Corda nostra laudus est

Шелкопряд – Flёur

Сколько бы Се Лянь ни ломал голову над загадкой призрака, у него не получалось разговорить эту тварь. Запечатанный в горшке демон не отвечал на вопросы принца, не поддавался на уговоры или угрозы. Хуа Чэн тоже не смог вытащить ни слова из этой твари. Казалось, что призрак или искренне забавляется ситуацией, или им кто-то управляет. Связавшись с Линвэнь, Се Лянь не узнал ничего нового, но получил заверение, что по этому делу будет начато расследование. Никто на Небесах не встречал этого демона, в Призрачном Городе царила тишина, хотя любой слух расходился там молниеносно. Посланник Убывающей Луны прошерстил архивы Города, расспрашивая местную нечисть, однако отыскал мало полезного. Стоило отдать должное Посланнику Убывающей Луны – справляется со сбором и сортировкой информации он прекрасно. Хуа Чэн в последние несколько дней вел себя наглее обычного, не желая оставлять Се Ляня одного. Под этим напором принц легко сдавался, но все еще ощущал себя странно, когда рядом с ним постоянно кто-то был. Он успел отвыкнуть от этого чувства, тем более когда его гость ведет себя столь обходительно и помогает по хозяйству. Кто ж знал, что Князь Демонов действительно будет с удовольствием проводить время в этой лачуге! По небу лениво плелись серые облака, подгоняемые холодными ветрами. Приближалась поздняя осень, срывая пышные цветные кроны с величественных деревьев. Для обычных смертных уже было достаточно зябко вне дома, где постепенно загорались очаги, однако Се Лянь, даже лишенный проклятыми кангами божественных привилегий в виде отсутствия потребности во сне и пище, ощущал себя прекрасно. Почему-то в компании своего спутника принц чувствовал себя легко и непринужденно. – О чем гэгэ задумался? – протянул Хуа Чэн, лукаво сощурившись. Осознав, что произошло, Се Лянь отвел глаза, будто пойманный за чем-то неприличным. Принц и не заметил, что все время, что он провел в своих мыслях, он откровенно глазел на демона! Яркие алые одеяния неосознанно приковывали к себе взгляд, контрастируя с близящейся серостью. Конечно, разве можно не смотреть на столь выделяющегося Хуа Чэна? – Скажи, Саньлан, – прокашлялся Се Лянь, – насколько могущественным должен быть призрак, чтобы вытянуть воспоминания о событиях, произошедших восемьсот лет назад? – Достаточно, – хмуро ответил Хуа Чэн. – Обычные демоны, владеющие наваждением, создают простые иллюзии, зачастую несовершенные. На такие легкие уловки сложно поймать небожителя, будь он сколь угодно туп, – презрительно добавил он. – Для создания столь искусного морока нужно большое мастерство. Либо тварь невероятно талантлива, в чем я сомневаюсь, либо достаточно древняя. К тому же, синхронизировать морок между двумя бессмертными сложно. – Мог ли этот призрак быть свидетелем тех событий? – с опаской спросил принц. – Будь оно так, этой твари пришлось бы залечь на дно на многие столетия. Морочащие демоны – лакомый кусочек для заклинателей и небожителей. – Дворец Линвэнь не нашел упоминаний о таком призраке, – задумчиво протянул Се Лянь. – Даже подозрительных исчезновений небожителей за эти столетия не наблюдалось. Странная история… – Оставь это дело другим и не забивай голову, – простодушно отозвался Хуа Чэн. – Непривычно слышать это от тебя, – посмеялся принц, хитро улыбнувшись. – Гэгэ много на себя берет. Хуа Чэн постукивал по древку метлы, серьезно смотря на Се Ляня. Ему явно не нравилось, что принц ввязывается в странные истории с сильными демонами. Впрочем, ему ли возмущаться? – Гэгэ, – позвал Хуа Чэн. Се Лянь поднял взгляд на демона и заметил за ним сгущающиеся тучи. Холодный ветер пробирал до костей, и местные жители спешили загнать скот в стойло, да укрыться в своих жилищах. Мало кто горел желанием попасть под промозглый дождь. Стоило