Акт 7
4 апреля 2026 г., 19:27
Эстера накрывает на стол, будто готовится к маленькому празднику. Вино разлито по хрустальным бокалам. На блюде — нарезка из колбасы и сыра, рядом виноград, персики, яблоки. Стол накрыт вязаной белой скатертью — той самой, которую достают только для особых случаев. Посередине горит свеча; воск кровавыми каплями стекает по канделябру. На сковороде шипят креветки с гребешками, масло потрескивает и разбрызгивается мелкими золотистыми каплями. Свет на кухне приглушён до интимного полумрака, подсветка у шкафчиков вместо привычного тёплого становится красной — скрывая, а не обнажая.
Сама Эстера — в чёрном платье с глубоким декольте, бёдра открывает шнуровка. На ногах — кружевные чулки, которые чуть слышно шуршат при каждом движении. Глаза подведены, губы покрыты стойкой кроваво-красной помадой, от шеи тянет клубничными духами — сладкими, терпкими, чуть удушливыми.
Братислав смотрит на это с усталостью. Он видел это не в первый и явно не в последний раз. Он всегда во время встреч Эстеры с очередной девушкой или парнем предпочитает находиться рядом. Боится за сестру. Причин много. Главная — случай с удушением. Он переводит взгляд на свечу, и память уносит его в тот вечер.
Клуб в центре города. Пахнет алкоголем, чем-то кислым — наверное, потом, — и опасностью. Эстера знакомится с парнем у стойки. Он в очках, рубашке и брюках — обманчивый образ интеллигента. Покупает ей коктейль, потом ещё один. Голова уже кружится. Братислав не пьёт — он наблюдает. Он вообще не хочет сюда идти, смотреть, как очередное существо становится одним из десятков партнёров на ночь. Но что-то внутри толкает, бьётся, рвётся наружу. Он видит блеск чужих глаз, хищную улыбку, которая появляется при взгляде на её горло. Братислав думает: вампир, хотя их не видели давно. Он ошибается.
Через десять минут Эстера ведёт парня в одну из комнат на втором этаже. Ряды дверей, скрип кроватей, прерывистые вздохи. Братислав молится про себя — Время, прости мне все прегрешения. Эстера заходит, и всё затихает. Он стоит у двери, как тень. Огромная, чёрная, угрюмая. Минута, две, три. Скрип кровати, шуршание простыней. Потом — ритмичные удары и хрипы. Жалобные. Братислав врывается в комнату быстрее, чем успевает подумать. Парень нависает над Эстерой, пальцы сжимают её горло. Лицо её синеет, макияж размазывается по щекам. Братислав скидывает мужчину на пол, едва сдерживая себя, чтобы не разбить тому лицо. Прижимает Эстеру к себе. Она тяжело дышит, дрожащими пальцами вцепляется в его рубашку — и плачет. Это первый и последний раз, когда он видит её слёзы. Горячие, они падают ему на шею, стекают за воротник.
Братислав моргает. Свеча на столе всё так же горит, воск капает на канделябр, застывая красными наплывами.
— Кто сегодня? — спрашивает он, не сильно горя желанием знать.
— Нира. Ты её знаешь. Она уже приходила, — спокойно отвечает Эстера, раскладывая по тарелкам картошку с креветками и салат. Пар поднимается от горячего, смешиваясь с запахом чеснока и лимона.
Братислав вскидывает бровь. Необычно слышать, чтобы Эстера кем-то интересовалась больше одного раза. Обычно — одна ночь, один партнёр. Они не повторяются, несмотря на красоту, ум или умения в постели. А тут — четвёртая встреча за месяц.
— Может, одумаешься? — тихо говорит он. — Время всё простит. У нас хорошие хронометры. Они выслушают тебя.
Эстера закатывает глаза, недовольно цокает.
— Братислав, сколько можно? Вера — это глупость. Каждая толкует о разном, но в сущности они одинаковы. Те же правила, те же догмы, те же слова на исповеди. Всё это — картинка, которую изначально неправильно нарисовали.
Она отрезает кусочек сыра, кладёт в рот, жуёт медленно, глядя на брата с вызовом. Братислав молчит. Свеча догорает, воск застывает красными наплывами на подсвечнике. Братислав опускает руки, смотрит на сестру устало, но без осуждения.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — наконец говорит он.
— Я и так счастлива, — отвечает Эстера. Пробует креветки, морщится. — Соли не хватает.
Она добавляет соль, выключает плиту. Братислав опирается спиной о стену, скрещивает руки на груди.
— Тогда зачем ты так настойчива с господином Франческо?
Эстера смотрит на него несколько секунд. В её глазах — ответ, который он знает, но боится произнести вслух. Братислав отводит взгляд.
— Мне он интересен, — говорит она, спокойно, почти лениво. — Красивый, богатый, утончённый. С характером. И чертовски сексуальный. — Она усмехается, хищно, одними уголками губ. — Я бы посмотрела, как эти пальцы перебирают не только листы сценария.
Братислав передёргивает плечами — не то от отвращения, не то от того, с каким холодным спокойствием она это произносит.
— Он тебя отшил, Эстера. Ему не интересно ничего, кроме работы. Разве это не очевидно?
— Это всё потому, что он был на нервах. — Она раскладывает еду по тарелкам, не глядя на брата. — Такие обычно больше всех нуждаются в близости. Просто не признаются в этом сами себе.
— Тебя послушаешь, так всем нужны плотские утехи.
Эстера наконец поворачивается к нему, протягивает тарелку.
— Ну кроме тебя, братец.
И легонько тычет его в нос. Братислав принимает тарелку, вздыхает. Не отвечает. Только качает головой — мол, что с тобой делать. Эстера уже откусывает креветку, жуёт, глядя в окно. В её глазах — не победа, не азарт. Просто спокойствие охотника, который знает, что добыча никуда не денется. Время есть. Она умеет ждать.
