выходит Станислав с камерой. Он снова и снова откидывает пшеничные волосы в сторону. Ещё откуда-то появляется высокая статная девушка с каштаново-красными волосами в чёрном платье, которое оголяет ноги благодаря шнуровке. В ухе у неё виднеется магический наушник, около рта — микрофон, в который она периодически говорит слова согласия или отрицания.              — Твою ж… — выдыхает Франческо.              Он вскакивает, едва не опрокидывает стул. Хватает сценарий, очки, сумку — всё, что попадается под руку, — и мечется, как загнанный зверь.              — Так меня нет! — рявкает он Фаине, которая как раз возвращается с кружкой цикория.              — Что?              — Меня нет! Не видели, не знаете, уехал, заболел, умер! — Франческо уже пятится к декорациям, где на заднем плане висит фальшивая кирпичная стена с нишей. — Поняла?              — Франческо…              — Поняла?!              Фаина только качает головой, а Франческо уже ныряет в нишу, задвигает за собой фанерную панель, замирает, прижав уши к голове. В нише пахнет краской и сыростью. Щель между панелями едва заметна — если не знать, не найдёшь. Он слышит, как за спиной затихают шаги, как Фаина, выдержав паузу, спокойно идёт навстречу гостю.              — Здравствуйте, вы к кому? — голос её звучит ровно, буднично.              Верницкий уже почти подходит к центру площадки. Он двигается медленно, рассматривая всё с таким видом, будто собирается купить это барахло с молотка. Станислав снимает всё вокруг, периодически наводя фокус на отдельные детали: реквизит, актёров, клубок проводов.              — К Франческо Легранту. Мы не предупреждали, но… — он разводит руками, — возможность была, я решил не упускать.              — Франческо сейчас нет. Он уехал по срочному делу.              — Ах, какая жалость. — Верницкий снимает очки, протирает их, водружает обратно. — А я так надеялся взять интервью. Мы ведь старые знакомые. Можно сказать, друзья.              — Вы? С Франческо? — голос Фаины остаётся бесстрастным, но в нём прорезается лёгкая нотка сомнения, почти иронии.              — Ну, может, не совсем друзья, но… творческое взаимопонимание. Я много лет слежу за его работой. Пишу о ней. Некоторые называют это критикой, я предпочитаю — диалог.              Фаина молчит. Верницкий выдерживает паузу, оглядывается, будто надеется заметить Франческо за какой-нибудь стойкой. Но видит только Лилиану, которая сидит на коробке у входа в павильон, закинув ногу на ногу, и с аппетитом жуёт шоколадный батончик. Она жуёт громко, с хрустом, и смотрит прямо на Верницкого.              — А это кто? — спрашивает он, чуть оживляясь. — Тоже актриса?              — Лилиана, — представляется она, не вставая. — Просто Лилиана. Но да, я актриса. Играю вторую главную роль.              Она откусывает ещё кусок, прожёвывает, не торопясь, и добавляет:              — Вы к Франческо? А он уехал. Говорил, в банк, что-то с деньгами. Вы ж знаете этих режиссёров — то денег нет, то их много, то надо срочно пересчитать.              Верницкий усмехается — снисходительно, как взрослый, которого ребёнок пытается развлечь анекдотом.              — В банк, значит. А вы, Лилиана, давно здесь работаете?              — С начала съёмок. — Она сминает обёртку, бросает в карман. — Вообще-то меня сюда по распределению отправили, из академии. Я на актёрском учусь, до этого на электрика, а тут такая практика — настоящие съёмки, настоящие провода. Мечта!              — Мечта, — повторяет Верницкий, и в голосе его скользит лёгкая насмешка. — А Франческо, кажется, человек непростой. Я слышал, у него и с актёрами, и с рабочими… как бы помягче… специфические отношения.              Лилиана наклоняет голову, делает вид, что задумалась.              — Специфические? — Она вздыхает. — Да он просто кричит. Но вы не подумайте, он не со зла. Это у него энергия такая, творческая. У нас в академии был профессор, тот вообще стул кидал. А Франческо только голосом. Так что даже везёт.              — И вы не обижаетесь?              — А чего обижаться? — Лилиана встаёт, отряхивает джинсы. — Он же дело говорит. Если провод плохо заземлил — всё, пожар. Если актёр плохо сыграл — всё, провал. У него просто совесть громкая.              Верницкий делает шаг ближе, суёт микрофон во внутренний карман пиджака.              — А вы, Лилиана, философ. Может, дадите интервью? Расскажете о работе, о съёмках? О том, как это — быть главной актрисой на площадке самого скандального режиссёра?              — Интервью? — Лилиана округляет глаза. — Мне? А что, можно? Я всегда мечтала о прессе. Вон, у меня даже причёска сегодня…              Она проводит рукой по непослушным кудрям, поправляет фенечку с божьей коровкой.              — Для интервью, — она понижает голос до заговорщицкого шёпота, — надо красиво сидеть. А тут коробки, провода, кругом пыль…              Она оглядывается, будто ищет место получше, и вдруг, сделав шаг в сторону, буквально заслоняет собой нишу, где притаился Франческо. Делает это естественно, будто так и надо.              — Может, пройдём в павильон? — предлагает она. — Там свет лучше, и фон интересный — верстак, инструменты. Я вам даже покажу, где у нас оголённые провода, конечно, для красоты. Вы ж любите детали?              Верницкий смотрит на неё, потом на павильон, потом снова на неё. В его взгляде на секунду мелькает что-то похожее на раздражение, но он быстро берёт себя в руки.              — В другой раз, — говорит он, доставая из другого кармана визитку. — Передайте Франческо, что я зайду ещё. Обязательно. И передайте… — он склоняет голову, улыбается той самой улыбкой, от которой у Вильгельма чешется шрам, — что я очень хочу продолжить наш диалог.              Лилиана берёт визитку двумя пальцами, вертит, будто разглядывая на просвет. Она тёмно-зелёная с золотым тиснением. Такие практически никто не носит. Как говорила Лилиана: «Визитки раздают либо секты, либо мафия».              — Передам. Только он теперь часто пропадает. То в банке, то у портного, то… — она машет рукой куда-то в сторону города, — в общем, вы его лучше заранее предупреждайте. Он ведь стеснительный. Как ребёнок.              — Стеснительный, — повторяет Верницкий, и что-то в его голосе дрожит — не то удивление, не то разочарование. — Что ж, до свидания, Лилиана. Будем на связи.              — Обязательно! — она машет ему вслед.              Верницкий садится в машину, дверь захлопывается с глухим, дорогим звуком. Автомобиль плавно выезжает за ворота.              Лилиана стоит секунду, глядя ему вслед, потом подходит к нише и негромко стучит по фанере.              — Вылезайте, господин режиссёр. Ваш поклонник уехал.              Фанерная панель со скрипом отъезжает. Франческо выбирается наружу — взъерошенный, с разодранным о колючую стену рукавом, в пыли. Очки сидят криво, уши всё ещё плотно прижаты к голове.              — Стеснительный, — шипит он, отряхиваясь. — Я стеснительный. Как ребёнок.              — А вы хотели, чтобы я ему правду сказала? — Лилиана протягивает ему визитку. — «Франческо сидит в фальшивой стене и трясётся, потому что боится журналистов»? Как говорится: «Волков бояться — в лес не ходить».              — Я не боюсь! — он выхватывает визитку, разрывает пополам, потом ещё раз, бросает обрывки в ближайшую коробку. — Я просто… избегаю. Это разные вещи.              — Конечно, — соглашается Лилиана, пряча улыбку. — Совсем разные.              Фаина, наблюдавшая за всем этим из-за осветительной стойки, качает головой и уходит проверять, не пора ли возобновлять съёмки.              Франческо поправляет очки, одёргивает рукав, приглаживает волосы.              — И откуда он узнал, что я здесь? — бормочет он.              — Может, навигатор показал, — пожимает плечами Лилиана. — Или звёзды сошлись. Вы же в гороскопы верите?              — Я в них не верю. Я их пишу.              Лилиана удивлённо поднимает бровь, но Франческо уже поворачивается к площадке, кричит:              — Всем по местам! Потеряли час, будем догонять! Сцену с поцелуем — через десять минут!              И идёт, на ходу вытаскивая сценарий и делая вид, что ничего не случилось.              Лилиана остаётся стоять, глядя ему вслед. Потом достаёт из кармана скомканную обёртку от шоколадки, расправляет её, находит на ней маленький кусочек фольги и бережно заворачивает в него один из обрывков визитки, который Франческо не заметил.              «Пригодится», — думает она и суёт свёрток в карман комбинезона.              Над площадкой снова зажигаются софиты. Верницкий уехал, но где-то там, за воротами, уже разворачивается его машина, и Лилиана почти уверена — он вернётся. Такие, как он, всегда возвращаются. А она будет ждать. Потому что, когда вернётся, у неё будет что ему сказать.