привыкнуть, что заканчиваются теплые деньки, однако в сердце все равно ютилась легкая тоска. Уже на пороге святилища принц услышал шаги, возвещавшие приближение к его ветхой лачуге нежданных гостей. Принц не стал бы отказывать в приеме, но интерес к его храму все еще был непривычным. За восемьсот лет Се Лянь успел позабыть каково быть настоятелем святилища, а уж тем более – богом! – Даочжан! – послышался звонкий детский голос. Обернувшись, принц заметил приближающихся братьев Чан. Младший поддерживал слепого брата, удерживая его на каждой неровности. Хоть Чан Лу и был меньше, физической силы у него было предостаточно. – Заходите быстрее! – скомандовал Се Лянь, завидев первые капли. Кивнув, Чан Лу ускорил шаг, все еще поддерживая брата. Чан Цзян тоже спешил, но неровности мешали его движениям, и он то и дело натыкался на камни и ветки. Видимо, за время, проведенное без зрения, он так и не адаптировался к аккуратной ходьбе. Впрочем, возможно ли привыкнуть к такому? Двое братьев ввалились в святилище, чуть не сбив Се Ляня с ног. Принц успел придержать их, спасая от падения, и решил попутно осмотреть своих гостей. Благо, видимых ран на них не было, и они не успели попасть под дождь, уже начавший набирать силу. Се Лянь облегченно выдохнул. – Вы проголодались? – мягко спросил принц, отпуская братьев. – Даочжан, не стоит, – начал отнекиваться Чан Цзян. – Если можно, мы бы не отказались, – тихо, но уверенно сказал Чан Лу, поглядывая на Хуа Чэна, как бы ища одобрение своих действий. Демон лишь приподнял бровь и направился к импровизированной кухне. Хуа Чэну не было нужды ждать просьбы Се Ляня – он понимал принца без слов. – Мы пришли не по делу, не беспокойтесь, даочжан, – сразу обозначил Чан Цзян, опустив голову. – Вы говорили, что можно воскурить благовония… – И вы пошли в такую погоду? – небрежно бросил Хуа Чэн. – Саньлан… – Простите, даочжан, я не смог удержать его, – виновато пролепетал Чан Лу. – Гэгэ бывает очень упрям… – Не упрямее тебя, – посмеялся Чан Цзян, потрепав макушку младшего. Чан Лу надул губы и отвернулся. – Все в порядке, – улыбнулся Се Лянь. – Я рад вас видеть, не нужно извиняться. Принц, в отличие от многих небожителей, не уставал проникаться к людям, но к детям он всегда питал некую слабость. Их непосредственность и легкость подкупали, и Се Лянь мог забавляться с местной детворой, если не имел других дел. Чаще он предпочитал смотреть на них со стороны, лишь изредка уберегая от неприятностей. Глядя на резвящихся детей, Се Лянь вспоминал свое детство в Сяньлэ, будни в монастыре Хуанцзи. Тогда все казалось таким простым и легким, будто каждый сколь угодно изматывающий день всегда закончится спелыми ягодами вишни и мягкой шелковой подушкой, в которой так приятно утопает голова… Будучи принцем, Се Лянь не познал и капли боли тех детей, которые ютились в убогих лачугах и тряслись от холода и голода в мерзлую зиму. Чего таить, даже жизнь Му Цина была для него далека, хотя подростковые годы они провели вместе. Люди никогда не были и не будут равными, а Се Лянь был так наивен и глуп, полагая, что со своим статусом сможет всех спасти… Интересно, как все же сложилась жизнь у того мальчишки? Взгляд почему-то зацепился за Чан Лу. Волосы цвета воронова крыла привычно прикрывали правый глаз, а видимый темный уголек смотрел на принца с бесконечным уважением. Действительно, он был похож на того мальчишку… Как же его звали? – Гэгэ, – позвал Хуа Чэн, кивая в сторону накрытого стола. Трапеза, по меркам этого бедного храма, намечалась грандиозная: на широком блюдце расположились паровые булочки, заботливо принесенные местными девицами этим утром; горячая рисовая каша, от которой еще шел мягкий пар, обволакивающий манящим запахом; свежие фрукты, отданные деревенскими в благодарность за помощь со сбором