В дверь звонят. На пороге стоит эльфийка. Каштановые волосы спадают на одну сторону, висок выбрит. На ушах — типичные для эльфов клипсы. На горле — шрам от трахеотомии, тонкая белая линия, которая при каждом глотке чуть натягивается. Одета в рваные джинсы, худи и ботинки на высокой платформе; поверх накинуто пальто. Она входит осторожно, оглядывается — будто боится, что её выгонят. Эстера снимает с её плеч пальто, ведёт на кухню.
— Ты в прошлый раз говорила, что мечтаешь попробовать морепродукты, — Эстера торжественно открывает крышку сковороды. — Поэтому — рёбрышки и креветки.
Нира прижимает сложенные ладони ко рту, переводит светящиеся глаза с Эстеры на еду, с еды на Эстеру. Уши дёргаются — она тут же пытается пригладить их к голове.
— Не стоило, — растерянно говорит она. — Это же дорого.
Эстера уже усаживает её на стул, пододвигает тарелку. Посуда тихо звенит, нож скользит по керамике.
— Ничего. Смотри, как аппетитно пахнет.
Нира вдыхает, и внутри разливается тепло. От Эстеры пахнет апельсинами, лимоном и ледяной мятой — этот запах будоражит до самого нутра, заставляя сердце биться чаще. Странно, но клубничных духов, которые Эстера нанесла утром, Нира почти не чувствует. Или просто не хочет чувствовать. Она думает о себе редко, но сейчас, глядя, как Эстера раскладывает еду, не может не признать: она — простая человеческая женщина, чистокровная, без магии, без заострённых ушей, без особых примет. Уборкой занималась не от безысходности — просто любила чистоту. А ещё любила красивое. И уверенную в себе женщину напротив.
Эстера называет её Нирой — по имени, которое видит в паспорте. Для Ниры это имя звучит как ласка, тёплая, как поцелуй в бритый висок. Эстера — лучшее, что случилось в её жизни. Единственная, кто касается без отвращения. Нежная. Чувственная. И мешать этой жизни — будь то родственник, супруг или друг — совершенно незачем.
Нира медленно ест, запивая вином. Бокал звенит, лёд тает, звякая о стекло. Эстера смотрит на неё с затаённой нежностью — на дне глаз что-то томное, жадное, что делает зелень глубже. Она подносит бокал к губам, пьёт маленькими глотками, не оставляя следов на стекле. Музыка играет тихо, джазовая, с лёгкой грустинкой.
— Вкусно? — спрашивает Эстера.
Нира кивает, проглатывая, и улыбается — впервые за вечер, открыто, без страха.
— Очень.
Эстера тянется через стол, проводит пальцем по её щеке, убирает упавшую прядь. Палец скользит по коже, оставляя за собой дорожку тепла.
— Тогда ешь. Я наготовила много.
Нира ест медленно, наслаждаясь каждым куском, пьёт вино маленькими глотками. Эстера прекрасно знает, что после двух бокалов Нира пьянеет, так что ждать продолжения долго не придётся. Она осторожно проводит пальцем по её щеке, смахивая крошку. Нира смущается и слегка отводит взгляд в сторону.
Братислав ещё несколько секунд наблюдает за ними, потом молча уходит в свою комнату. Там становится на колени, переворачивает песочные часы и закрывает глаза — его вечерняя молитва начинается.
— Моя дорогая, как ты провела день? — Эстера поглаживает Ниру по щеке, спускается на шею.
Там она особенно осторожна. Кончики пальцев едва ощутимо касаются шрама — без отвращения, с особой любовью. Она поглаживает края, спускается к середине, осторожно надавливает. Нира вздыхает, чуть не роняя вилку.
— Будь осторожна, — Эстера накалывает на вилку креветку и протягивает её ко рту Ниры.
— Прости, — тихо говорит Нира, опуская уши. — День прошёл почти хорошо. Правда, на меня всю дорогу смотрел какой-то парень. То есть — на шрам. Было так неприятно.
— Дорогая, мы же договаривались: ты ни за что не извиняешься. — Эстера придвигается ближе, шепчет ей прямо в шею, оставляя лёгкие поцелуи. — Не обращай внимания на невежд. Ты прекрасна.
Нира закрывает глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло — не от вина, а от этих слов. От того, что ей наконец-то верят. Эстера оставляет ещё один поцелуй на ключице, чуть прикусывает кожу — не больно, со знанием дела. Потом отпускает, проводит языком по следу.
— Пошли продолжим наш вечер, — шепчет она на ухо, осторожно массируя кончики ушей.
Нира прижимается к ней, обвивает руками, вжимается всем телом. Уши дёргаются — это слишком чувствительно, слишком интимно. Эстера знает, что у Ниры каждую зиму от холода болят уши, поэтому достаёт баночку с тёплым маслом, осторожно втирает в розоватую кожу.
Перед глазами Ниры уже сверкают и летают звёзды. Ноги подрагивают, сердце выпрыгивает из груди, когда Эстера кладёт её на мягкую перину. Кровать у Эстеры всегда большая — с множеством подушек, чистым бельём, пахнущим лавандой и мятой. На полках — книги, статуэтки и десятки фотографий. То тут, то там висят магические свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. Плотные шторы закрыты, и солнечные блики не проникают, только мягкий свет ламп играет на коже и бархате покрывал. Дрожь прокатывается по телу, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Эстера целует её шею, спускается к груди. На коже остаются красные следы от помады. Нира старается не думать о том, что они могут значить, если повернуть их вертикально.
Эстере нравится оставлять эти следы — смотреть, как россыпь алых бутонов расцветает на чужой коже. В отличие от настоящих цветов, они не прорастают, только оставляют мягкий горячий след. Она мягко оттягивает каштановые кудри Ниры, погружается носом в них — пахнет пылью, апельсином и адреналином. Эстера улыбается, целует её в висок. Пальцы осторожно скользят ниже — гладят, массируют, не торопятся. Нира вжимается в неё, обнимает, оставляя на её спине красные полосы — как росчерки на холсте. Всхлипывает. Впервые за столько лет.