урожая; поджаренные мацутакэ, которые они не так давно собирали в далеком лесу, выискивая темные шляпки среди рыжей хвои и опавших подгнивающих листьев. Рядом в небольшом чайнике заваривались свежие чайные листья. С появлением Хуа Чэна в святилище подношения становились щедрее, и это даже немного смущало Се Ляня. Неудобно пользоваться его красотой в целях собственного пропитания! – Располагайтесь, – обратился к двум братьям Се Лянь. Казалось, Чан Цзян хотел было возразить, но урчание, исходящее из его живота, выдало его с головой. Смутившись, он все же занял свое место за столом. Чан Лу был подле него, помогая найти палочки и тарелку, да при этом не окунуться прямиком в кашу, испачкавшись. Младший брат рассказывал Чан Цзяну о кушаньях, которые им предложили, и хоть старший отнекивался от фруктов, Чан Лу, несмотря на его возражения, давал ему дольки свежих сладких яблок и подкладывал ягоды в кашу. Решив, что это неплохой момент для небольшой ответной услуги, Се Лянь подошел к Хуа Чэну. Демон явно скучал, выкладывая в своей тарелке улыбающуюся рожицу. – Саньлан, – с напускной уверенностью начал принц. – Что такое, гэгэ? – У тебя волосы растрепались, позволишь помочь тебе? Глаза демона выразили кратковременное удивление, но потом довольно сощурились, а уголки губ слегка приподнялись. Единственный раз, когда Се Лянь прикасался к его волосам, был проверкой сущности нового знакомого. Неожиданное предложение явно подняло настроение Хуа Чэну. Лишь бы демон не выдал что-то эдакое! – Конечно, гэгэ. Темные пряди легкими кудрями рассыпались по спине, оттеняя яркие одеяния, что краснее клена. Мягко проходясь гребнем по шелковым волосам, Се Лянь все сильнее тонул в текучих чернилах. Они завораживали, их так и хотелось пропустить сквозь пальцы, вдохнуть запах непослушных прядей, столь бесстыдно скручивающихся ближе к кончикам. Будучи ранее собранными в косу, волосы сохранили очертания прически, чуть пушась от расчесывания. Се Лянь не мог видеть выражение лица демона, однако отчего-то был уверен, что тот улыбается. По крайней мере, рожица на тарелке осталась той же и вглядывалась в принца двумя прищуренными яблочными дольками. Чан Лу, оторвавшийся от помощи брату, вглядывался в это действо. В его глазах заплясали чертята, и он обернулся к Чан Цзяну. – Гэгэ, у меня тоже волосы растрепались, – как можно невиннее произнес младший. В том, как это было произнесено, Се Ляню отчего-то померещились нотки поддразниваний Хуа Чэна… – У меня нет с собой гребня, – осадил его Чан Цзян, явно понимающий, чего именно от него ждет брат. Чан Лу повернулся к Се Ляню с умоляющим взглядом. Принц, заинтригованный такой переменой настроения, тотчас передал ему гребень, продолжив прочесывать темные кудри пальцами, утопающими в податливости и некоторой жесткости чернил. Если так подумать, в этой ситуации были и плюсы… – Ну гэгэ, – канючил Чан Лу, вложив в бледную ладонь одолженную вещицу. – Ладно, – сдался Чан Цзян. – Даочжан, можно на время занять циновку? Просьба была произнесена неуверенно, будто он ожидал, что вымаливает нечто непозволительное и обязательно будет наказан. Чан Цзян явно думал о том, сколь неприлично было бы в гостях расчесывать брата прямо за обеденным столом. Не сказать же ему, что этот столик для подношений был настолько универсальной мебелью, что для кого-то мог бы сойти и за кровать. Мало что могло задеть гордость этого видавшего виды стола, а уж тем более Се Ляня. Тот растерял ее много столетий назад. – Конечно, не беспокойся об этом. Гребень утопал в темных непослушных волосах, которые действительно требовали ухода в отличие от волос демона. Мягко расчесывая пряди, Чан Цзян стал напевать тихую песню на неизвестном принцу языке: – На алом закате я выйду в поля, Наслаждаясь песнью степей. Говорил ли я маку, как сильно скучал По дерзкой улыбке твоей? Чан Лу довольно прикрыл глаза, вслушиваясь в тихое пение. Се Лянь перебирал темные пряди, неспешно складывая их в косу. – Я прыгну на лошадь и вдаль поскачу, Отыщу тебе белый цветок. Говорил ли пиону, как сильно хочу Вновь услышать твой голосок? Хуа Чэн слегка откинул голову, наслаждаясь мелодией. У принца пронеслась мысль, что демон, вероятно, знает этот язык. – А мне скажут поля, чтобы бросил тебя И нашел другую жену. Говорил ли я полю, себя не щадя, Что тебя лишь в потемках ищу? Се Ляню показалось, что он слышит тихое подпевание Хуа Чэна. Показалось ли? – Пышный красный наряд и цветы в волосах Заставляют меня захмелеть. Говорил ли я небу, что день без тебя Для меня словно сотая плеть? Принц неспеша заканчивал плетение, не желая отрываться от этого медитативного занятия. Хуа Чэн чувствовал то же, когда расчесывал его? – Я скачу в чистом поле, считаю ворон, Ведь их перья как кудри твои. Говорил ли я солнцу, что не проживу И мгновенья без жгучей любви? Закончив собирать косу, Се Лянь аккуратно перевязал темные волосы красной лентой, оставляя узелок, напоминающий бабочку. Удовлетворенный своей работой, он аккуратно перекинул косу демону через левое плечо, как по обыкновению делал Хуа Чэн. – Я приеду во двор, постучу в твою дверь И увижу полет воробья. И скажу я тебе, как же сильно скучал И как сильно люблю я тебя. Последние слова песни, языка которой Се Лянь не знал, демон пропел чуть громче, хитро улыбнувшись принцу. Отчего-то Се Лянь смутился, будто Хуа Чэн сделал нечто постыдное. – Скажи, Чан Цзян, что это за песня? – поинтересовался принц. – Когда наша матушка была жива, она часто напевала эту песню, – начал юноша, грустно улыбаясь. – Я и не вспомню точное значение каждого слова, языка я практически не знаю. Матушка говорила, что этот говор давно утерян, и мне не стоит ему учиться. – Обычно матушка пела эту песню, когда расчесывала волосы, – продолжил Чан Лу. – Я почти не знал ее, лицо стерлось из моей памяти, но я хорошо помню ее пышные черные кудри. Когда она позволяла расчесать их, ее волосы превращались в пушистое одеяло, – с теплом добавил он, накручивая одну из выбившихся прядей. – Вы не помните, какого народа была ваша матушка? – спросил Се Лянь. – Если я не ошибаюсь, в нашем языке он зовется «юэчан», – ответил Чан Цзян, о чем-то задумавшись. – Думаю, это название придумали другие. – Весьма вероятно. Не раз Се Лянь сокрушался о том, что во время обучения пренебрегал языками, уделяя больше времени самосовершенствованию. Путешествуя по всей Поднебесной, принц успел овладеть несколькими языками на приличном уровне, и все же некоторые диалекты и письменность других народов давались ему с трудом. Однако, этих знаний хватало, чтобы осознать разницу в звуковой системе. – Свое название этот народ получил благодаря своим песням, – отозвался Хуа Чэн. Он сидел, подперев рукой голову и вглядываясь в принца. – Гэгэ хочет узнать о юэчанах? – Ты знаешь о них? – спросил Се Лянь скорее дежурно, чем с искренним удивлением. Стоило привыкнуть, что Князь Демонов осведомлен во многих вопросах. – Знаю, – улыбнулся Хуа Чэн, начиная свой рассказ. – Ныне представителей этого народа осталось мало, а язык почти утерян. От них остались лишь песни… Легенда гласит, что много столетий назад юэчане пришли из далеких западных земель. Будучи уроженцами бескрайних степей, они вели кочевой образ жизни, путешествуя по всему миру. Главным их спутником был ветер, развевающий пышные кудри и лошадиные гривы, а верным другом – песни, сопровождавшие каждый привал шумного народа. Собственной земли они не имели и совершенно не заботились об этом, гуляя и радуясь каждому прожитому дню. Однажды в их степи пришла жуткая засуха, погубившая всю растительность и заморившая жаждой не одну сотню