Эстера гладит её по щеке, мягко целует — чувствуя вкус вишнёвого ликёра и шоколада. Язык нетребовательно проводит по нижней губе и прячется. Она даёт время подумать. Чувствует, как тело Ниры дрожит, вжимается сильнее. Эстера не говорит глупых успокаивающих слов. Не просит быть громче или тише. Только изредка спрашивает: «Так лучше?» Не ускоряется, продолжает в том же темпе, и только когда Нира вжимается в неё особенно сильно, чуть увеличивает амплитуду. Потом не отстраняется — прижимает Ниру к себе, давая почувствовать, что это важно не только для неё. И только тогда отпускает. Снова целует в висок.
— Я здесь, — шепчет Эстера. — Ты не одна.
Нира выдыхает, утыкаясь лицом ей в плечо. Пальцы гладят шрам на груди Эстеры — теперь уже не боясь, не дрожа. Просто потому, что можно. В комнате тихо. Только свечи потрескивают да за стеной едва слышно, как Братислав переворачивает песочные часы — в который уже раз.
— Не хочешь мне помочь? — спрашивает спокойно Эстера, не настаивая.
Нира опускается вниз. Эстера зарывается пальцами в её волосы, нетребовательно. Ожидающе. Она массирует корни, надавливает на определённые точки, заставляя задыхаться. Горячее дыхание обдаёт то, что было без внимания всё это время — и Эстера роняет рваный вздох. Она впервые за вечер дышит тяжело, глубоко, стараясь получить как можно больше кислорода.
Нира скользит ниже, и Эстера, откинувшись на подушки, шепчет:
— Лизни, пожалуйста.
Голос её звучит ниже обычного, с хрипотцой, которая появляется только в моменты настоящего желания. Пальцы в волосах Ниры подрагивают, но не давят — только направляют, просят. Нира поднимает взгляд. В полумраке свечей лицо Эстеры кажется вырезанным из слоновой кости — только губы горят той же алой помадой, что оставила следы на её собственной коже.
Нира кивает, даже не думая отказывать. Сейчас она согласится на что угодно — на большее, на меньшее, на всё, что предложит Эстера. Проводит языком по нижней губе, всё ещё чувствуя привкус шоколада и возбуждение Эстеры, а потом скользит ниже. Медленно. Не потому что сомневается — потому что хочет запомнить каждый миг. Как напрягаются мышцы живота Эстеры под её ладонями. Как расширяются зрачки, когда она касается губами самого чувствительного места.
Эстера выгибается, и её бедро на мгновение прижимается к щеке Ниры — горячее, гладкое, живое.
— Да… — выдыхает Эстера, и это слово тонет в тихом треске свечей. — Так.
Пальцы сжимаются чуть сильнее, массируя за ушами, и Нира понимает — это подсказка. Знак, что не нужно торопиться. Что можно пробовать, ошибаться, учиться. Она проводит языком снова, медленнее, глубже, чувствуя, как чужие бёдра начинают мелко дрожать. Где-то за стеной снова переворачиваются песочные часы. Братислав, верный страж их вечера, даже не скрипнул дверью — просто ждёт, когда можно будет подать чай.
Эстера откидывает голову на подушки, и в свете лампы становится видно, как бьётся жилка на её шее. Нира прижимается лицом глубже, чувствуя себя так, будто нашла то, что искала всю жизнь, — не просто тело, а разрешение. Право быть здесь. Делать это. Пальцы Эстеры гладят её каштановые кудри, раз за разом повторяя один и тот же успокаивающий ритм. И когда Нира делает особенно удачное движение — то самое, от которого Эстера тихо и протяжно стонет, прикусив губу, — она шепчет:
— Так… останься здесь… не останавливайся…
Нира не останавливается.
Утро начинается привычно. Эстера никого не нащупывает рядом, кроме остывающей простыни. Она уже привыкла, что Нира слишком стесняется смотреть ей в глаза, поэтому всегда уходит рано. Эстера потягивается, чувствуя в теле сладкую истому, смешанную с привычной горечью пустой постели. За стеной Братислав уже заваривает чай — она слышит, как звякает крышка заварочного чайника.
Эстера закрывает глаза, вдыхая запах мяты. Нира вернётся. Они не договаривались. Но она знает. Такие, как Нира, всегда возвращаются — пока кто-то их не прогонит. А Эстера прогонять не собирается.
Она остаётся одна. Тишина в квартире не пуста — она звенит, как хорошо настроенная струна. У каждой вещи здесь есть имя, назначение и душа. Эстера проходит босиком по тёплому полу из светлого бамбука — от порога до спальни, не задевая углов. В её доме нет острых углов: только плавные линии, скруглённые стены, арки вместо дверей. Архитектор, который строил этот дом, знал толк в движении Ци.
Прихожая встречает зеркалом в резной оправе из ивы. Оно висит не напротив входной двери, а чуть сбоку — чтобы энергия, входя в дом, не вылетала обратно, а закручивалась, осматривалась, привыкала. Под зеркалом — низкая тумба из тёмного дуба, на ней — пиала с морской солью и сухими цветами бессмертника. Соль тянет на себя чужое, цветы хранят своё.
Гостиная — зона Металла и Земли. Диван низкий, на ножках-когтях, обтянут шершавым льном цвета выбеленной глины. На стенах — не картины, а барельефы: застывшие волны, спирали, уходящие в бесконечность. В углу, на высокой подставке из чёрного гранита, дремлет фонтан. Из него падает не вода, а светящаяся пыльца — с тихим звоном, и исчезает в чаше, не долетая до дна. Вода из небытия — для тех, кто устал от обычной. Напротив дивана, на противоположной стене, висит панно из кованого железа: дерево с корнями, уходящими в пол, и кроной, теряющейся в потолке. Это якорь — центр квартиры, откуда Ци расходится по комнатам, как кровь по сосудам. Эстера подходит, проводит пальцем по холодному металлу, поправляет маленькую фигурку дракона у корней. Дракон из зелёного нефрита, с глазами-рубинами — страж востока, хранитель утра.