людей. В поисках лучшей жизни юэчане отправились на восток, по пути понеся большие потери. Несмотря на болезни и жажду, они не прекращали вечерами собираться вместе, заводя песни и танцуя. Юэчане считали, что хорошая песня способна исцелить любой недуг, и хворающие даже на последнем издыхании подпевали знакомым мотивам, не теряя жизнерадостного блеска глаз. Продолжительное путешествие завело странников в Центральную Равнину. Изможденные долгой дорогой и болезнями юэчане осели близ одного княжества. Никто из них ранее не возделывал землю, и вместо обычного крестьянского труда, те выбрали привычные для себя занятия. Дети и юноши пасли скот, мужчины уходили на охоту, а девушки выбирались в город, давая представления и развлекая публику чудесными неизвестными местным жителям танцами. Дикая краса юэчанок привлекала и пугала городских, многие стали звать их ведьмами и обвинять в ворожбе. Не раз девицы, отвергнутые своими возлюбленными, кидали в юэчанок камни, желая прогнать чужеземок. Ни один камень, ни одно обвинение не заставляло девушек потерять своей грации и блеска темных, словно уголь, глаз. Но были среди юэчан те, кого ненавидели особенно сильно… Периодически у юэчан рождались дети с теми же темными, как смоль, волосами и красными, словно два ярчайших рубина, глазами. Считалось, что такие дети благословлены с рождения, и им всегда будет сопутствовать удача, но людей, не привыкших видеть столь странное явление, пугали красноглазые чужеземцы. Их окликали проклятыми и приносящими несчастья, а часто и вовсе забивали до смерти. Вскоре таких детей стали прятать, давая им работу подальше от чужих глаз. Кто-то присматривал за домом, другие помогали пасти скот, но многие юноши и девушки предпочли уходить в леса, охотясь на дичь. Желая обезопасить своих сородичей, они сделали только хуже – в городе расползлась молва о демонах, блуждающих в лесах и сводящих с ума каждого зашедшего на их территорию. Говорили, что один взгляд испепеляющих алых глаз делал жертву своим заложником, и демон мог творить с ней что вздумается. Все неурожаи, похищения и зверские убийства вешали на красноглазых отродий, которые так удобно подвернулись нечистым на руку людям. Никто и не искал правды – страх перед чужеземцами, по ночам поющими на странном неизвестном языке, был сильнее любых пересуд. Доподлинно неизвестно, с чего началась открытая вражда. Одни утверждали, что юэчане забрели на земли одного из видных чиновников, перебив всю дичь в округе. Другие говорили, что красноглазая демоница приворожила наследника престола и сбежала с ним в далекие края, породив династический кризис. Третьи кричали о юэчанском любителе разбивать юные девичьи сердца, который обесчестил дочь знатного вельможи, после чего та, не выдержав позора, покончила с собой. Известно одно – городские дошли до точки кипения. В одну ночь вспыхнули сотни юэчанских пристанищ, а глухая тишина разверзлась чудовищными криками и лязгом оружия. Местные не учли, что чужеземцы славились не только своими песнями и танцами, но и прекрасным владением оружием. Вооружившись саблями, юэчане встали на защиту своего дома и семей. Степи окропили кровавые реки, вой матерей над истерзанными трупами своих детей сотрясал воздух. Привычная радость погасла в темных глазах, радужки налились кровью и праведным гневом, направленным на убийц и разорителей их домов. Красноглазые демоны бились до последней капли крови, желая унести с собой в могилу как можно больше врагов. Песни, что раньше согревали их души, обернулись воинственным кличем, каждое слово сквозило болью по потерянному дому и погибших сородичах. Даже дети, еще неокрепшие и еле державшие в руках оружие, хватали старые сабли и храбро отбивались от беспощадных воинов. Пусть истерзанные души питал гнев, но числом они уступали