Кухня — зона Огня и Дерева. Красная подсветка, которую Эстера включает только для Ниры, сейчас выключена. Вместо неё горят три свечи на подоконнике — в высоких подсвечниках из рогового камня. Плита чугунная, старая, но ухоженная, с лёгким запахом чугуна и жареного масла. Над ней висит пучок сушёной полыни и ветка рябины — не для красоты, а для защиты от неосторожного слова. Стол, покрытый вязаной скатертью, стоит не у стены, а в центре — чтобы еда собирала вокруг себя, а не пряталась. Эстера не ест в одиночестве у стены — это значит глотать одиночество.
Спальня — царство Инь и Воды. Кровать огромная, с балдахином из чёрного шёлка, расшитого серебряными звёздами. Под балдахином висят ловцы снов — не простые, а сплетённые из паутины светлячков. Они питаются кошмарами и выдыхают тишину. Простыни из крапивного шёлка, дышащие, прохладные. Подушек много — четырнадцать, по числу лунных циклов. Эстера спит на них, как на облаках, но каждое утро возвращает каждую на её место.
У изголовья, на стене, висит зеркало в форме полной луны. Оно не отражает — оно помнит. По ночам в нём проступают лица тех, кто лежал на этой кровати, и их желания. Эстера иногда вглядывается в него, проверяя, не прикипело ли к ней чужое. Пока — нет.
В углу спальни, на алтаре из розового кварца, стоят три вещи: кинжал с рукоятью из лунного камня — Металл, защита; раковина наутилуса — Вода, интуиция; сухой лист папоротника, залитый прозрачной смолой — Дерево, рост. Между ними тлеет палочка ладана — дым поднимается ровно, без завихрений. Баланс соблюдён.
Кабинет Братислава Эстера обходит стороной. Его комната заперта, и только оттуда иногда доносится звон песочных часов — равномерный, как сердцебиение. Она знает, что там — его мир, его порядок, его вера. И не трогает.
Она возвращается в гостиную, садится на льняной диван, поджав под себя ноги. Берёт с низкого столика нефритовый шарик, катает в ладонях — гладкий, холодный, тяжёлый. Внутри него мерцает жилка тёплого света. Это центр её квартиры — невидимый, но ощутимый. Точка, где все линии сходятся и расходятся, как лучи. Эстера закрывает глаза. Вдох — и энергия течёт по телу, от макушки до пят, не встречая преград. Она сама — часть этого дома, его пятый элемент, его душа, его острый угол, который она нарочно не сгладила.
Нира нарушает фэншуй. Она ставит чашку не на подставку, а на стол. Она закрывает дверь спальни, когда должна оставлять открытой. Она дышит не в такт. И всё равно Эстера каждый раз ждёт её звонка. Потому что хаос, если он свой, тоже может быть гармонией.
Она открывает глаза, улыбается своим мыслям и идёт заваривать чай. Братислав уже возится на кухне — слышится мягкое позвякивание ложек. Он не спрашивает, как прошла ночь. Он просто переворачивает песочные часы на столе и наливает ей мятного отвара. На стол ставит овсянку с голубикой и бутерброд с яйцом и авокадо.
Всё слишком правильно. Слишком идеально.
Эстера это раздражает, но она ничего не может сделать. Она живёт в квартире Братислава после того, как съехала от родителей. Поэтому приходится мириться с чужими правилами. Пока что.
— Спасибо, — говорит Эстера, принимая кружку. — Мы тебе не сильно мешали?
— Нет, — спокойно отвечает Братислав. — У меня хорошая звукоизоляция в комнате. Я ничего не слышал.
Он складывает руки на груди, закрывает глаза и шепчет молитву:
— Часы неумолимы, и я благодарен им. Каждая песчинка на своём месте — вверху или внизу. Эта еда — тоже песчинка. Она войдёт в меня, чтобы стать мной. А потом покинет меня, чтобы стать чем-то иным. Ничто не исчезает — только пересыпается. Я принимаю этот миг таким, какой он есть. Пусть он будет сладким, как мёд, терпким, как шиповник, и острым, как имбирь — потому что цикл не знает одного вкуса. Я открываю рот, и время входит в меня. Да свершится.
Он кланяется и принимается за еду — медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок. Эстера хмыкает и уставляется в свою тарелку. Овсянку она не любит. Но Братислав считает, что в организм должна попадать только чистая и полезная пища, и о вредном приходится только мечтать.
В комнате снова становится тихо. Только дым ладана поднимается к потолку, и где-то в спальне ловец снов лениво перебирает паутину, пережёвывая чей-то забытый страх.
— Ты на репетицию пойдёшь? — Эстера отставляет пустую кружку, наблюдая, как брат аккуратно выскребает остатки овсянки со дна тарелки.
— Да, конечно. — Братислав поднимает голову, и в его спокойных глазах мелькает что-то похожее на усталую снисходительность. — Только позже. У меня сегодня пробежка.
— Зачем? У тебя же выходной.
— Потому что кому-то из нас нужно следить за тем, чтобы ты снова не влезла в скандал с Франческо.
Он говорит ровно, будто констатирует погоду. Собирает тарелки, относит в раковину, включает воду. Посуда звякает мягко, без резких звуков — он вообще всё делает бесшумно, как тень.
Эстера вальяжно разваливается на стуле, откинув голову на спинку. Свет из окна падает на её лицо, подчёркивая усталую усмешку.
— Да ладно! Ты слишком плохого мнения обо мне.
— Я просто слишком хорошо тебя знаю. — Братислав выключает воду, вытирает руки о льняное полотенце, повешенное на ручку духовки. — Пожалуйста, давай сегодня без конфликтов и флирта. Господин Франческо и так на нервах последние дни, а тут ещё ты.
Эстера закатывает глаза — театрально, с лёгким вздохом, будто он попросил её остановить луну.
— Я постараюсь. Но ничего не обещаю.
Братислав только качает головой, берёт с подоконника ключи от своей комнаты и выходит в коридор. Его шаги затихают за дверью спальни — ровные, размеренные, как песок в часах. Эстера остаётся сидеть, глядя на струйку пара над раковиной. На губах застывает та самая улыбка — мягкая, опасная, обещающая. Она ждёт ещё минуту, потом встаёт, берёт со стула сценарий и выходит в коридор. У зеркала в прихожей останавливается. Волосы, как всегда ухоженные, блестят от лака. На губах — прозрачная помада, ресницы подчёркнуты тушью. Сегодня на ней снова мягкий свитер, светлые джинсы и очки. Прошлый опыт показал: дерзкие образы не привлекают внимания сценариста, а спокойные — вознаграждаются. Возможно, через пару репетиций он заметит и скажет что-то приятное. Но даже если нет — она не отступит.
Эстера накладывает терморегулирующие чары — к ним у неё предрасположенность с детства, поэтому усталости она почти не чувствует. На зеркале в тамбуре кто-то фломастером нарисовал спираль — символ церкви, которую они вчера осматривают. Эстера проводит по ней пальцем, стирает, и на секунду улыбка становится жёстче. Потом она поправляет воротник, открывает дверь и выходит на лестницу. Запах подъезда — сырость, табак, старая краска — ударяет в нос, но она не морщится.
***
Франческо сидит за стойкой и пьёт кофе. Напротив — Чарли, в форменной одежде: светло-жёлтый свитер, светло-коричневый передник. Он протирает стаканы. На деле они давно чистые, даже сверкают в свете гирлянд. Но в этом заведении главное не сама деятельность, а её имитация. Никаких телефонов — только работа, даже если это вынос мусора в пятый раз за час. Франческо выглядит уставшим: глаза красные, руки дрожат, уши нервно дёргаются. После вчерашнего, до самого раннего утра, он воспроизводит ритуал. Ему кажется, что он снова там, под Древом Голосов, хотя на самом деле он не ходит в лес — не может. Он сидит в своей пустой квартире, сжимая в ладони осколки разбитого колокольчика матери, и молчит. Воспоминание накатывает обрывками. На закате он идёт в лес — не в любой, а в тот, где растёт Древо Голосов. Это не магия, не дерево в привычном смысле. Старая, искривлённая берёза, ствол которой испещрён именами ушедших. Их вырезали поколениями, и кора затягивает буквы, превращая в морщины. Говорят, если приложить ухо к стволу, можно услышать шёпот — не слова, а дыхание тех, кто ушёл. Франческо помнит это дерево. Оно стоит на краю их родового участка, там, где лес встречается с полем. Раньше. До того, как его вычеркнули. В руках эльф несёт стеклянный колокольчик. Не купленный в лавке — выдутый вручную, в ночь полнолуния, пока мать читает заклинания над расплавленным песком. Внутри колокольчика застывает крошечный пузырёк воздуха — частичка дыхания того, кого поминают. Если колокольчик разбивается, душа теряет голос в мире живых. Он вешает колокольчик на ветку Древа Голосов, рядом с именами предков. Потом зажигает свечу из воска лунной пчелы — такие дают только в храме Лунных Ветвей, и у Франческо остаётся одна, последняя. Он не зажигал её три года. Боится, что свеча догорит до рассвета. Если это случится — значит, душа умершего не приняла поминовения. Значит, обида или вина живого тяжелее, чем любовь. Франческо знает, что его мать приняла бы. Но он не уверен, что сам достоин просить. Дальше — молчание. Не просто тишина, а обет не произносить ни звука от заката до первых птиц. Никаких слов, никакого шёпота, даже дыхание должно быть бесшумным. В это время эльфы верят, что граница между мирами истончается, и любой звук может спугнуть душу, которая пришла проститься. Франческо помнит, как сидит под Древом, прижавшись спиной к шершавой коре, и слушает, как ветер перебирает колокольчики — каждый звенит своим голосом. Голос матери он узнаёт всегда: чуть выше остальных, с лёгкой дрожью, будто она смеётся. — Выглядишь не очень, — говорит Чарли, пододвигая к Франческо ягодный пончик. На белой салфетке проступают жирные пятна. — Знаю. Вчера тридцать лет с того момента, как она умерла, — Франческо заламывает пальцы, отводит глаза в сторону. — Может, не стоило сегодня выходить на работу? Все бы поняли, — Чарли замечает, что Франческо даже не притронулся к чашке. Он достаёт из кармана лунные капли, добавляет пару в кофе. Жидкость шипит, растворяясь в тёмной гуще. Франческо лишь удручённо смотрит на него и одним глотком осушает — как шот водки. — Не поняли бы. Заказчику всё равно на меня и мои ритуалы. — Он звонил? — осторожно спрашивает Чарли. Франческо морщится, будто от горечи. — Нет. Отец до сих пор в трауре и обиде на меня. Он даже не пришёл к Древу. Скорее всего, он ненавидит меня за то, что я родился. Голос его срывается, но он не плачет. Только сжимает пустую чашку так, что костяшки белеют. Чарли обречённо качает головой, потом кладёт руку ему на плечо и грустно улыбается. — Как проходят съёмки? — переводит тему Чарли и под пристальным взглядом администратора снова принимается протирать стаканы. — Стабильно хаотично. — Франческо недовольно опирается на руки. — Приезжал этот проклятый Верницкий — чтоб его холера забрала. Чуть ткань не спалили, прожектор сломался, ещё и на актрису накричал. — Гнев — это грех, но ты был на нервах. Что случилось? — Эстера начала встревать в мои указания. А до этого проявляла активные знаки внимания: то коснётся плеча, то руку положит на плечо, то смотрит в упор. — Франческо