городским, желающим избавить свои земли от ненавистной нечисти. Сопротивление продлилось недолго, и вскоре немногие выжившие были вынуждены бежать как можно дальше, спасая свои семьи и собственные шкуры. Каждый из них дал другим немое обещание скрываться, пока подбитые вороньи крылья не окрепнут, чтобы вновь продолжить свой вольный полет. Юэчане направились в разные стороны, не желая более сталкиваться с ненавистью к большой общине. В одних землях они приживались и даже заступали на службу, впечатляя местных генералов своим воинским мастерством. В других – странных чужеземцев гнали, боялись связываться с красноглазыми отродьями. Былая гордость гасла с каждым годом, вынуждая принять правила жестокой, несправедливой игры. Истерзанные выжившие в той кровавой бойне не стали учить новые поколения своему языку и культуре, опасаясь накликать беду на потомков. Не осталось ни шумных гуляний, ни внутренней свободы, что у них отобрали. Лишь тихие песни, не замолкающие в вольном сердце, звучали за закрытыми дверями, подальше от посторонних ушей. С невыносимыми душевными муками матери бросали детей, родившихся с красными глазами, оставляя их на произвол беспощадной судьбы. Их гордость, их символ удачи обратился чудовищным проклятием, предрекающим неминуемую гибель всей немногочисленной общины. – Юэчане не имели собственной письменности, не видели нужды передавать свои истории. В летописях их упоминают разве что мельком, – закончил свой рассказ Хуа Чэн. – Думаю, тех, кто ныне владеет их языком, можно пересчитать по пальцам. – Гэгэ столько всего знает, – восхитился Чан Лу. – Не будь среди юэчан красноглазых, они смогли бы избежать столь печальной участи? – спросил Чан Цзян, поджав губы. – Не думаю, – с тоской заметил Се Лянь. – Люди всегда найдут повод прицепиться к чужакам. Многие народы и культуры исчезают – к сожалению, это неизбежно. – И все же они подлили масло в огонь, – будто не слыша принца, продолжил сокрушаться юноша. – Не будь красноглазых… – Гэгэ, – твердо сказал Чан Лу, положив руку тому на плечо, которое начало сотрясаться мелкой дрожью. – Пожалуйста, не думай об этом… В этот момент Се Лянь понял, что братьев не преследовала никакая нечисть, а заклинатели лишь обманывали мальчишек, стремящихся избавиться от проклятия. Люди боялись Чан Цзяна по другой причине… У него были красные глаза. – Чан Цзян, ты знаешь лишь одну песню? – аккуратно спросил принц, пока его сердце разрывалось от боли. Разве кто-либо заслуживает гонений за то, что он не выбирал, что дано ему от рождения? – У других я помню лишь общие мотивы, – с горечью признал юноша. – Эту песню я слышал чаще всего, вот и запомнил… – Попробуй напеть мотив, – вдруг сказал Хуа Чэн, покручивая палочки. Чан Цзян задумался, а после начал напевать. Тихое мычание начало вырисовываться в музыкальный рисунок. Внимательно вслушивающийся в это Хуа Чэн еще раз прокрутил палочки, а потом неожиданно для всех подхватил мотив. – Хочу обратиться в ветер И ладоней твоих касаться, Нежно сдувая пепел С твоего больного запястья. Чан Лу завороженно смотрел на демона, впитывая каждое слово на родном, но таком далеком языке. Чан Цзян удивился, но не прекратил тихое завывание. Нижняя часть повязки начала намокать. – Шепотом сброшеных листьев Щекотать твои мерзлые уши. Проносясь среди тысячи улиц, Твое пение тихое слушать. Бархатный голос Хуа Чэна обволакивал, и Се Лянь не мог отвести глаз от демона. Тот принял расслабленную позу и прикрыл веки, будто погружаясь во что-то свое, нечто давно забытое… – Заглядывать в темные очи И видеть твое наваждение. От твоей прекрасной улыбки Не могу сдержать наслаждение. Чан Лу медленно покачивался из стороны в сторону в такт тягучей мелодии. Мальчишка не замечал, как по его щекам катились горячие слезы. – Я проклят чарующим ядом – Терзают меня эти чувства. Я видел в глазах твоих слабость И тени на грани безумства. Поза Хуа Чэна стала чуть напряженнее, а голос едва уловимо дрогнул, но он не прекратил свое пение. – Я хотел бы сорвать все оковы, Только чтобы с тобою остаться, Но в клетке запертый ворон Не знает тепла твоих пальцев. Легкая тоска витала в воздухе, но никто не стремился прервать мелодию. Се Лянь чувствовал в эти мгновения нечто сокровенное, что должно было остаться лишь в этом святилище. У принца не осталось сомнений, что Хуа Чэн был потомком юэчан – пел он словно на родном языке. – Если будет судьба благосклонна, Я увижу твои очертания. Не забуду безлунные ночи И мое тебе обещание. На последних словах демон открыл глаза, не отводя взгляда от Се Ляня, будто фраза, которую принц не мог понять, была адресована лишь ему. Се Лянь тонул в темных угольках, а тело налилось странным теплом. Ему казалось, что он приоткрыл новую грань Хуа Чэна. Его посвятили в нечто личное. Ему доверились. Темные глаза Чан Лу были полны слез, Се Лянь заметил в них тоску по чему-то утраченному. За считанные мгновенья мальчик преодолел расстояние между циновкой и столом, со всей силы влетев в грудь демона и сжимая его в крепких объятиях. Хуа Чэн дернулся, но не отстранился, удивленно глядя на Чан Лу, а потом перевел растерянный взгляд на Се Ляня. Принц пожал плечами и улыбнулся. Се Лянь прекрасно знал, что демон не любит прикосновений, но отчего-то он лишь застыл в той же позе, не обнимая в ответ, но и не отталкивая мальчишку. В этот момент Хуа Чэн казался особенно уязвимым. – Гэгэ, – подрагивающим голосом начал Чан Лу, – могу я когда-нибудь… вновь услышать эту песню? – Зависит от твоих тренировок, – холодно ответил Хуа Чэн, растеряв всякий задор. Очевидно, ему было неприятно находиться в такой ситуации. – Отцепись. От вида Алого Бедствия, наводящего ужас на все три мира, но проигрывающего схватку с прилипшим к нему вороненком, Се Лянь не смог сдержать тихий смех. Расскажи он небожителям об этой сцене, те бы лишь покрутили у виска и списали все на богатую фантазию Мусорного Бога. Сначала Хуа Чэн пытался мягко отстранить от себя Чан Лу, но тот не поддавался. Демон увеличил напор, но мальчишка лишь сильнее вжался в его торс. Вооружившись палочками для еды, Хуа Чэн стал тыкать ими плечи бесстыдника, и тот все же отцепился, но в то же мгновение взял со стола набор палочек, парируя нападение демона. Поколебавшись всего секунду, Хуа Чэн принял бой, и святилище наполнилось тихим, но остервенелым стуком импровизированных деревянных клинков. Да, Се Лянь хотел увидеть их тренировки, но он точно не это имел в виду! Во время очередного парирования Чан Лу точным и метким движением стащил «правый глаз» у улыбающейся рожицы, но его ликование не продлилось долго. За мгновение Хуа Чэн выхватил украденное и с довольным выражением лица отправил яблочную дольку в рот, обозначая свою неоспоримую победу. Се Лянь не знал, смеяться или плакать. – Не балуйтесь, – вздохнул принц, но на его лице цвела улыбка. Совершенно невыносимые демонята! Стерев рукавом выступившие слезы, Чан Цзян улыбнулся, хоть и не видел происходящей сцены. Се Ляню показалось, что юноше полегчало. – Простите за это, даочжан, – неловко пробормотал Чан Цзян. – Все в порядке, не извиняйся, – мягко ответил принц, положив руку тому на плечо. – Вы ведь хотели воскурить благовония? Вспомнив об изначальной цели своего визита, оба брата смутились. Мало того, что они тут устроили концерт, так еще и забылись, даже не узнав, какому божеству поклоняются в этом храме. Прихожане из них вышли никудышные. – А… – Здесь поклоняются Наследному Принцу Сяньлэ, – отозвался Се Лянь, позволяя братьям не озвучивать свой вопрос. – Наверняка вы не слышали о таком боге… – Мы знаем не так много богов, даочжан, – вздохнул Чан Цзян. – Боюсь, мы не знаем и десятой части… – Какое красивое божество! – вдруг воскликнул Чан Лу, обратив внимание на картину, которая все это время была на видном месте. Перед тем, как воскурить благовония, мальчишка в подробностях рассказал брату об изображении и своих впечатлениях от картины. Чан Цзян явно стеснялся своей слепоты и невозможности разделять впечатления с другими, а Чан Лу старательно рисовал в его голове образ из известных ему красок. Чем дольше младший описывал каждую деталь одеяния Бога Войны В Короне Из Цветов, тем более неловко ощущал себя принц. Сейчас он ни капли не похож на этого величественного воина, которого изобразил Хуа Чэн. Да, его внешность не изменилась, но отчего-то этот образ казался Се Ляню очень далеким, будто пришедшим из красивой легенды, а не его жизни. Знай братья историю этого божества, воскуривали бы они благовония столь жалкому небожителю? Услышав пожелание божества о том, что не нужно преклонять колени, братья встали напротив лика и сложили руки в молитвенном жесте. Никто из них не проронил ни слова, лишь мягкие улыбки сопровождали это действо. Когда небо прояснилось, а дождь перестал моросить по многострадальной крыше, братья поспешили покинуть обитель. Они и так позволили себе слишком много в этом обветшалом храме и не хотели злоупотреблять гостеприимством даоса. Се Лянь долго смотрел вслед удаляющимся фигурам. Принцу даже показалось, что они стали идти чуть увереннее, а их тела потеряли былую скованность, будто нечто тяжелое спало с их плеч, уступив место чему-то новому, неизвестному, но такому близкому… Заперев дверь, Се Лянь повернулся к Хуа Чэну, заботливо моющему посуду. Действительно, Князя Демонов в служанки отрядил! – Саньлан крайне талантлив, – заметил принц, подходя к демону. – Гэгэ мне льстит, – улыбнулся Хуа Чэн, повернувшись к принцу. – Что ты, Саньлан действительно прекрасно поет на родном языке, – как бы невзначай сказал Се Лянь, наблюдая за реакцией демона. Тот ни капли не удивился и лишь довольно сощурился. – Гэгэ очень умен. Принц хотел было сказать, что Хуа Чэн не очень-то и старался скрыть это, но промолчал. Демон слишком быстро закрывается, и Се Ляню не хотелось увеличивать пропасть между ними. – Ты говорил, что юэчане славились веселыми песнями, но эти мотивы показались мне печальными… – Песни, которые сопровождали некогда беззаботную и счастливую жизнь, ранят лишь сильнее, гэгэ так не думает? – спросил Хуа Чэн, опершись на столешницу. – Печальными мотивами они баюкали истерзанные души. Порой именно грусть способна исцелить глубокие раны. – Раньше я не думал о таком, но это имеет здравое зерно, – искренне заметил Се Лянь. – Пир не может длиться вечно, но и тоска уступает место радости, – беззаботно отозвался демон, пожав плечами. – И все же, я бы предпочел спокойствие. Се Лянь думал, что за эти столетия, то и дело проверявшие его на прочность, он стал неподвластен любым испытаниям судьбы, окреп достаточно, чтобы с поднятой головой пережить любое расставание, но сейчас с ужасом осознал, что он боится окончания этого пира. Он боится, что однажды Хуа Чэн уйдет. Будто прочитав мысли принца, демон покручивал конец косички, перевязанный красной лентой, которая складывалась в неровную, но очаровательную бабочку. – Гэгэ так и не ответил на мое предложение, – с напускной обидой проговорил Хуа Чэн, состроив обезоруживающе невинную мордашку. – Саньлан говорит про поход в Призрачный Город? – Верно. – Знаешь, Саньлан, у меня так удобно нет никаких дел на завтра, – посмеялся Се Лянь, пытаясь пародировать поддразнивания демона. – Боюсь заскучать. – Раз так, гэгэ обязан повеселиться, – улыбнулся Хуа Чэн, прищурившись. – Думаю, у меня есть парочка идей… Принц не сомневался во вкусах Князя Демонов, однако его не покидало дурное предчувствие…