возмущённо дёргает ухом. — Я ведь не такой! Я режиссёр, она актриса. Это не этично! Чарли на секунду замирает с тряпкой в руке, смотрит на Франческо, потом отворачивается и прячет усмешку. Ничего не говорит. Только снова начинает тереть стакан, и стекло звенит в его пальцах тонко, почти музыкально. Сейчас раннее утро. В кофейне никого нет, кроме Франческо. Ради этого разговора Чарли открыл заведение раньше обычного и взял дополнительные смены — это их утренний ритуал, когда Франческо в городе. В подсобке досыпает официантка Ира: автобусы ходят плохо, легче приехать заранее и подремать в углу на стульях. Музыкальный центр тихо играет фортепианную музыку с переливами скрипки и водной арфы. Франческо заказывает двойной эспрессо без сахара и ягодный пончик. Утром он никогда не ест — скорее всего, не может ничего в себя запихнуть. Но сегодня, вопреки привычке, тянется к десерту. Может, сказалась бессонная ночь. — Понимаю, — Чарли ставит перед ним чашку, и в его голосе проскальзывают странные собственнические нотки. — Но ты же не собираешься отвечать на её знаки? — Нет, конечно. С чего такие выводы? Я не нарушаю свои же правила, — Франческо чувствует себя так, будто оправдывается перед родителями. Чарли молча кивает, берёт тряпку и снова принимается тереть стакан. Франческо смотрит на его руки — длинные пальцы, обмотанные белой тканью, — и почему-то думает, что Чарли никогда не спрашивал его о личной жизни раньше. И что это странное чувство в груди совсем не похоже на обычную дружескую заботу. Но он отгоняет эту мысль, отпивает остывший кофе и смотрит в окно, где за серым стеклом медленно светает. — Фаина, благо, вчера взяла на себя последние часы смены, так что я смог немного отдохнуть перед ритуалом. Но я не спал последние три дня. Очень хочу спать, — Франческо делает ещё глоток кофе. — Скоро поспишь. Впереди выходные, — философски замечает Чарли. Потом, помедлив, добавляет: — И может, не стоило брать такую большую нагрузку после перерыва? Франческо сжимает чашку сильнее. Он не может сказать Чарли правду. Не может признаться, что никакого перерыва не было. Он соврал — всем, и Чарли в том числе, — будто отдыхал в Испании. На самом деле он снимал там сериал. Было хуже, чем здесь. Жаркий климат он переносит плохо: поднимается давление, из носа идёт кровь, растекается по губам и капает на землю. Желудок отказывается переваривать пищу — его выворачивает от одного вида и запаха. На третьи сутки Франческо попадает в больницу. Врач с умным видом рассказывает об адаптации и слабом желудке, прописывает микстуру, диету, через пару дней ставит на ноги. За это время он худеет на восемь килограмм — для его роста почти критично. Единственное, что радует, — работа. Актёры и съёмочная группа попадаются приятные. Он почти не нервничает, не бегает, не кричит. Внутри спокойно. Через месяц он даже может нормально поесть что-то кроме каши и пресной куриной грудки. Можно ли это назвать отдыхом? Франческо сам не знает. — Наверное, — говорит он вслух, возвращаясь в кофейню. — Но что поделать? Заказ слишком прибыльный, чтобы отказываться. Деньги лишними не бывают. Надо ремонт в квартире сделать, кладовку наконец разобрать, машину в ремонт отдать. Он устало зевает — кофе почти не помогает. — Планы у тебя как у глав Совета. — Больные? — уточняет Франческо. — Огромные, — Чарли кривится, но в его глазах мелькает что-то похожее на тревогу. Он смотрит на Франческо долгим взглядом, но ничего не спрашивает. Только забирает пустую чашку и уносит её за стойку, оставляя друга одного с его невысказанной правдой. Франческо достаёт из кошелька наличные, превышающие сумму в чеке, кладёт их на стойку и идёт в сторону выхода, чтобы поехать на съёмки. Ирина уже проснулась и вышла из подсобки. Она окидывает Франческо придирчивым взглядом и идёт к Чарли. «Возможно, когда-нибудь мне хватит сил это сказать, но точно не сегодня», — думает Франческо и под звон колокольчиков выходит.***
Утро. Город ещё не проснулся, только редкие машины шуршат шинами по мокрому асфальту. Донован идёт по знакомой улице, сжимая в кармане визитку сектанта. Он не выбросил её. Не потому, что верит. Просто… на всякий случай. Сегодня он даже выспался — впервые за долгое время. Никаких кошмаров, никакого прерывистого дыхания. Утром удаётся нормально поесть: макароны с сосисками и салат из помидоров с огурцом. Донован чувствует вкус еды — не пепел, не картон, а настоящий вкус. Каждый кусок он пережёвывает медленно, прислушиваясь к себе. Телевизор не включает — новости об убийствах, поджогах и больничных смертях только триггерят. Донован подходит к высокому потрёпанному зданию с символикой красного креста. Внутри — подъезд, выкрашенный в зелёно-белые тона. Железные ящики помяты, замки сломаны. Мусоропровод в углу запаян. Лестница в пыли, мелких камнях и бычках — хотя на стене висит объявление о штрафе за курение. Он поднимается на последний этаж, проходит сквозь металлическую дверь. За ней — небольшой коридор с несколькими дверями: одна ведёт к репетитору по английскому, другая — на маникюр, третья — к юристу. А самая дальняя, напротив железной двери, — к Джеймсу. Донован прикладывает ухо — тихо. Открывает. Кабинет Джеймса встречает его теплом и запахом сушёной мяты. Медузы в аквариуме всё так же пульсируют лиловым и серебристым, отбрасывая на стены подвижные тени. Донован садится в своё обычное кресло — бирюзовое, с белыми ручками, — и смотрит на свои руки. Шрамов не видно. Рукава натянуты до самых кончиков пальцев. Крылья за спиной он не прячет — после разговора с Рэджи и Лилианой он решает, что больше не будет их стыдиться. Но сейчас держит их сложенными, чтобы не задеть мебель. Джеймс разливает по чашкам облепиховый чай, ставит на столик вазочку с конфетами. Не торопится. Ждёт, пока Донован сам заговорит. — Я вчера был в кальянной, — наконец выдавливает Донован. Голос звучит глухо, будто сквозь вату. — С девушкой из съёмочной группы. Её зовут Лилиана. — Это хорошо, — мягко отзывается Джеймс. — Вы давно не были в компании. — Я… — Донован запинается, трёт предплечье через ткань. — Мне было не страшно. Почти. А потом пришёл какой-то эльф. Сказал, что видит, что у меня ПТСР. Дал визитку. Он достаёт из кармана плотный квадратик с золотой спиралью, кладёт на столик между ними. Джеймс берёт его, рассматривает, не меняя выражения лица. — «Братство света», — читает он вслух. — Я слышал о них. Вы собираетесь пойти? Донован молчит. Медузы в аквариуме пульсируют чуть быстрее. — Не знаю, — наконец говорит он. — Лилиана сказала, что ходила. Ей понравилось. Говорит, Наставник добрый. Джеймс аккуратно кладёт визитку на стол, отодвигает её на край. — Донован, вы должны понять: вы ищете покой. Или вы ищете того, кто скажет, что вы не виноваты? Воздух в комнате становится плотнее. Донован сглатывает, чувствуя, как кадык дёргается под тонкой кожей. Он прижимает крылья ближе к телу. Указательный палец выстукивает нервный ритм по чашке, прежде чем он делает глоток. Чай кисловатый, с нотками мяты и слегка горьковатый в конце. — Я… не знаю. — Это нормально. — Джеймс убирает руку с визитки. — Но запомните: если кто-то обещает полное очищение без вашего собственного участия — это не исцеление. Это зависимость. Только другая. Он откидывается на спинку кресла, и медузы за его спиной вдруг успокаиваются, замирают, будто прислушиваются. — Расскажите лучше о девушке. О Лилиане. Кажется, вам рядом с ней спокойнее. Донован смотрит на визитку, потом на Джеймса. Уголки его губ чуть заметно подрагивают. Щёки слегка краснеют — от чая и тепла в помещении. Он рад, что они закрыли эту неприятную тему. Слишком уж некомфортно она для него. — Она… смеётся. Громко. И всегда жуёт что-нибудь. Печенье, конфеты, яблоки. — Он замолкает, подбирая слова. — И она не боится моих шрамов. Даже не спрашивает о них. — Это важно, — кивает Джеймс. — Очень важно. За окном начинается новый день. Свет из узкой щели между шторами падает на пол жёлтой полосой, и в этой полосе пляшут пылинки. Донован смотрит на них и впервые за долгое время не пытается спрятать руки. — Ещё она меня всегда подбадривает и рассказывает истории из своей жизни. Иногда они мне кажутся очень грустными. Может, я слишком сентиментальный? — У вас высокая эмпатия, — спокойно говорит Джеймс, делая несколько пометок в блокноте. — Это не плохо и не хорошо. Это особенность. Да, иногда она мешает жить, но она же позволяет вам поддерживать других. Он откладывает ручку, смотрит на Донована внимательно, без давления. — Вы в прошлые разы рассказывали мне про господина Легранта. Что-то поменялось в ваших отношениях? — Да. Теперь он занимается со мной по вечерам. Гоняет по тексту. — Донован сжимает пальцы. — Я на него злюсь, мне хочется плакать от усталости, но я понимаю, что он делает это из лучших побуждений. Джеймс на несколько секунд поднимает взгляд к потолку, задумчиво стучит кончиком ручки по подбородку. — Вы можете попросить его о перерыве. Судя по вашим рассказам, он не изверг. Отпустит, а вы за это время наберётесь сил. — А если я боюсь, что что-то пойдёт не так? — голос Донована срывается. — Что он подумает, будто я ленюсь? Что накричит? Он обрывает сам себя, сжимает запястье второй руки. Крылья мелко дрожат. — Простите… — Вам не за что извиняться. — Джеймс делает пометку в блокноте. — Я добавлю вам анаприлин. Он поможет с физическими проявлениями тревоги — сердцебиением, дрожью, комом в горле. Антидепрессант пока оставим. Посмотрим, как пойдёт. Донован кивает, принимая рецепт. Прячет его в карман — отдельно от визитки. — И ещё, — Джеймс мягко улыбается. — Попробуйте в следующий раз, когда придёте, не прятать руки. Хотя бы на пять минут. Просто положите их на колени. Посмотрите, что будет. Донован смотрит на свои ладони, сжатые в замок. Потом медленно разжимает пальцы. Кладет руки на колени — открыто, без защиты. — Попробую, — шепчет он. Он выходит от Джеймса в коридор, спускается по лестнице, вдыхая запах пыли и табака. На улице достаёт визитку, смотрит на золотую спираль, потом прячет её обратно. «Может, схожу один раз, — думает он. — Просто посмотрю». Крылья за спиной чуть расправлены, ловят утренний ветер. Донован идёт к остановке и впервые за долгое время не пытается стать незаметным.***
Вечер. Кабинет Александра Верницкого утопает в полумраке, только торшер бросает жёлтый круг на дубовый стол. Александр сидит в кожаном кресле, в руке — бокал с виноградным соком, на лице — широкая улыбка. Кабинет — ода девяностым: плакаты рок-групп на стенах, стеллажи с магнитофонами, пластинками, диктофонами. Всё без пыли, подсвечено, подписано — как музейные экспонаты. Вместо штор на окне — нити с перьями, когтями и бусинами. На подоконнике растёт ядовито-фиолетовый гладиолус. Справа — хрустальная пепельница, в которой тлеет дорогая кубинская сигарета. Стол дубовый, прочный, с регулировкой высоты и подставкой для ног. На полках — фальшивые документы и записи разговоров. Настоящие хранятся в другом месте. Слева на стене висят портреты свиты Александра. Две главные картины — в центре: покупка первой радиостанции и встреча со Станиславом в Кривом Роге. На фоне — бесконечное поле, берёзы, трактор. Напротив, в тени, сидит информатор. Эбфи в длинном плаще, лицо скрыто капюшоном. Ничто не выдаёт напряжения. Эта игра происходит не в первый раз. Он в который раз думает о том, что глупо играть в правду, когда знаешь, что напротив тебя профессиональный лжец. Однако он всё равно приходит, потому что другого выбора нет. Либо склоняешь голову перед одним из покровителей, либо продолжаешь бесцельно барахтаться в болоте из лживой — или не очень — информации. — Что тебя на этот раз привело ко мне, золотце? — ласково спрашивает Александр, опираясь локтями на стол. — Мне надо знать ритуалы секты «Братство света», — голос у него низкий, хриплый. Он знает, что его снимают. Камера в шкафу, вторая — в рукаве, третья — у окна, четвёртая — в картине. Под столом крутятся катушки старого кассетного диктофона. Александр не доверяет цифре. Он стряхивает пепел, медленно затягивается. — Правила ты знаешь. Правда за правду, золотце. — Что ты хочешь услышать? — Я пока не придумал. — Александр улыбается ещё шире, откидывается на спинку кресла. — Но потом обязательно скажу. Тебе нужны все ритуалы, верно? Их три основных: «Исповедь-донос», «Малый огонь» и «Очищение кровью». Он делает паузу, щурится, будто смакует каждое слово. Потом поднимается, подходит к стеллажу, проводит пальцем по корешкам старых папок, находит нужную, вытаскивает. В ней — фотографии, распечатки, схемы. Всё это он получил от своего агента. Тот внедрился в секту, но вылазка закончилась плохо: агента пришлось отправить на лечение в другой город, приставить охрану — чтобы не убили и не запугали. Сейчас он лежит в психиатрической лечебнице за пределами страны, бьётся в судорогах и без конца повторяет: «Они придут. Они покарают». — Смотри. Александр бросает несколько снимков на стол. На них — люди в длинных рясах, стоящие на коленях перед алтарём со спиралью. Лица некоторых замазаны чёрным маркером. — Ритуал «Исповедь-донос». Новичок должен публично, перед всей общиной, рассказать о самых грязных тайнах своей жизни и своей семьи. Им внушают, что это «выжигает скверну». — Александр усмехается, садится обратно в кресло, закидывает ногу на ногу. — На деле это даёт секте компромат. Шантаж, давление, рычаги. Отказываешься или врёшь — избивают и запирают в карцере, пока не сломаешься. Эбфи молчит. Его пальцы, скрытые рукавами, сжимают подлокотники кресла. Потом он глубоко вздыхает, плечи опускаются, и он снова смотрит в глаза Александру. — Дальше, — Александр перебирает фотографии. — «Малый огонь». Переход на следующий уровень. Адепту наносят ритуальные ожоги раскалённым железом — в виде спирали, на груди или на спине. Считается, что это «выжигает связи с прошлым». Он протягивает информатору снимок: чья-то грудь с багровой, ещё не зажившей спиралью. Кожа вокруг воспалена, местами гноится. Эбфи смотрит на это несколько минут, чувствуя, как его собственные шрамы начинают ныть. Ему ставили такое же клеймо — правда, в более стерильных условиях. Но это не отменяет ужасной боли и дрожи, сотрясающей всё тело. — Ожоги не лечатся. Они должны гнить. Знак, что «грязь выходит». Выживают, — Александр затягивается, выпускает дым в потолок, — не все. Эбфи берёт фотографию, смотрит на неё, потом откладывает в сторону. Голос его становится ещё тише: — Третий? — О, третий — самый «душевный». Тимбилдинг по укреплению командного духа. Александр достаёт из папки ещё одну распечатку — текст с готическими буквами и схемой круга. — «Очищение кровью». Проводится еженедельно или ежемесячно. Адепты собираются в круг, выбирают «козла отпущения» — того, кто нарушил правила или просто вызвал подозрение. Он переворачивает лист. На обратной стороне — фотография: группа людей в рясах, в центре — скорчившийся на полу человек. Лица не видно, только окровавленная рубашка. — Его избивают всей группой. Ритуальное «изгнание демона». Может длиться часами. Если жертва умирает — тело сжигают, а пепел добавляют в напиток для остальных. — Александр улыбается той самой улыбкой — хищной, прилипчивой. — «Причастие пеплом». Круговая порука, золотце. Все становятся убийцами. И никто уже не выйдет. Эбфи медленно проводит пальцем по краю фотографии, не поднимая глаз. — Откуда у тебя это? — голос его звучит глухо. — У меня всё есть, — Александр вертит зажигалку в пальцах, не прикуривая. — Вопросы надо задавать другие. Например: кто эти люди? И где это происходит? Он смотрит на эбфи в упор, и на секунду его ласковая улыбка становится почти злой. — Но ты не спрашиваешь, золотце. Потому что я могу попросить у тебя взамен нечто неподъёмное. Кто знает, что я попрошу. Может, информацию про какую-нибудь медийную личность, например Франческо. А может, захочу побольше узнать, где у тебя закопаны трупы. Тишина. Только катушки диктофона тихо крутятся под столом, да за окном проезжает редкая машина. — Ладно, — Александр гасит сигарету, откидывается на спинку. — Твоя правда за мою правду. Я сказал. Теперь — ты. Когда понадобится, я напомню. А пока ответь на один вопрос. Он наклоняется вперёд, и свет торшера падает на его лицо, делая его похожим на череп. — Ты за этими убийствами стоишь? Эбфи молчит. Только крылья за спиной мелко дрожат. Он смотрит Александру в глаза — долго, не моргая. Потом медленно качает головой. — Нет. Александр усмехается, щёлкает зажигалкой, зажигает новую сигарету. — Посмотрим, золотце. Посмотрим.
